Дважды твоя

Положение ухудшалось с неумолимой, чудовищной быстротой. Каждый час был отмечен новым проломом, новой кровавой жатвой. Раненые заполонили не только подвал, но и коридоры, двор, лестницы. Глухой, раздирающий душу треск прозвучал громче любого боевого клича. Главные ворота, уже изрешечённые, обугленные, с выдранными железными полосами, наконец не выдержали. Таран, окованный воронёной сталью, пробил в них зияющую дыру размером с телегу. Не сквозную ещё, но зловещий луч закатного света, пробившийся сквозь щепки и пыль, был словно взгляд самой смерти, заглянувшей внутрь крепости. Снаружи взревела тысяча глоток — это был рёв не людей, а хищной стаи, учуявшей слабину. — Где подмога, чёрт побери?! — прошипела Элоиз, вцепившись пальцами в край стены. Сквозь зубы, в которые, казалось, впилась вся горечь мира, она выдохнула: — Мы не продержимся! Проклятье! Стоявшая рядом Розалин с лицом, покрытым сажей, хрипло ответила: — Они придут, ваша светлость. Королева не бросит нас. — Где же она?! — в голосе Элоиз прозвучало отчаяние. Она обвела взглядом то, что осталось от её обороны. Картина была вырвана из апокалипсиса. Стены, некогда гладкие и грозные, теперь напоминали изуродованные челюсти гигантского зверя. Камни были выворочены ударами камнемётов, почернели от смоляных пожаров, залиты бурыми, липкими подтёками. На этих стенах не было живого места. Те, кто ещё мог стоять, стояли, прислонившись к зубцам или друг к другу. Даже те, кто до последнего прятался в подвалах — старухи, которых годы согнули в дугу, женщины с лицами, изрезанными морщинами страха, — теперь были здесь. Их пальцы, искорёженные артритом, с немыслимым усилием поднимали камни, кирпичи, обломки мебели и швыряли вниз, в ослепшую ярость. Даже маленькие дети, грязные и испуганные, молча, как муравьи, тащили к лестницам корзины с последними стрелами, передавая их наверх худым, дрожащим рукам. — Мы не выстоим, Розалин. Если не произойдёт чуда — мы не выстоим. Пора признать это. — Произнесла Элоиз. Она сделала паузу. — А ты знаешь, что будет, когда они войдут в замок. Элоиз знала: пленных не брали, не щадили никого, раненых добивали с особой жестокостью. Слабых и молодых ждала участь хуже смерти, долгая и унизительная, прежде чем наступит конец. Её взгляд упал на группу подростков, перевязывающих друг другу ожоги. — Где яд? — спросила Элоиз, и её голос показался ей чужим. — В потайном хранилище у старого колодца, — так же тихо ответила Розалин. — Я прикажу раздать детям, старикам и подросткам в подвалах. — Принеси мне один сосуд, — приказала Элоиз, не глядя на неё. — Для Саны… Я не позволю им прикоснуться к ней. — Поняла, Элоиз. — Розалин кивнула и, как тень, растворилась на лестнице, ведущей во внутренний двор. Элоиз осталась одна на краю стены. Она медленно обернулась, впитывая последний образ своего замка. «Замок падёт, — прошептала она. — Проклятье… Мы не выстоим». Башни, ещё утром гордо державшие штандарты, теперь дымились, на одной из них зияла огромная брешь. Внутренний двор, видимый сверху, был похож на окровавленный муравейник: повсюду были раненые, их было так много, что некому было даже оттащить тела убитых, которые грудами лежали вдоль стен. Воздух был наполнен криками, лязгом и далёким, но неумолимо приближающимся гулом вражеского войска, уже празднующего близкую победу у разбитых ворот. Спускаясь по шаткой лестнице, Элоиз отдавала последние приказы. — Перенесите самых тяжёлых раненых в часовню! — её голос, хриплый, но всё ещё твёрдый, резал суету. — Всех, кто не может держать оружие. «Если прорвутся, Розалин взорвёт часовню, — холодно и чётко стучала мысль в её воспалённом мозгу. — Порох в подвале под алтарём. Фитиль длинный. Я не дам им над ними глумиться».

