антиномия

Если по счастливой или не особо случайности вы окажетесь в редакции «Mashine», если вдруг пройдёте мимо стола ассистента по имени Менерин, в кофейнике которого всегда для вас готов холодный и отвратительно-кислый на вкус кофе, а после присядете на обшарпанный, но вызывающий у главного редактора новостной газеты гордость диван, ведь это акцент всего офиса, то остерегайтесь — глаза тоже умеют обманывать. Когда я там оказался впервые, тщедушно очаровался обманчивой атмосферой этого места. Из-за этого всё началось. Знаю, неправильно винить в чём-то лишь только одно место, лишь одних конкретных людей, в деле, за которое я взялся и от которого меня отговаривали, не может быть виновен кто-то один. Это плод рук тех, кто управляет не просто массивами держав или фондами, это не творение сознания извращённых богатых ублюдков, это нечто хуже, потому что остаётся в тени до тех пор, пока кто-то не заметит, да и после тоже. Как опасность, лишь тихо-тихо ощущающаяся позади тебя и способная оказаться как игрой разума, так и настоящей проблемой, выпрыгнувшей на тебя со всей присущей страхам неожиданностью. Я знал и понял всё давно, но это не мешало мне ужаснуться. Ужаснуться и всё же попробовать шагнуть в эту пропасть, чтобы осветить хотя бы уголок правды. Мне хотелось предпринять даже беспомощную явно гарантированно обрубленную на корню попытку обличить мерзавцев. Говорят, моралисты слабы и уязвимы, говорят, что против многотонного локомотива системы невозможно бороться. Я тоже так считаю, но это не означает, будто стоит опускать руки. Борьба нужна, борьба необходима. Я познакомился с ним совершенно случайно. Его звали Генри, и он был крайне обходительным мужчиной средних лет. И это может, правда может походить на дешёвый роман с самой дальней полки в противной и рвущейся мягкой обложке, только не обманывайтесь подобно мне — этот кошмар навечно останется запечатлён в вашей душе. Генри представился как бизнесмен, что меня в корне не интересовало. Вежливо поздоровавшись с ним, я тут же забыл о его существовании. Но вот только он никогда не забывал о моём. Это не история о глупо попавшейся в ловушку мыши — совершенно точно нет. Генри не предлагал мне более достойную работу, нежели в маленькой газетёнке. Он даже не заигрывал со мною, не пробовал сделать своим любовником. Он сделал гораздо хуже. Он сломал то, что всегда работало исправно. Он надавил на то в моём журналистском рассудке, что, как он будучи умным и изобретательным преступником использовал, не смогло не отозваться. На справедливость идеалистического зерна характера, вечно пытающегося побороться с несправедливостью и слабостью угнетённых. Он кинул мне в лицо подсказку из темноты, чтобы заинтересовать и заманить в грубую, истязательную и изобретательную ловушку. Найдя на своём столе вырезку из газеты о пропавшем омеге, чьё тело по предварительным данным было обнаружено спустя пять лет после исчезновения, я заинтересовался. Это стало моим первым настоящим расследованием — я так горел поиском сенсации, способной показать мои истинные возможности, что не приметил ловко расставленных силков. Это было первой ступенью перед обрывом, что приготовили для меня. Точечно подводя меня к каждой детали, Генри изобразил заинтересованность в моей деятельности. Это стало флажком момента для обратного отсчёта. Я знал, что судьба была предрешена. Я захотел узнать, что могло произойти с убитым. И тогда я нашёл даркнет. Точнее, даркнет нашёл меня. Чимин захлопывает крышку ноутбука, больше не в силах смотреть видео-дневник. Он трёт глаза. Марк действительно вёл расследование относительно теневой стороны мира интернет-пользователей. И чем это обернулось? Кто такой Генри? Что произошло дальше? Терзаемый вопросами, Чимин не способен успокоиться настолько же, насколько не может продолжить смотреть в лицо Марку — слишком уж трудно разглядывать давно знакомые черты, слишком больно понимать, что чёртов дневник с изображением брата, постепенно меняющийся взгляд, худеющее лицо и эта несчитываемая обречённость во взгляде… Чимин не может больше. Он возводит взгляд в потолок. Успев просмотреть три записи видео-дневника, он может сделать вывод — в редакции Марк познакомился с мужчиной, который превратил его жизнь в настоящий ад. Из-за него Марк отдалился от семьи, от бывшего парня, от всех. Даже от себя самого. Точнее, не из-за таинственного Генри, а из-за мира, куда он завлёк Марка, готового идти по следу подобно Адской гончей. Однако на любого хищника найдётся что-то гораздо крупнее. Марк был хитрым, хватким, лисой, но и по его душу пришло нечто страшное. Он искал информацию о даркнете и наткнулся на некоторые вырезки, о которых начал рассказывать в третьем видео-дневнике, запись Чимин так и не смог досмотреть до конца. Их называли «Вектор». Они были настолько призрачными, насколько это вообще возможно в глобальной сети. Слава Господу за то, что Марк не сумел приложить видеозаписи. Но Чимину хватило с лихвой и описания того, что «Векторцы» делали с жертвами. В основном ими становились омеги и подростки возраста старших классов. Дальше желудок Чимина не выдержал даже благодаря вину и избавился от всего содержимого, и, кажется, от самого желудка тело омеги тоже избавилось. И что самое жуткое — Марк вознамерился провести параллели исчезновения омег, связывая их с «Вектором». Не используя даже статистику, приведённую в газетах и на сайтах в интернете, можно представить, сколько людей по всему миру исчезает ежедневно. Марк изучал её не один и даже не шесть месяцев. Он находил всё, что связано с «Вектором» или хотя бы смахивает на них и то, что делали с жертвами они. К сожалению