В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

На бумаге уверенной, ленивой рукой вырисовывались то забавные, то откровенно жутковатые рожицы. Андрей, добавив к вампирскому лицу острые, нарочито хищные клыки, машинально закусил карандаш, задумчиво посасывая его кончик. В голове крутились обрывки строчек, рифмы мелькали и тут же ускользали, никак не желая складываться хотя бы в подобие четверостишья. «Плохая идея…. быть гостем вампира…» Андрей поморщился и едва слышно хмыкнул. Нет, не то. «Плохая идея быть гостем злодея». Вот теперь звучало уже куда лучше. Записав придуманную строчку на полях блокнота, он снова склонился над рисунком, принимаясь дорисовывать вампирскую мантию и невольно отмечая про себя странное сходство нарисованного персонажа с Мишкой. Словно услышав эти мысли, дверь в комнату тихонько приоткрылась, и Мишка, прошуршав по полу клетчатыми тапочками, остановился в дверном проёме. — Можно я с тобой полежу, Дюх? Андрей в ответ лишь приглашающе откинул край одеяла и похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. Миша устало плюхнулся рядом, тут же уткнувшись моськой в постель. Андреева рука тотчас легла на худенькую спину. — Мишк, ты чего? — Устал, ё-маё… — пробубнил тот в подушку. — Чё-та ваще настроения никакого нету, понимаешь, да? Андрей отложил тетрадку вместе с карандашом и, развернувшись, улёгся к Мише большой ложечкой, по-хозяйски закидывая на его бедро свою ногу. Тот тут же завозился, по-медвежьи засопел и глубже зарылся лицом в подушку. Чья-то рука на ощупь потянулась к тумбочке, щёлкнула выключателем — ночник погас, и комната окончательно утонула в плотной темноте. Миша ещё немного поелозил по покрывалу туда-сюда, словно не находя себе места, а потом вдруг судорожно вздохнул и выдал: — Дюх… а может, зря мы всё это, а? Ну, понимаешь, да? Может, никому нахрен наш панк-рок и не сдался… Рука, что до этого лениво и ласково поглаживала каштановые прядки, замерла. — Мих, ты чего несёшь? В смысле зря? — Да блин… эт самое… ну, так говорят, понимаешь? — Кто говорит, Мих? — Андрей чуть приподнялся на локте. — Мы уже группу собрали, сколько концертов в том же Таме отыграли? Людям же нравится, слышишь? Или тебе кто-то что-то сказал? Миша не ответил. Только начал нервно ковырять пальцем небольшую дырочку в углу покрывала. Странно всё это было: ещё вчера Миха носился как угорелый с текстами, с мелодиями, с идеями, а тут вдруг… Но внезапная догадка щёлкнула в Князевской светлой голове. — Ты чё… к отцу ходил? — медленно спросил Андрей. — Нафига? — Да я так… шмотки забрать, Лёшку с мамой увидеть… — Миша говорил всё тише. — Она всё время на работе, у Лёхи тоже дел по горло, ё-маё… вот и зашёл к ним вчера. Лёха сказал, что отца дома не будет, а он… раньше вернулся, во… С каждым словом голос начинал дрожать всё сильнее. Дырка в покрывале уже трещала по швам, но казалось, что трещит сейчас не только ткань. — Он так разозлился, ё-маё, когда меня увидел… — выдохнул Миша. — На пацанов наших наговорил, на группу… на-на тебя… на нас, короче. Андрей сел поудобнее, утягивая Мишу за собой, и начал медленно покачивать его из стороны в сторону, словно убаюкивая. — Нашёл кого слушать, Миш. Замечательная у нас группа, слышишь? Самая охуенная. С самым охуенным панк-роком. И пацаны у нас самые охуенные, правда? Ни у какой другой группы нет таких басистов и барабанщиков, а? — И такого охуенного солиста, — хрюкнул уже чуть успокоившийся Миша. — И такого охуенного солиста, — подтвердил Андрей, утыкаясь лбом в Мишин, притираясь носом к носу. Они так и сидели в тишине, наслаждаясь тёплым дыханием друг друга, иногда неловко тыкаясь сухими губами, не ради поцелуя даже, а ради простого касания. — Слышь, охуенный солист, у меня новые стихи есть. — Ты чё, молчал всё это время, прихуевший, ты, блин, солист? — возмутился Миша и, несильно пихнув Андрея локтем в бок, уже протянул свои лапы к заветной тетрадочке.