***

Розалин бежала через внутренний двор, ставший преддверием ада. Она переступала через тела, иногда узнавая в окровавленных лицах своих солдат. Ни времени, ни сил на скорбь не осталось. Только на действие. Она нашла хранительницу ключей, убитую осколком камня у дверей в подвал, вытащила ключи из её окоченевшей руки и спустилась в сырую, тёмную кладовую у старого, засыпанного колодца. За потайной кирпичной кладкой хранился маленький железный ларчик. Внутри, на бархатной подушке, лежали маленькие глиняные сосуды — «Материнская Милость». Так называли этот яд, дарующий быструю и безболезненную смерть. Яд для чести. Для последнего выбора. Она схватила ларец и бросилась обратно. Найти Элоиз на стенах уже не удалось. Она метнулась к главному входу в замок и увидела её, спускающуюся с другой стороны. — Вот, — Розалин протянула ей один из сосудов. Её лицо было маской из пыли и усталости, но руки не дрожали. — Всё будет очень быстро. Без боли. Отдай ей. Элоиз взяла сосуд. — Где она? — тихо спросила Элоиз. — Я не видела её на стенах. — В главном зале. Она там была с теми, кто ещё мог хоть как-то держать оружие. Делала им быстрые перевязки и отправляла обратно на стены. — Хорошо… Хорошо, я пойду к ней. Отдам ей это. И вернусь на стену. — Элоиз взглянула на Розалин. — Яд — только самым уязвимым. Матерям с маленькими детьми. Подросткам. Молодым девушкам. Сисилии дай тоже. Объясни, что делать. Принять только тогда, когда враг уже войдёт в замок. Не раньше. Поняла? Элоиз кивнула, сжимая ларец. — А после того, как раздашь, — продолжила Розалин, и её голос стал тихим, — иди в часовню. Там будут наши раненые. Если они прорвутся и пойдут в сторону часовни… взорви её. Они… — Элоиз на миг зажмурилась, — они сотворят с беззащитными такое, что мгновенная смерть будет милостью. — Элоиз, — снова позвала её Розалин. И вдруг, нарушив все правила субординации, все неписаные законы их отношений, она сделала два быстрых шага вперёд и обняла её. Обхватила её в тяжёлых, пропахших дымом и кровью доспехах так крепко, как только могла. — Это была честь. Сражаться с вами плечом к плечу все эти годы. Служить вам. Защищать вас. Элоиз замерла на мгновение, ошеломлённая. Потом её руки медленно обняли Розалин в ответ. — Честь была быть под твоей защитой, Розалин, — прошептала она, и голос её наконец дрогнул, выдав всю немыслимую усталость и горечь. — Ты была не просто моей помощницей. Ты была щитом. И другом. Их объятие — первое и последнее — прервал оглушительный удар, от которого содрогнулась сама земля под ногами. Ещё один камень, выпущенный из катапульты, угодил в основание стены прямо над ними. Глыба древнего камня размером с лошадь с грохотом откололась и рухнула вниз, во двор. Она угодила прямо в группу женщин, которые тащили к лестнице корзину с камнями. Удар был страшным. Одна из них, девушка лет шестнадцати с двумя толстыми светлыми косами, даже не успела вскрикнуть. Камень ударил её по голове, раскроив череп с ужасающей лёгкостью, и девушка забилась в конвульсиях, прежде чем окончательно затихнуть. — Ступай в часовню, Розалин, защити наших раненых от пыток в руках врагов… — приказала Элоиз, и в её голосе снова была сталь. Сталь отчаяния. — А я… я в зал. К Сане. Они обменялись последним взглядом. Взглядом, в котором было всё: годы, битвы, молчаливая преданность и понимание, что это конец. Больше слов не было. Розалин кивнула, резко развернулась и побежала в часовню. Элоиз, сжимая в руке сосуд с «Материнской Милостью», шагнула в полумрак главного зала. Здесь, под высокими, почерневшими от копоти сводами, царила странная, сосредоточенная тишина, нарушаемая приглушённым гулом снаружи. И там, в центре, при свете нескольких коптящих факелов, Элоиз увидела её. Сана стояла, окружённая полутора десятками женщин и подростков — тех, кого ещё можно было хоть как-то поставить в строй, перевязывала им раны и отправляла на стены. Сана обернулась, услышав шаги, и её взгляд встретился со взглядом Элоиз. Герцогиня подошла, и десятки глаз уставших, испуганных женщин устремились на неё. «Как я скажу ей? — думала Элоиз, глядя в глаза девушки, ставшие такими взрослыми. — Как я предложу ей этот… выход?» Сердце её, уже окаменевшее от боли и потерь, сжалось в ледяной ком. Она сделала шаг вперёд.