Чимина и, вероятно, самого Марка, он отыскал ниточки. Это стало его концом. Чимин трёт предплечьем лицо, ощущая, как после выпитого на уже опустошённый желудок, тот начинает саднить и сводить в спазмах. Во рту чудится кислым привкус, слюна ощущается липкой. Может ли быть его преследователь — чёртов Хантер — примешан к теневой стороне жизни в интернете? Он ведь имеет, скорее всего, ко многим вещам доступ. Он беспрепятственно способен проникать в квартиру Чимина, он знает о его жизни слишком многое. И пусть имя его самого и даже имя лучшего друга — не настолько приватная информация и ту легко найти в социальных сетях, Чимину кажется, что Хантер никогда не покажет степени своей осведомлённости. Но пока ему всё ещё неизвестна конечная цель ублюдка. Это больше не кажется роком. Это больше не кажется взаимосвязанным. Марк залез в нечто крайне опасное, отчего волоски на чиминовом теле все без исключения встают дыбом. Он ведь не совал — до этого дня — во все эти тёмные дела носа, но Хантер всё же его отыскал. Нашёл какими-то мистическими путями, впился клещами и отпускать не намерен. Чимин правда пытается вести себя как обычно. Он списывает всё на защитные механизмы психики — своё отсутствие отвращения и нормальной человеческой реакции на то, что над ним фактически надругались уже несколько раз, вот только отчаянно не хочет признавать факт — он отличается от других людей. Прошерстив множество линий и потоков интернет пространства и найдя много статей профессионалов в области изучения проявлений человеческого страха, Чимин сомневается, что же из этого может походить на него. Это вроде и схоже с контрфобией — явлением или механизмом человеческого мозга, ищущим опасность, чтобы таким образом превратить это в плюс для себя, получая от страха удовольствие. Чимин не ищет страх сам. Он исключительно предвкушает его появление, в конце концов отказываясь контролировать ситуацию. Словно бы ему нравится, когда кто-то сознательно и хлёстко перехватывает над его судьбой бразды правления. Это вроде бы подходит под описание гибристофилии, но прежде Чимин не ощущал потребности в том, чтобы считать привлекательными «опасных» парней, способных причинить ему вред. Всё это было до Хантера. Он был обычным до Хантера. Ещё не встретившись с ним лично и впервые испугавшись того, что с ним могут что-то сделать, Чимин испытал дрожь внутри себя, а если быть точнее, поднимающуюся наружу из его живота и груди разрывную, как ударную волну разорвавшейся в воздухе гранаты, отбрасывающей всё прочее вдаль, оставляя лишь прогорклый пепел пустоты и вожделение. Желание погони — и не в главенствующей позиции. Чимин не может ассоциировать себя с той же газелью, убегающей от льва, нет, эта бедняга лишь пытается выжить. Чимин же ждёт, пока лев набросится на него, ждёт, пока когти застынут в опасной близости, чтобы потаять горячим, растопленным невероятной температурой шоколадом. И разум отрицает всё то, что происходит внутри, когда погоня начинается. Инстинкты не работают, здравость смысла теряет право голоса, и лишь оно — теплящееся внутри омеги нечто, работает на полную катушку. Бежать. Прятаться. Кричать. Извиваться. Но всё равно оказаться в ловушке. В той самой, когда когти опасно царапают по горлу, доставляя Чимину долю экстаза, но долю такую масштабную, что он, подобно героиновому наркоману, улыбается, скалится диким животным, готовым вспороть о когти свою глотку, да только насладиться этим чувством вновь. Его до дикости испугало то, что делал Хантер той ночью. Тот факт, что ублюдок имеет доступ к его телу, что он маргинал, спокойно угрожающий его спящему другу насилием — неважно какого плана, лишь бы получить Чимина и его покорность. Хантер садист, которому нравится, когда кто-то изгаляется, рыча и скалясь, но всё же подчиняется в конечном итоге. И Чимина возбуждает опускаться на колени перед больным на голову мужчиной, смотреть с яростью, с ненавистью в его тёмные глаза, ненавидеть его улыбку, но всё равно жаждать того, что с ним в конечном итоге сделают. Чимин никогда прежде ничего подобного не испытывал. И это сводит его с ума, доводя до точки невозврата простым вопросом, крутящимся на задворках рассудка: Что мне делать с этим дальше? Он плещет в лицо холодной водой, как только оказывается в ванной и склоняется над раковиной. А кожу холодит ощущением, что за ним снова наблюдают. Что стоит омеге выпрямиться и обернуться, как на его лице дёгтевым следом застынет карий взгляд и вот эта вот отпечатавшаяся на подкорке ухмылочка. И что самое ужасное — Чимин весь скручивается от этой мысли и перестаёт дышать не потому что ему, как обычным людям, становится жутко и холодные мурашки покусывают тело, а потому что становится страшно, и от страха этого начинает гореть желанием всё тело. Желанием убегать. Падать на колени, всё ещё тщетно сопротивляясь. Подчиняться и всё равно проигрывать, а после получать то, в чём так нуждается — награду за проигранную гонку. Не вспоротое горло, а чёртово удовольствие, блокирующее всякие аспекты морали, вкладываемые родителями сызмальства в симпатичную головку. Он мрачно смотрит на своё отражение, но за его спиной пустота — словно его охотник с улыбкой ждёт момента, когда Чимин расслабится насколько может, когда появление его окажется неизбежным и неожиданным, вырывая вскрики и ошарашенные взгляды округлённых глаз. Они играют. Хантер — с его сознанием. Чимин — с собственной выдержкой и способностью оценить ситуацию без нервного смешка. Чимин выключает свет и движется по квартире Марка в полной темноте. Самое страшное уже случилось с омегой — он перестал быть собой. И стал тем, кого бы стоило бояться.

