Дважды твоя

Увидев Элоиз, входящую в зал, Сану охватило необъяснимое, холодное предчувствие. Герцогиня шла с непривычной медлительностью, тяжестью, как будто каждый шаг давался невероятным усилием. — Элоиз… — произнесла Сана, откладывая бинты. — Что случилось? Элоиз подошла, но не ответила сразу. Она встала рядом с Саной у длинного стола и обвела взглядом главный зал. Здесь, под сводами, почерневшими от копоти, собрались те, кого ещё можно было бросить в топку обороны: ополченки с перебинтованными головами, лучницы с дрожащими от усталости руками, служанки, сжимающие в белых от напряжения пальцах вилы и кухонные ножи. Все они смотрели на свою герцогиню, ища в её лице надежду. — Все, кто ещё способен держать оружие и стоять на ногах — немедленно на стены! В подвалах матери, дети и старики, защитите их! — голос Элоиз прозвучал громко, но в нём не было прежней огненной силы. Это был голос, высеченный из гранита отчаяния. Приказ был отдан. Никто не спорил, не задавал вопросов. Молча, с покорностью обречённых, женщины взяли протянутые Саной бинты, подхватили подруги, которые шатались, и потянулись к выходу. Шёпот, приглушённые всхлипы, скрип подошв по каменному полу — и вот зал опустел, оставив лишь несколько десятков самых тяжёлых раненых вдоль стен. Они лежали безмолвно или тихо стонали. Тишина, наступившая после ухода последней способной сражаться, была зловещей. Её нарушали далёкие крики атаки, редкие удары по воротам и тяжёлое, прерывистое дыхание умирающих. — Что случилось, Элоиз? — повторила Сана, и её голос сорвался, стал тонким, как натянутая струна. Она инстинктивно сделала шаг назад. Элоиз подошла ближе. Сана поморщилась, увидев в её взгляде что-то такое, отчего похолодела кровь. Она хотела сказать что-то, протестовать, не дать ей говорить с ней так, как будто они всё ещё те две женщины, которые любили друг друга в поместье. Но Элоиз подняла руку. И этот простой, властный жест заставил Сану замолчать и застыть на месте. — Милая… — начала Элоиз, и это ласковое слово прозвучало в каменной тишине зала странно и неуместно. — Мы проигрываем. Уже к ночи… они войдут в замок. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые. Сана покачала головой, отказываясь верить. — И ты только что… отправила раненых на стену? — воскликнула она, и в её голосе зазвенела первая нота отчаянного обвинения. — Ты посылаешь их на смерть! — Лучше пусть погибнут в бою, — голос Элоиз был ровным, — чем от рук захватчиков, когда те войдут в замок. Она замолчала, давая этим словам проникнуть в сознание. Потом добавила, глядя прямо в широко раскрытые глаза Саны: — Ты думаешь, они просто возьмут всех в плен? Отвезут в лагерь, накормят, перевяжут? Сана молчала, её губы дрожали. — Они будут пытать всех, кого схватят, — продолжила Элоиз, и каждое её слово было как удар молота по хрупкому стеклу. — Будут пытать, просто для потехи. А тех, кто помоложе и… покрасивее… — её взгляд на миг соскользнул с лица Саны, — изнасилуют. Снова и снова. Пока не надоест. А потом убьют. Остальных… в лучшем случае убьют сразу. В худшем… замучают до смерти. Когда в замок врываются разгорячённые, опьянённые кровью и победой солдаты, в человеке просыпается самое гадкое. Самое омерзительное. Поверь мне. Я видела это. Смерть — это милость по сравнению с тем, что они сделают. — Но… но королева… — выдохнула Сана, цепляясь за последнюю соломинку, её глаза наполнились слезами. — Она же… — Её нет, Сана, — перебила её Элоиз, и в этих двух словах рухнула последняя надежда. — Она не придёт. Ворота почти пробиты. Часть стен разрушена. У нас остались минуты. Часы, если повезёт. Сана всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Слёзы потекли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Ужас сковал её. Она смотрела на Элоиз, на её лицо, которое казалось вырезанным из тёмного, старого дерева — усталое и измождённое. — Что… что ты собираешься сделать? — прошептала она едва слышно. Вопрос повис в воздухе. Самый страшный вопрос. И вдруг всё сложилось в чудовищную, ясную картину. Её глаза округлились от ужаса, ещё более глубокого, чем перед лицом вражеского войска. — Ты… ты убьёшь меня? — вырвалось у неё, и это был уже не шёпот, а хриплый, надрывный звук. Элоиз вздрогнула, ее спокойствие на миг дало трещину, и в глазах мелькнула такая бездонная боль, что Сане стало не по себе. Медленно, с невероятным усилием, Элоиз разжала руку. На ее ладони лежал маленький сосуд. Она взяла сосуд, её пальцы, покрытые засохшей кровью и царапинами, были удивительно нежны и точны в этом