Дважды твоя

Элоиз приходила в себя медленно, преодолевая слои забытья, которые были густы, как придонный ил. Она не спала — она тонула. Тонула в тяжёлом небытии, где не было ни боли, ни звуков, только смутное ощущение падения в глубокий, тёмный колодец. Потом, откуда-то издалека, начинала пробиваться пульсация — боль в правом плече. Она пыталась собраться с силами, сделать простейшее — открыть веки, но они будто были залиты свинцом. Не хватало сил — не хватало самой воли к этому движению. Зачем? Проще остаться здесь, в этой тихой, чёрной воде, где нет ни осады, ни крови, ни ответственности. И она снова проваливалась вглубь. Цикл повторялся. Пульсация, попытка, откат. Но с каждым разом колодец становился мельче, а свет сверху — чуть различимее. И однажды, собрав всё своё упрямство, которое не оставило её даже на краю смерти, она заставила веки разомкнуться. Яркий, жгучий, нестерпимый солнечный свет ударил в глаза, ослепив её. Он был таким живым, таким наглым после долгой тьмы, что Элоиз хрипло застонала. Она инстинктивно зажмурилась, но образ — золотистые пылинки, танцующие в луче, — уже отпечатался на сетчатке. Это был не тусклый, запылённый свет из узких бойниц её спальни в башне. Это был широкий, полноводный поток, лившийся откуда-то сверху. — Элоиз? Голос. Он проник сквозь звон в ушах и густой туман в голове. Знакомый. До боли знакомый. Нежный и тревожный, он зацепился за крючок её сознания и потянул наверх. Она снова, с огромным трудом, приоткрыла глаза. Свет уже не резал так остро. Предметы вокруг плыли, расплывались, не желая складываться в понятные формы. Потолок. Белая побелка, на которой играли солнечные зайчики. Окно. Большое, с алыми стеклами по краям, пропускавшими тёплый свет. И над ней, наклонясь, силуэт. Тонкие плечи, светлые волосы, выбивающиеся из-под простой прически. Элоиз заставила мышцы глаз сфокусироваться, напрягла зрение, пока контуры не перестали двоиться. Сана. Девушка сидела на табурете у самой кровати. Лицо её было страшно худым, осунувшимся, с резко проступившими скулами и синевой под большими серыми глазами. На щеках лежали тёмные тени усталости, губы были бледными, потрескавшимися. Но в этих глазах, пристально вглядывающихся в неё, горела жизнь. Тревожная, испуганная, но жизнь. И в них не было пустоты, которая была там, в подвале, и той ледяной стены, что выросла между ними. Было просто… ожидание. — Сана… — это был не голос, а шёпот, выдох… выскобленный из самого горла — Милая… — Ты жива, Элоиз. И я тоже. Всё… всё кончилось. — Выдохнула Сана. Её губы задрожали, но она сжала их, стараясь сохранить спокойствие. Элоиз медленно перевела взгляд по комнате. Она лежала не в своей башне. Комната была просторной, светлой, с камином, в котором весело потрескивали дрова. Запах… не крови и дыма, а воска, чистого льна и слабого, горьковатого аромата лечебных трав. Лазарет. Гостевые покои в южном крыле, которые обычно отводили под лазарет… — Королева… — снова прошептала Элоиз, пытаясь собрать в кучу обрывки последних воспоминаний: крики, рог, синие плащи, падение в темноту. — В замке, — быстро, почти торопливо, сказала Сана, как будто боялась, что Элоиз снова ускользнёт. Она взяла с прикроватного столика кувшин, налила в глиняную чашку воды и осторожно, поддерживая голову Элоиз, поднесла к её губам. Прохладная влага обожгла пересохшее горло, но была райским нектаром. — Она успела. Её величество… её войска ударили мятежникам в тыл, когда те уже праздновали победу. Они были застигнуты врасплох. Элоиз сделала несколько глотков, откинулась на подушки, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой, но сознание теперь цеплялось за каждое слово. — Её армия разбила мятежников наголову, — продолжала Сана, её голос крепчал, в нём звучали отзвуки недавнего