×××

— Хантер, — доносится в наушнике голос партнёра, — на девять часов. — Я вижу, — тон не передаёт всего тлеющего раздражения. Да чтобы он согласился на уговоры Кортела взять с собой этого дилетанта. — Почему медлишь? Хантер отодвигается от прицела, к которому приникал всего секунду назад. Тёмная одежда едва уловимо шуршит по жёсткому покрытию плоской крыши невысокого здания комплекса, который арендуют несколько альф из акционерного общества большой корпорации, чтобы поиграть в теннис, изображая из себя кого-то, кем себя считают, но добраться до этих высот на деле не способны, как не способны муравьи летать. Ноги в тяжёлых ботинках уже скоро начнут затекать, и если этот ублюдок не умолкнет, Хантер застрелит его вместо цели. — Я советую тебе прикусить язык и заниматься тем, что у тебя выходит лучше всего — тупить в сторонке. — Хантер, мы на совместном здании… — блеет идиот на том конце связной волны его наушника. — И ты мешаешь мне его выполнить, — устало произносит альфа сквозь зубы, после чего встряхивает головой в попытке сбросить часть напряжения и разжать перенапряжённые сдавленные челюсти. Он слегка выдыхает с задержкой через нос. — Он уйдёт… — снова раздражающе доносится противный голос проклятого дилетанта, и Хантер, психанув, вытаскивает наушник, оставив ему место в кармане прямиком на крепкой заднице. Бицепсы альфы напрягаются, когда он снова приближается к прицелу, выхватывая на мушку нужного мужчину. Идеальный вдох, идеальная позиция. Прежде Хантер мог стрелять и без тишины, без полного сосредоточения, но только проклятый Олис его выбесил сегодня тем, что никак не мог успокоить своего ущемлённого эго внезапно обрадованного тем, что он будет навигировать лучшего киллера Нью-Йорка. Чёртов Кортел. Следующим объектом Хантера станет он сам, если этого дебила подпустит хоть на метр к нему. Задушит его же коротким членом, растянув до невозможности. Зелёный лазерный прицел лишь слегка кусает жертву, стоящую внизу. Хантер изгибается дикой пантерой, используя любимый финт — он стреляет так, что угол входа пули определяется исключительно неправильно. Полиция долго будет искать его следы с соседней крыши, когда он своих на этой-то не оставит. Нет даже хлопка — пуля с едва слышимым шепотком, схожим со свистом, вылетает из дула винтовки, мужчина внизу пошатывается и кулём падает на асфальт. Его белый визор пропитывается кровью, струйки брызжут в разные стороны, а Хантер удовлетворённо потягивается на крыше под аккомпанемент криков и просьб вызвать скорую. Совсем близок час, когда кровь скопится лужей под телом того мужчины, а плоть начнёт остывать. Хантер не выжидает, он по-пластунски аккуратно сползает с расстеленного под грудью брезента, оттягивает бафф с носа и рта, втягивая ночной воздух в горло, чтобы обожгло похлеще сигаретного дыма для курильщика, прежде чем соскользнуть в люк и скрыться, не оставив и следа. Там его уже застаёт телефонный звонок — альфа, выскальзывая из «рабочей» одежды, натягивает чёрную облегающую футболку, а после — красный бомбер — чем больше ты выделяешься, тем меньше в данной ситуации привлекаешь внимания, потому что человек, одетый на военный манер рядом с местом преступления, явно вызовет подозрения. Светлые джинсы облепливают мускулистые ноги, а кроссовки приятно ощущаются на ступнях. Хантер освобождает голову и лицо, встряхивает волнистыми волосами, после же, осмотрев свою одежду, цыкает и запихивает её в коробку с детскими игрушками на чьём-то чердаке. Вряд ли это в ближайшие месяцы тут отыщут, а он успеет избавиться после. Винтовку прячет за балкой перекрытия, тоже заберёт завтра, сейчас с ней не скрыться с глаз уже слышимых полицейских сирен. Он ловкой змеёй выскальзывает из чердачного окна, движется в тени, как можно ближе к стене по выступу кирпичной кладки, прежде чем хватается за пожарную лестницу соседствующего здания. Удачно взломанное окно становится ему секундным пристанищем — это подъезд, из которого, присвистывая и держа в зубах сигарету, он выходит спокойным вальяжным шагом, незаинтересованно оглядывается через плечо, уже знает, что творится возле здания теннисного клуба. У него иная цель. Она находится во многих и многих кварталах отсюда, и как может Хантер припомнить — сегодня работает смену в кофейне. А ему чертовски хочется выпить кофе до того, как Кортел позвонит ещё раз и выслушает всё, что о нём крутится в голове. И, если Лисичка сегодня улыбнётся своими сумасшедшими полными губами, Хантер немного смягчится.

×××

Щекотливое прикосновение к лодыжке свидетельствует не просто о таинственной заинтересованности — о страсти. О страсти в том тёмном понимании, когда сама таинственность перед тобой отступает прочь, лишь искоса наблюдая за тем, как ты сгораешь в агонии нужды коснуться. Самыми кончиками пальцев. А после они, подстёгиваемые самим Дьяволом извне, скользят чуть выше. Колени неприкрыты, бёдра тоже, лишь живот слегка накрыт уголком одеяла, а грудь размеренно приподнимается от каждого сделанного вдоха. Горячие, просто обжигающие кончики пальцев преступно скользят выше — по голени, ошпаривая чувствительную кожу контактом. Тело уже вибрирует, но мозг ещё не готов, и нега пробужденного организма отвечает темноте голодной страсти, смотрящей ещё более чёрными глазами откуда-то из глубины. Грудь приподнимается немного тяжелее. Дразнит. Как будто скользит перо и всё это может оказаться миражом. Дразнит, касаясь горячими губами кожи над коленом, чтобы дыхание стало на полтона глубже и на удар сердце быстрее, совсем на крошку, но этого хватит, чтобы горячность касания взбудоражила примерную и ровную температуру крови. Губы Чимина тяжело и сухо размыкаются. Хочется их облизнуть. А после кожу обжигает холодом и это так контрастно, что пробуждения мозга ждать не приходится — он мгновенно ассоциирует это с тем холодом, что уже касался кожи. С чёртовым ножом. Омега взбрыкивается, но не дёргает ногами — сонные, едва разлепленные глаза в свете бра, который забыли выключить, различают блеск стали. Над его бёдрами навис мужчина, кончик чьего ножа ласково, любовно оглаживает кусочек внутренней стороны бедра. Дыхание застывает, потому что его лицо остаётся почему-то в тени, несмотря на включенный свет. И лишь странным потусторонним светом вспыхивает шрам в уголке рта. — Доброй ночи. Ты снова забыл выключить свет. Слова и выдохи застревают в чиминовом горле, хотя он хочет закричать. Попросить о помощи, дать знать, что с ним не всё нормально, что он в опасности. Но что-то предательски сдавливает глотку, хотя его даже не пытаются душить. Вместо этого, вжимая плашмя холодный, но всё же нагревающийся о него нож в напрягшуюся ногу, горячие требовательные губы впиваются кусачим поцелуем в бедро. — Нет, — шёпотом разносится чиминов голос, и его слышат, но намеренно игнорируют. — Ты говоришь это так тихо, потому что не веришь в собственное