движении. Она подошла к Сане вплотную, взяла её холодную, дрожащую руку и вложила в ладонь маленький сосуд. — Возьми, — сказала Элоиз, и её голос был хриплым. — Это последняя милость, которую я могу тебе предложить. Если они ворвутся… если услышишь, что наши пали… прими. Просто открой и выпей. Не бойся. Это будет быстро. Ты просто… уснёшь. Сана смотрела на сосуд, лежащий у неё на ладони. Он казался таким хрупким, таким незначительным. Она подняла взгляд на лицо Элоиз. На морщины у глаз, на шрам на щеке, на губы, сжатые в тонкую, жёсткую линию. На глаза, в которых бушевала целая вселенная боли, вины, отчаяния и… любви. Да, любви. Самой страшной и самой чистой в этот момент. Тишина в зале стала абсолютной. Даже раненые затихли, заворожённые этой сценой. — Что может быть хуже… — начала Сана, и её голос был чётким, будто она наконец пробилась сквозь панику к самой сути, — …чем то, что ты делала со мной? Элоиз закрыла глаза. Её веки дрогнули. Она стояла так несколько секунд, собираясь с силами, чтобы произнести самое трудное признание в своей жизни. — То, что они сделают… — она открыла глаза, и в них была такая бездонная, леденящая уверенность, что Сане стало страшно, — будет намного, хуже. Что было между нами… жестокость. Боль. Унижение, это исходило от… от искажённого чувства. От одержимости. От болезни души. Они же… — она сделала шаг ближе, и её шёпот был горячим и страшным, — они будут делать это с холодным, веселящимся сердцем. Не для обладания. Для забавы. Для уничтожения. Они разорвут тебя на части, Сана, и будут смеяться. Поверь мне. Я знаю, как тебе страшно. Я знаю, как это ужасно — делать такой выбор. Но так… так будет лучше. Ты… — голос её окончательно сорвался, — ты и так достаточно страдала. Я не позволю им добавить к твоим страданиям ещё и пытки. Прости меня. Прости за всё. И… прими это. Как моё последнее… моё последнее желание. Как мою последнюю попытку защитить тебя. Сана слушала, и слёзы текли по её лицу. Она посмотрела на флакон, потом на Элоиз. В её душе бушевала война: ужас, обида, ненависть, страх и что-то древнее и неподвластное логике. Она ненавидела Элоиз. Боялась её. Но в этот миг конца, стоя перед женщиной, которая предлагала ей смерть как избавление, она вдруг с абсолютной ясностью увидела её. Увидела не монстра, а сломленного человека, несущего неподъёмный груз вины и долга. Человека, который был готов взять на себя этот последний, страшный грех, лишь бы избавить её от худшего. И, к собственному удивлению, Сана кивнула. Медленно, едва заметно, девушка сжала флакон в ладони. А потом, позволив инстинкту, более древнему, чем вся их боль, взять верх, и она сделала шаг навстречу. Элоиз замерла, не веря своим глазам. А потом её руки осторожно и нежно обняли Сану. Она прижала её к своей груди, к холодному, металлу кирасы, под которой всё ещё билось измученное сердце. Сана не обнимала её в ответ. Она просто стояла, позволив себя держать, её лицо было прижато к плечу Элоиз, а в руке, зажатой между их телами, был тот самый сосуд. — Не бойся, милая, — прошептала Элоиз в её волосы, и её голос наконец размяк, наполнившись той нежностью, которую Сана не слышала со времён самых первых дней в поместье. — Я… я люблю тебя Сана…. Что бы ты ни думала. Что бы ты ни говорила. Даже если ты ненавидишь меня… я люблю тебя. Прости меня, прости за всё зло. Она чувствовала, как тело Саны содрогнулось от нового, тихого всхлипа. Они стояли так, в центре опустевшего зала, под сводами, которые вот-вот могли рухнуть, обнявшись в первый и последний раз как две женщины на краю пропасти. Это объятие длилось всего несколько секунд. Элоиз первая отстранилась, её лицо снова стало маской командира. Она бережно разжала пальцы Саны, указала на сосуд её ладони. — Спрячь. И помни — только в самый последний момент. Я… я должна вернуться на стены. Мой долг — быть там до конца. Сана кивнула, не в силах говорить. Она сунула сосуд в складки своего запачканного передника. Элоиз взглянула на неё ещё раз — долгим, прощальным взглядом, впитав в себя каждый штрих её лица, — затем резко развернулась и зашагала к выходу. Её шаги гулко отдавались в каменной тишине. Сана осталась стоять одна, посреди зала, сжимая "Материнскую Милость". Она смотрела на уходящую Элоиз, и понимала, что только что простилась навсегда. И в этой пронзительной, леденящей душу ясности не было уже ни страха, ни злости. Была только бесконечная, всепоглощающая печаль и странное, горькое облегчение от того, что хоть какой-то выбор у неё ещё оставался. Пусть и самый последний из всех возможных.