ликования, смешанные с глубочайшим облегчением. — Остатки бежали в беспорядке. Принцесса Марило… её схватили. Увезли в Чёрный Замок. Будет суд и публичная казнь. Элоиз слушала, и понемногу в её уставшем, израненном теле начало просыпаться что-то кроме боли. Тихое, едва уловимое тепло. Чувство… завершённости. — Элоиз, — Сана наклонилась ближе, её глаза сияли. — Сама королева Хелен пришла к тебе на помощь. Лично повела ударный отряд. Она… она была здесь, у твоей кровати, когда тебя только принесли. Сидела, пока лекари останавливали кровь. Говорила, что Валлар — столп короны. — Её величество… — Элоиз снова попыталась прошептать, но голос сорвался. Слёзы, горячие и неожиданные, подступили к глазам, застилая светлое лицо Саны. — Хелен… успела… я… я знала… что… она… не… бросит… нас… Каждое слово давалось ценой невероятного усилия. Она выдохнула их, и после этого в груди стало чуть легче, будто вынули огромный, острый камень, давивший все эти дни. — Сана… — она попыталась поднять руку. Движение было медленным и непослушным. Сана тут же накрыла её своей ладонью. Её пальцы были тонкими, прохладными, но хватка — твёрдой, уверенной. Она сжала руку Элоиз, и это простое прикосновение, лишённое теперь страха или отторжения, было важнее любых слов. — Я тут, Элоиз. Всё время тут, — сказала Сана, и её голос дрогнул. — Ты потеряла очень много крови. Лекарь говорила, что очнёшься — уже чудо. Тебе нужен покой. Только покой и сон. — Её величество… — снова начала Элоиз, её мысли пытались вернуться к долгу, к протоколу, к тому, что она должна встать, явиться, отчитаться… — Сейчас занимается своими делами в большом зале, — мягко, но настойчиво перебила её Сана. — Принимает донесения, отдаёт приказы. А ты, герцогиня, которая сейчас не способна даже голову с подушки поднять. И она это прекрасно понимает. Её первым приказом после победы было начать восстанавливать замок. Раненых — и кто выжил — перевозят в полевые лазареты. Организованы кухни. Люди наконец-то едят досыта. Её величество заботится о твоих подданных, Элоиз. Элоиз слушала, и какая-то невероятная тяжесть сползала с её души. Она не просто выполнила долг. Она спасла их. Всех этих людей, чьи крики доносились из подвала, чьи испуганные лица мелькали на стенах. Они будут жить. Благодаря королеве. Благодаря… ей. Она снова сжала, насколько могла, руку Саны и, глядя прямо в её глаза. — Розалин, Сисилия? — Все живы Элоиз, все хорошо, отдыхай. Розалин с Королевой, Сисилия с ранеными в лазарете, помогает… она… она цела. Слава Богине! — Живы… — Элоиз сделала паузу, собирая дыхание, а потом задала вопрос, который крутился у неё в голове с того самого мгновения в зале, когда она вложила Сане в руку сосуд с ядом. Вопрос, от которого теперь зависело всё. — Ты же… моя жена? Сана замерла. В её глазах промелькнула буря — воспоминания, боль, страх, тот самый сосуд в её переднике. Она опустила взгляд на их сплетённые руки, потом снова подняла его на Элоиз. И в этот раз в нём не было ни ледяной стены, ни ненависти. Была лишь глубокая, неизбывная усталость. — Ты… ты отдыхай, Элоиз, — наконец выдохнула она, и её голос был тихим. Она не ответила «да». Но и не сказала «нет». Она сказала то, что было самым важным прямо сейчас. — Спи. Набирайся сил. Я буду рядом. Я… никуда не уйду, пока ты не поправишься. И этого, в данный миг, под ласковыми лучами солнца, в тишине безопасной комнаты, после кошмара, который они пережили бок о бок, было достаточно. Элоиз кивнула, едва заметно. Её веки снова отяжелели. Но на этот раз это была не враждебная тьма, а мягкая, тёплая дрема, в которую её убаюкивал звук ровного дыхания Саны и нежное прикосновение её руки. Она была жива. Замок стоял. Королева пришла. А Сана… Сана была рядом. И пока это было так, можно было позволить себе просто уснуть.