отрицание или от того, что на самом деле не хочешь меня останавливать? — доносится хриплый, низкий голос идеального хищника. Чимин пытается облизать губы, но не получается — язык тоже пересох и прилип к нёбу. Тогда, облегчая или же усугубляя его старания, силуэт приближается к омеге, нависает массивом всей непоколебимой фигуры, чтобы, высунув собственный язык, влажно обогнуть чиминовы полные губы — уже подзажившие от царапин прошлого приключения самую малость, но ещё дающие о себе знать. Альфа облизывает его губы, вбирает в рот и посасывает, увлажняя своей слюной, и Чимин горит синим от подожжённого спирта собственной крови. Его уличили во вранье. Он не сможет оттолкнуть. Не сможет. Он хочет. Чтобы его принудили. Напугали до полусмерти. А после… взяли. Поставив раком и придавив голову тяжёлой ладонью к матрасу, до скулежа из едва приоткрывающихся губ и склеившейся в стонах глотке. И это лишь после того, как его чёртов рот вылизали. — Моя маленькая Лисица, — тянет издевательскими скачками вибраций чужой тембр, но Чимин всё ещё, несмотря на близость и свет, лица не может распознать. — Пора прекратить врать себе. — Нет, — всё ещё как-то уязвлённо шепчет Чимин и чудится себе восхитительно беспомощным под давлением всей грубой массы чужого тела. — О, ещё как да, — вторят ему, глубоко проникая языком между губ. Внизу тесно. Не только от прижатого к бёдрам тела, от того, как собственное ответными вибрациями трещит, взрываясь в микро ударах тока под кожей. Он хочет. Хочет его. Хочет грубо, раком, вжатым головой в матрас и совершенно, абсолютно, дерзко обезоруженным, хотя из оружия — подушка под головой, которой можно позорно удушиться. — Не люблю банальности, — льётся обжигающе, — так что давай без них. — Отличный способ вывести тебя из себя, — лишь шёпотом продолжает упрямствовать Чимин, изгибается, но не вырывается, а приникает ближе, будто бы в попытке усыпить бдительность. А его обхватывают только крепче, не дав обратно впитаться в кровать и растечься по простыне. Крепкая рука втискивает Чимина в чужое не менее горячее и крепкое тело, вторая — зажимает запястья без особого сопротивления над головой. — Тебе же нравится, что я иду за тобой по пятам. Ты всё ищешь, ищешь себе оправдание да только его нет и не было. Ты такой был всегда. Я лишь спустил тебя с поводка, Лисичка… Губы касаются изгиба шеи так, что хочется вскрикнуть, хотя его не кусали, нет, лишь сильно сжали кожу губами. Омега запрокидывает голову, когда его ноги раздвигают властным движением втиснутого меж них колена. Таз прижимается к тазу, и Чимин почти свистит воздухом сквозь стиснутые зубы, нож впивается в подушку возле головы, но омега даже не вздрагивает, лишь провожает белые вспорхнувшие в воздух и жёлтый тусклый свет перья. Нечем дышать. В животе тяжело — поясница почти онемела, а ноги кажутся слепленными из глины и не обожжёнными, не закреплёнными в форме, отчего отпечатки сжимающей их ладони остаются там с лёгкостью в мягкости кожи и мяса. Чимин горит. Изнутри. Как в чёртовом аду, ведь жар не сбавляет оборотов, только набирает их. Тяжело, влажно. То ли от языка на губах, бесцеремонно вталкивающегося в рот и заглушающего тихие звуки, то ли в трусах, прилипших к коже. От его рта наконец отлипают и сверкают издевательской усмешкой со шрамом в уголке губ, словно знают намного — намного больше о нём, чем способен поднять илом со дна Чимин. А после — шумный встревоженный вздох, распахнувшиеся глаза тут же улавливают невыключенный бра, футболка с декоративными дырками липнет к вспотевшей коже. А рядом, над ним и внутри него — никого. Он абсолютно один, обескураженный, а что самое главное и самое унизительное… Абсолютно мокрый. Бельё липко пристаёт к заднице, член выпирает под тканью, а ноги запутались в одеяле. Чимин — взбудораженный собственным извращённым сознанием и распластанный по постели на спине — вцепившись в подушку, лежит с раздвинутыми ногами и тяжело, почти надрывно дышит. — Чёрт… — едва-едва проговаривает он потолку в шоке. Сдвигает колени, подрагивающие от нагрянувшего ощущения внизу. — Блять, — стонет он, выгнувшись, потому что проклятый пугающий сон остановился, но его возбуждение — нет. Омега прикусывает большой палец, отпинывает одеяло и терпеть становится невыносимо. Испарина выступает на лбу, над верхней губой и на шее, когда он дёрганно, быстро, словно кто-то может его застать, скользит в трусы трясущейся рукой. Член почти болит от возбуждения, уголки заживающих губ саднит болью от натуги, с которой он прикусывает собственную руку, сдерживается, стягивает себя в стальной канат и всё же проигрывает. Но пальцы упрямо скользят дальше, ноги чуть расходятся в стороны, а бёдра сводит лёгкой судорогой, когда Чимин вскидывает пах выше, стоит подушечкам притронуться к влажному входу. Он проталкивает в себя пальцы почти агрессивно, словно наказывает взвившееся тело, и все равно мычит в прикушенную руку, всё равно закатывает глаза. Вводит пальцы по вторую фалангу — неглубоко, недостаточно грубо, не так, как в него их таранили в прошлый раз, когда он был против, но всё же недостаточно против. Смазка хлюпает, вынуждая буравить потолок до момента, пока глаза снова не закатятся, фрикции становятся суматошными, почти сбивающимися от усталости в запястье изредка, коленки разъезжаются от дрожи в стороны, а дышит омега прерывисто. Упирается пальцами ног в простыни и вытягивается, вздрагивает навстречу собственным пальцам, но этого всё ещё не хватает. Чимин никогда не кончал прежде так. Никогда, словно вот-вот умрёт. Он сдавливает пальцы внутри себя стенками, стискивает зажатую бёдрами руку, изгибается, а сперма брызжет на рваную домашнюю футболку со съехавшим воротом, обнажившим плечо. Он гортанно стонет, зажмурившись, глухо из-за закушенного большого пальца, но дико, потому что в ушах стоит шёпот змея, лица которого вспомнить так и не удаётся. Только шрам в уголке рта. И тот кажется сам по себе Чимину усмешкой, когда омега расплывается после оргазма на постели. Несколько секунд лежит с тарабанящим в груди сердцем, мокрый, липкий, пахнущий несдержанным возбуждением и яростью, слабо склеивает веки и слипшиеся ресницы от влаги, спонтанно выступившей в уголках глаз, пока гнев не взрывает его до основания. Чимин не хочет его. Не смеет хотеть. Он не… не удовлетворял себя только что после того, как чёртов альфа ему приснился и снова издевался, пугал, стискивал, мял и кусал. Нет. Нет, нет! Нетнетнетнет. Чимин сдавленно кричит, схватив подушку и уткнувшись в неё лицом, а после дубасит ею о край кровати, краснея, еле дыша, пока перья не разлетаются по комнате пологом белоснежного искусственного снега. Легче не становится, только опустошённее. Когда плечи опадают перед тем, как Чимин решит подняться, открытый ноутбук мигает незаметно чёрным глазом, вдруг на секунду интригующе покрасневшим и тут же уснувшим вновь.

×××

— Хэй, Земля вызывает Чимина! — доносится в ухо слишком громко, так, что омега вздрагивает и из его рук едва не выпадает миска супа. Винсент стоит рядом, уперев руки в бока и скептически приятеля разглядывая. Чимин же хлопает глазами, под которыми залегли тени от бессонной ночи, в которую он просмотрел с горем пополам ещё несколько видео Марка, датированных через несколько месяцев после записи первых. — Что с тобой? — На Винсенте красные спортивные брюки с большими карманами, ветровка в тон им и белая футболка с логотипом колледжа Святого Франциска, а поверх всего этого безобразия — черный синтетический фартук. Рукава чиминовой ветровки закатаны до локтей, точно такой же фартук прикрывает его серую просторную футболку и тёмные джинсы. В руках — половник и миска супа, его ждёт бездомный, стоящий за пределами стойки, на которой они расположили что-то вроде полевой кухни. Голубой фургон «Ангелов Северного Бруклина» стоит позади них, готовый к новой беготне. Так как они все ещё пробудут тут несколько часов, пока волонтёры-организаторы не отдадут указание ехать по домам, Чимин задумчиво обводит очертания Вильямбурской библиотеки, где они дислоцировались под эстакадой, а после снова вздрагивает, протягивая мужчине с трясущимися руками одноразовую миску, от которой исходит пар. Когда Винс, состоящий в волонтёрских отрядах Бруклина, предложил омеге помочь с раздачей еды, Чимин почему-то согласился. Он никогда не мнил себя альтруистом, хотя с жалостью относится к попавшим в затруднительную ситуацию людям, а тут… Быть может, Чимин наивно думает, что добрыми делами сумеет избавиться от мрака внутри. Небо темнеет над ним, Винс кажется немного то ли раздражённым, то ли обеспокоенным, и Чимин не имеет понятия, что должен ответит. — А что со мной? — хрипит он. С ночи, когда ему приснился Хантер, со следующего выходного, посвящённого просмотру дневника Марка, прошло не так много времени, и он ощущает себя прострационно загнанным в ловушку, из которой не существует ни выхода, ни спасения. — Ты потерянный. — Как-то жалобно смотрит приятель на Чимина, вмиг поджимающего губы. Не может же Чимин всё ему рассказать?.. — Я говорил с тобой о том, что завтра ужин с моей семьёй, но ты как будто в транс впал… Это всё из-за ноутбука, да? Джером говорил, что там что-то жуткое. — Винсент кажется человеком, который вот-вот заплачет от искреннего беспокойства за Чимина, и тому становится стыдно за своё поведение. — Я… — язык пересыхает и прилипает к нёбу. Так же как Чимин не может позволить себе рисковать Тэхёном, он абсолютно точно не способен подвергнуть Винса опасности. А тот определённо окажется под ударом, если будет знать о происходящем в его жизни. — Прости, Винс, — выдыхает Чимин, наполняя новую одноразовую посуду похлёбкой и с дрожащей улыбкой желая приятного аппетита очередному бездомному мужчине. — Я смотрел его видео-дневник. Винсент внимательно глядит на Чимина, не прекращая при этом работать и наполнять красные одноразовые стаканчики горячим кофе для желающих. Вот, кто действительно при всём своём характере и развязности, порой проскальзывающей в образе, альтруистичен. Винсент даже окончил христианский колледж, состоит в волонтёрстве и постоянно пытается всем помочь. Сможет ли он помочь Чимину с его внуренней темнотой? Сомнительно. — Видеть его, — понижается чиминов голос, — слышать его, ещё живым… — Прости, — шепчет Винс, виновато отводя глаза. — Нет, ты ни в чём не виноват. Мне всего лишь непросто. Ещё слишком мало времени минуло с его похорон. И слишком много осталось вопросов. — Чимин шмыгает носом, ведь не лжёт — Марк его болящая рана, не способная оставить равнодушным. Его смерть пробуждает слёзы, гнев, раздражение на несправедливость всего, что выпало на долю кузена, пусть отчасти Марк и сам может показаться виноватым в гибели. — Я просто не в состоянии перестать о нём думать. — Я понимаю твоё желание найти чёртовы ответы, — продолжает шёпотом говорить омега, вытерев руки и обернувшись к Чимину целиком, пока в его очереди нет людей, толпящихся не только у их стойки, но и у двух других у фургона тоже, — но тебе нужно отвлекаться, Чимин. Ты так можешь сойти с ума… — Руки Винсента опадают вдоль тела. Он правда за Чимина переживает, отчего грустная улыбка вспыхивает на губах. Чимин хмыкает и кивает. — Думаю, я смогу развеяться завтра на вашем семейном ужине, — уже более энергично проговаривает он и тянет уголки заживших губ в улыбке. Чимину бы хотелось, чтобы это не оказалось ложью. — Кстати, Кэмерон всё ещё не женат, — лукаво прищуривается Винс, заставляя Чимина вспыхнуть красными щеками. — И он очень сексуальный несмотря на то, что мой мерзкий старший брат. Не могу не оценивать этого говнюка объективно. Он хирург, — подмигивает Винсент, а Чимин внутренне холодеет. Последнее, о чём он может в данной ситуации думать — это об отношениях. Не тогда, когда за его плечами тяжёлое расставание, теперь кажущееся детским лепетом. Не тогда, когда мысли на одну половину заняты тем, что случилось с убитым братом, а на другую — чёртовым Хантером. Точнее, в большей степени, то чёртов Хантер с ним творит. Исчезая и появляясь вновь, сталкер подстёгивает внутренности. Теперь нет ни дня, когда бы Чимин не думал о нём. Появится ли ночью? Подстережёт ли на работе? В переулке по пути домой? Проберётся в квартиру и доведёт начатое до конца? Чимин не понимает Хантера ровно настолько же, насколько не понимает себя самого. Хантер хочет его, это понятно, но что дальше? Убьёт? Будет издеваться, пока не доведёт до ручки и Чимин сам не выдержит? Порой омега думает о том, что стоило бы вернуться домой. Особенно сильно после ночи, когда вскрикивал, удовлетворяя себя пальцами после сна, где чёртов Хантер вновь к нему являлся. Чимину нет покоя даже в собственном подсознании, будто альфа несёт целью занять всё место внутри него целиком, не оставив ни единого тёмного угла, куда мог бы пробраться. Вздёрнув взгляд на ночное небо, Чимин может лишь беспомощно думать о том, каким будет следующий гамбит Хантера и насколько он заставит Чимина перейти грань.

×××

Смотреть за ним со стороны, пока он даже не подозревает о постороннем присутствии — увлекательно. Одёрнув край чёрной футболки, альфа откидывается спиной о стену соседнего здания и скрещивает руки на мускулистой груди, взгляд безотрывно прикован к силуэту омеги, едва виднеющемуся из-за стёкол кофейни, когда свет почти уже везде погашен. Чимин готовится к тому, чтобы покинуть заведение. Чонгуку нравится за ним наблюдать. Нравится до проскальзывающих под кожей мурашек, колкостью причиняющих боль. За его узкими чувственными глазами, такими внимательными и цепкими, такими красивыми и выразительными чертами тонких трепещущих крыльев носа и точёной, острой линией челюсти. Чимин отжимает швабру в автоматическом ведре и дуется на брызнувшие на светлые брюки капли грязной воды, а после шлёпает швабру об плитку на полу и натирает её до чистоты. Чимин выгибает от усталости спину и чуть сморщивает свой замечательный нос, прищуривает один глаз, а прядки светло-русой чёлки лезут ему в лицо. Хантер тем временем диким животным сходит с ума за пределами кофейни. Держаться от него подальше какое-то время — вынужденное решение. Когда он ощутил вкус и тепло этого омеги, настоящей проблемой стала вероятность того, что альфа, если не сдержится, может запросто его сожрать, чёрт возьми. Чимина никогда не будет достаточно для Хантера. Никогда не станет так, что внезапно альфа пресытится, напьётся им, надышится. Он хочет смотреть на Чимина постоянно, касаться его, стискивать в руках, вызывая самые невероятные вспышки различных эмоций на его лице. Как в ту ночь, когда, не сдержавшись, довёл омегу до крайности и сам остался в невероятном экстазе от результата. Чимин оказался фурией под стать Хантеру, пусть и старается скрыть свою тьму так глубоко внутри, насколько это вообще возможно, просто не понимает — такое не скрыть, оно всё равно прорвётся наружу. Просто стоять поодаль оказывается невозможным для Хантера, в итоге он и так слишком много дней провёл, сдерживая своё внутреннее животное, мгновенно просыпающееся от одного вздоха этого омеги. Когда Чимин отворачивается и скрывается в подсобке, чтобы избавиться от воды из ведра для пола, альфа легко взламывает замок заднего выхода кофейни и оказывается внутри, для этого не требуется специальных устройств — достаточно собственных ключей от машины. Чимин его не слышит, что-то бубнит себе под нос тихо-тихо, так, что слов не различить. И огонь всколыхивает кровь Хантера в мгновение ока. Для этого Чимину даже не нужно быть в поле зрения, хватит услышать лёгкую волну его голоса из подсобного помещения. Хантер, взволнованный до наэлектризованности кожи под одеждой, проходит в зал для посетителей прямо по только что вымытому полу с подсыхающими пятнами влажности и запахом мыльного средства для плитки, снимает один из стульев и неслышно садится на него. Чимин выходит из подсобки уже через несколько секунд, складывает рабочий фартук и форменную футболку, попутно пытаясь запихнуть их в рюкзак. А когда замечает в тусклости погашенного освещения вальяжно развалившегося на стуле Хантера, тихо вскрикивает и отшатывается. Его прелестные глаза округляются, становясь светлыми, почти невинными, зрачки едва заметно увеличиваются, а губы вздрагивают. Сексуальные, полные губы, и теперь Хантер замечательно может нарисовать в воображении, как они кольцом обхватывают его член и насколько это возносит его в нирвану. — Чёрт, я думал, что запер дверь. — Беспокойно вытирает лоб омега, дрожа. — Мы уже закрыты… Он смотрит в лицо Хантера с секунду, словно совсем позабыл о том, что тот ходит за ним по пятам, а после в его красивых глазах вспыхивает узнавание, и Чимин поспешно пятится, шаркая подошвами кроссовок по чистой плитке. Чимин шарит рукой позади себя, слово в попытах нащупать кассовую стойку и хоть что-то на ней, чем сможет обороняться, и Хантеру становится так забавно. Он всё ещё пытается отрицать то, какие чувства в нём вызывает альфа лишь появившись, хотя сам Чонгук почти чувствует вибрацию постепенно накаляющегося воздуха рядом с ними, видит, как напрягается омежий живот под тонкой бледно-голубой кофтой с круглым воротом, как каменеют готовые к беготне от Хантера покатые бёдра под светлой тканью его брюк. Чимин тяжело дышит через нос. Губы сжимает в единую линию, а скулы становятся лишь острее, стоит омеге зашарить по стойке рукой. — Я истосковался по тебе, Лисичка, — тянет бархатной тканью голос альфа, не сдвигаясь со стула и вообще не напрягаясь в отличие от омеги. Чимин пятится дальше, пусть и сам, вероятнее всего, знает — убежать у него не выйдет. — Решил заглянуть. Жаль, после закрытия. Сваришь мне кофе? — нахально усмехается он, склоняя голову. Их встречи происходят исключительно в полумраке, так что Чимин впервые видит черты альфы настолько чётко, насколько позволяет подсветка кофейни, остающаяся включенной на ночь, и отблики фонарей снаружи. — Если только ты им удавишься. — Ах, — шипит с чувством Чонгук, садясь прямее на стуле, отчего омежье тело напрягается напротив ещё больше, а пятится Чимин быстрее, словно надеется уйти через заднюю дверь. — Мне нравится твоя дерзость, Лисица. Это заводит. Чимин играет желваками на тонких скулах и, схватив со стойки оставленный там канцелярский нож, выставляет его воинственно перед собой. В животе Чонгука скручивается горячее чувство, сталью наливаются мышцы, а в штанах горячеет. — А я смотрю, игра с лезвиями тебе понравилась. — Альфа поднимается на ноги, а омега упирается спиной в стойку, всё ещё ни на мгновение не сводя с Хантера взгляда и не опуская дрожащий канцелярский нож. — Но я не люблю повторяться. — Не подходи ко мне, — хрипит Чимин, заводя сопротивлением альфу ещё пуще. Сердце тяжёлыми упругими ударами гонит альфью кровь дальше по телу, зажигая основательнее, чем прежде. — Хантер, не смей ко мне приближаться. — Я ведь тебе говорил, что здесь не ты устанавливаешь правила. — Альфа нависает так, что туповатое лезвие канцелярского ножа упирается ему в грудь, но даже ткань футболки не царапает и не режет. Чимин смотрит огромными глазами снизу, ресницы трепещут, а дыхание он задерживает, словно бы даже запах тела Хантера его отравит. Тёмные тугие волны волос обрамляют лицо, когда Чонгук склоняется, касаются чиминова виска. Тот белеет и дрожит в его руках, невзирая на всю решительность бороться и себя отстаивать. Чонгук касается губами его щеки, и Чимин втягивает носом воздух слишком резко, выдавая и свой страх. И то, что тот пробуждает. — Я скучал. — Катись к дьяволу, — шепчет Чимин, а после вскрикивает, когда Хантер больно сдавливает ему запястье, вынуждая выронить нож. — Тебе стоило бы хоть курсы по самообороне пройти, чтобы нам веселее было, — урчит низко Чонгук, не отодвигаясь от омеги и ловко выкручивая его руку так, что чуть не хрустит плечевой сустав. Чимин стискивает зубы и не позволяет себе вскрикнуть. На самом деле Хантер не доставляет ему боли — лишь моральный дискомфорт и лёгкую саднящую тяжесть в скрученной руке. Он знает границу, когда приходит настоящая боль. Чонгуку лишь нравится его реакция на страх и лёгкую колкость, нравится, как растут его зрачки, почти закрывая радужку. — Отпусти, — цедит сквозь зубы омега, отвернув от Чонгука лицо, но всё же прогнувшись в спине из-за завёрнутой за спину руки. — Отпусти! — шипит он, сжимая до треска зубы. — Я не собираюсь играть в твои игры. Здесь повсюду камеры, я… — Что сделаешь? — издевательски тянет Хантер, склонив набок голову и испытывающе вглядываясь в его лицо. — Возьмёшь видеозаписи и пойдёшь в полицию? Серьёзно думаешь, что они способны тебе помочь? Чимин задыхается возмущением, а Хантер дышит им и сходит с ума. От его запаха, от тепла его запястья с нежной мягкой кожей, сжатого в альфьих пальцах. От близости его лица, такой тесной, что чиминово дыхание дотрагивается до кончика чонгукова носа. Чимин больше не задаёт глупых вопросов, смотрит хлёстко, пусть его глаза до сих пор и кажутся Хантеру большими, невинными и влажными. Пусть ошпаривают злостью, сколько хотят, его это только заводит до тесноты в ширинке. Хантер склоняется и Чимин начинает брыкаться, вскрикивать сквозь сжатые зубы, когда сам себе делает больно в попытках выкрутить схваченную руку. Впивается в волосы Хантера, из-за чего тот недовольно цыкает и жмёт на слабую точку возле основания ладони, вынуждая его гортанно рыкнуть от безысходности и разжать пятерню в волосах. — Яростная лисица, — взбудораженно его сопротивлением шепчет Чонгук, удерживая в хватке и вторую руку тоже. Он притискивает омегу так близко и тесно, что тот даже не вывернется дать ему по яйцам, отчего бесится ешё пуще. А Чонгук, высунув язык, вдруг обводит его касанием центр ладони омеги, тут же ощущая ответную ошарашенную дрожь чужого тела. Чимин загорается мгновенно, он как свежий фитиль — одна искра Хантера поджигает его всего, как бы ни ярился и ни брыкался. Тяжелее слышится его дыхание, грудь вспархивает резче, он пытается выдрать руку из чонгуковой хватки, но не выходит — дрожь желания пронзает всё омежье тело. — Стой… — шепчет Чимин как-то обескураженно, обнажённо и беспомощно, и это возбуждает даже больше. Хантер вздёргивает взгляд, нажимает на болючую точку посредине чиминовой ладони, отчего тот поскуливает и совсем расслабляет пальцы. — Хантер… — имя, точнее, позывной, будоражит кровь до состояния кипятка. — Стой! Но не останавливает, лишь ускоряет неизбежное. Альфа, приоткрыв губы, обхватывает ими средний и указательный пальцы Чимина, погружая их в рот. Чимин дышит надрывно, пытается всё ещё создать видимость сопротивления, хотя его зрачки жадно прослеживают за тем, как фаланги исчезают в узкой горячей тесности альфьего рта. Губы омеги приоткрываются, вырывая горячий поток дыхания с запахом недавно выпитого кофе, а Хантер посасывает пальцы, пока не добьётся нужной реакции. Чуть выпускает их изо рта, снова вбирает, поддевая снизу языком, а выдёргивает из узости резко, почти оцарапав зубами. — Я попробую тебя на вкус всего, и это уже не терпится сделать. Возможно, на одном из этих столиков я бы мог тебя разложить, сдёрнуть твои брючки на пол и раздвинуть твои замечательные стройные ноги, Лисица. — Чимин трясётся, пусть и пытается эту дрожь от Хантера скрыть. Он стискивает собственные бёдра от шёпота на ушко, задерживает дыхание. Делает всё, чтобы не выдать, как хочет альфу в ответ. А тот продолжает издеваться: — О, мне было бы приятно встать на колени перед твоими раздвинутыми бёдрами и всунуть в тебя язык, доводя до криков. Или, может, тебе больше понравилось бы, если бы ты сам меня оседлал? Хочешь мне на лицо сесть? — издевательски тянет Чонгук в ушко, касаясь каёмки губами, прежде чем прикусить. — Нет, — довольно твёрдо произносит Чимин высоким голосом, и Хантер всё равно ему не верит, потому усмехается. — Лжец. И в подтверждение своих слов вжимается в твердеющий пах Чимина своим, чтобы нагло протиснуть руку сзади за пояс брюк, добираясь до ягодиц и влажно проходясь между ними по скользкости смазки. — А врать ты, Чимин, умеешь плохо. Я слышу, как стучит у тебя в голове от мыслей, что мой язык мог бы оказаться внутри твоего тела. Чимин отрицательно вертит головой, отчаянно зажмурившись, всхлипывает и упирается свободной рукой в альфью грудь, силясь оттолкнуть. Он изгибается, причиняя вывернутой конечности боль, и Чонгук заводится ещё больше. — Но я добр к тебе, Лисичка, — чувственно шепчет альфа куда-то в чиминову скулу, пока тот горит снизу всей кожей. — Я уйду, как ты и просишь, сегодня, если ты кое-что сделаешь по моей просьбе и собственной воле. — Рядом с тобой собственная воля — это какое-то извращение. Сраный ты… — Чонгук чуть сильнее сдавливает руку омеги и тот издаёт высокий писк, но брыкаться и ругаться перестаёт. — Я могу и передумать, — впивается он взглядом в омежье лицо, а тот судорожно осматривает теперь, спустя столькое время, доступные зрению черты. — Или ты всё же будешь послушной Лисичкой и выслушаешь? Какой вариант тебе нравится больше? Чимин явно хочет огрызнуться, но отчего-то передумывает. Смыкает губы и шумно выдыхает, выпуская воздух через ноздри, а после, сведя брови у переносицы, уставляется на Хантера. — Судя по твоему взгляду, ты очень хочешь исполнить мою просьбу, да? — продолжает паясничать альфа, тесно вжимаясь в тарабанящую сердцем грудную клетку. Тот почти рычит от негодования. — Я уйду. Если ты сам поцелуешь меня. Чимин застывает, взгляд мутнеет прострацией и непониманием, после же вспыхивая гневом, а щёки багровеют. — Я не… — Чимин замолкает резко, будто что-то обдумывает, дышит тяжело, судорожно, а бёдра его подрагивают, явно не от того, от чего у обычных людей в данной ситуации дрожали бы. Чонгук ведь не идиот. Он чувствует, как омежий член твёрдо упирается ему в бедро. Чимин дрожит, неуверенно вздёргивая свои великолепные чарующие глаза на альфу. — Правда уйдёшь? — И какой он, чёрт, восхитительно наивный, головокружительный и аппетитный. Чонгук хочет слопать его, после трапезы облизывая пальцы и смакуя шлейф вкуса. Господь, он просто лакомство. А Чонгук — дистрофик на диете, мать вашу. — Сегодня правда уйду, — рокочет он ответ низко и тихо, чуть отстраняясь. — Хах, лишь сегодня. — Язвительно сощуривается Чимин. — Не пренебрегай моей нынешней щедростью, — издаёт смешок альфа, поглаживая скованную руку подушечками пальцев, отчего заметные мурашки проскальзывают по коже под теми. — Так что? Чимин ненадолго задумывается, пытается вжаться в стойку спиной, словно это поможет ему сбежать, а сам глядит на альфу исподлобья. И дикое чудище надрывно и жадно внутри альфы рычит. Прекрасный, неистовый, маленький и вкусный, как ловкий мышонок, но Чимин не мышонок. Он хитрая и изворотливая лисица, которой тоже нравится, пусть и слишком глубоко внутри, как Хантер сходит по нему с ума. Этого пока не видно, но стоит омеге понять, где рычаги давления, он с удовольствием начнёт вить из Хантера верёвки и узлы. Лисичка вырывает его из мыслей, чуть подавшись вперёд и приподнявшись на цыпочки. Шипит из-за боли в руке, но Хантер всё равно её не выпускает, а Чимина это не останавливает — потянувшись, он вжимается полными и невероятно мягкими губами в уголок рта Хантера, как раз в тот, где его изгибает в вечную ухмылку тонкий шрам. Чонгука всего пробивает токовыми импульсами. От тепла касания чужих губ, от того, что именно шрама, от коснувшегося и сплётшегося их дыхания. — Это несерьёзно, что за чмок для пятилетних? — с придыханием заявляет Чонгук, жадничает, сжимает пальцами чужое предплечье так, что Чимин мычит, зажмурившись. — Ты сказал… — Нет, Лисица. Взрослый поцелуй. Мокрый. Голодный. Никак иначе, — хрипит он, же едва держа себя в руках от того, чтобы поцеловать самому. Глубоко и несдержанно, чтобы сплетаться языками и заставить запрокинуть голову. Чимин снова приподнимается на носочках и приникает губами к губам Хантера. А тот забывает, что для жизнедеятельности ему нужно дышать. Явно омега бесится, когда рот альфы остаётся сомкнутым, тот не собирается пока проявлять инициативу, и тогда юркий влажный омежий язычок давит на сомкнутые уста, надеясь проникнуть глубже. Чонгук судорожно тянет воздух, обжигающий лёгкие, когда Чимину всё же удаётся протиснуть в его рот язык и глубоко поцеловать. Чёртова кофейня крутится перед глазами, Чонгук и сам вгрызается в омегу, а тот поскуливает, когда альфа прижимается беспредельно близко. Чимин хватает его за волосы снова, дёргает, но распахивает глаза на секунду, сталкиваясь с чонгуковой чистокровной дикостью в зрачках. Непонятно, кто из них окончательно теряет контроль, возможно, оба, но целуются они мокро, шумно, жадно, кусаясь за губы и посильнее всасывая скользкие языки в рот. Чимин издаёт мычание и закатывает глаза, когда Хантер отпускает его руку, а сам обхватывает за задницу и сжимает ягодицу в ладони. Чимин сам снова вталкивает ему в рот язык и закатывает глаза, дрожа. Хантер лишь берёт явно затёкшую от позы прежде ладонь и запускает её себе под футболку. Чимин отчего-то совсем рвано дышит, отрываясь от ласки между языками, стоит его подушечкам проскользить по горячей смуглой коже, обтянувшей чонгуковы рёбра, и Чимин стонет, обводя их ладонью, пока целует. Чонгук втягивает в рот его нижнюю губу и, низко мыча, посасывает её. Какие звуки этот омега издаст, если задрать его кофточку и так же несдержанно обхватить ореолу соска? От этой мысли лишь пуще твердеет в штанах. Чимин целуется гневно, раздражённо, кусает за губы и за язык, путает вязкость их слюны между собой, и у Хантера начинает кружиться голова. Мысль разложить и облизать его с головы до пяток на ближайшем столике не кажется бредовой. Но вместо этого, погладив рельеф крепкого чонгукова живота, нагло проговаривает прямо в губы: — А теперь проваливай, Хантер, как обещал. Чонгук коварно усмехается в чиминов дрожащий рот, но отстраняется. — Или ты не умеешь держать слово? — Омега выглядит строго, пусть раскраснелся, пусть трясётся от возбуждения, а губы его распухли от кусачих мокрых поцелуев. И он кажется тающим льдом, но всё равно ещё пока колет Хантера. Альфа тянет рот в издевательской усмешке, а после на секунду отстраняется, чтобы ловко приникнуть вновь. Больно кусает Чимина за щёку, вынуждая высоко вскрикнуть, прежде чем тенью ускользает прочь, в сторону чёрного входа, боковым зрением замечая, как беспомощно омега скатывается спиной по стойке на пол, отчаянно дрожа и трогая свои губы кончиками пальцев.