В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

— Ммммм… чё? — Миха с трудом отлепил чугунную голову от продавленной подушки, жмурясь от ярких солнечных лучей, которые по-хозяйски ворвались в комнату. — Мих, ну нельзя так, — Андрей тяжело вздохнул, опускаясь рядом на старенький диванчик, пружины которого жалобно заскрипели. Он протянул руку и аккуратно погладил выступающую острую лопатку. — Давай, это самое… смотри какая погода. Выйдём хоть чуть-чуть, а? — Не хочу, — отрезал Миха и, завозившись, уткнулся носом в спинку дивана. Не хочу. Не хочу в переводе с Мишиного языка означало лишь одно — «отстань от меня, не трогай». Такое с ним бывало. Часто. Слишком часто — особенно после рехаба. После той больницы Миха вышел… другим, не совсем собой — со стеклянными глазами, вымученный, бледнющий и худющий. Андрей был в курсе всех тех пыток, которым подвергался Мишка — и что к койке привязывали намертво, чтоб «не рыпался», и что холодной водой обливали, и что по морде до кровоточащего носа били, если выёживался. А повыёживаться Миха умел от души, это у него талант. Пришлось нехиленькую такую сумму толкать главврачу за углом, чтоб к Михе по-человечески относились. Эти деньги могли бы пойти на новую аппаратуру, блестящую такую, с кнопочками… но всякие эти примочки — это железяки. А вот без Миши им вообще никак нельзя. Особенно Князю. Миха, едва перешагнув порог больницы, буквально влетел в Андреевы объятия. Он дрожал, цеплялся, бормотал сбивчиво, почти рыдая, клялся, что больше никогда, ни за что, ни к этой черняжке, ни к какой вообще дряни не притронется. Его и так раскачанную, измотанную до предела систему просто выбросило за грань, а тут уж… Ночью Мишка вскакивал, весь покрытый холодным потом, и сбивчиво шептал что-то про шута-арлекина, который якобы его везде преследует, угрожает и внушает вновь вмазать себе по вене, чтоб отправиться в какую-то вечность. Андрею — да что там Андрею, всей группе — пришлось ой как долго и настойчиво вдалбливать Мише, что это видение, ломка, игра больной головы. Что никакого шута рядом нету есть только их Король и Шут, есть их Мишка, и есть они — живые, реальные — которые никуда не делись. Но Мишка верил плохо. Он обрёл вредную привычку пропадать на несколько дней, не отвечать на звонки, не открывать двери. Андрей днём и ночью на морозе караулил его окна, надеясь, что Миха приподнимает штору, включит свет на кухне или что в стекле балкона хоть на долю секунды промелькнёт его тень — любая мелочь, любое подтверждение, что он живой. Андрей мёрз до судорог, ступни немели от холода, и он понимал, что ещё немного — и реально закончится всё пневмонией или чем похуже, но всё это теряло значение, потому что все его естество было занято Мишкой, и собственный организм Андрею казался чем-то второстепенным и ненужным. Князь, как упрямый осёл — как выразился сам Миха, караулил под дверью, словно часовой. Он забегал в подъезд, усаживался на бетонные ступеньки, приваливался плечом к стене и время от времени кунял. Иногда Миха всё же подходил к двери, не открывал её, конечно, только стоял по сторону, и Андрей слышал его голос — хрипловатый, раздражённый, но такой родной. — Дюх, иди домой. Нефиг тебе тут делать. — Миш… дай хоть зайти… — Я сказал — пошёл вон. И Андрей считал эти перепалки успехом, пусть жалким, но успехом; значит, Миша жив, отвечает, значит, он не окончательно провалился во тьму, значит, ещё есть шанс. Так их странные игры в прятки продолжались почти месяц. И тогда у Князя закончились терпение, страх и сомнения, всё перемешалось в нём до осознания того, что бездействие стало хуже преступления, и квартиру пришлось брать штурмом в буквальном смысле. Балу без вопросов подогнал ему набор отмычек, только посмотрел как-то так, будто заранее знал, что Андрей всё равно дойдёт до этой точки, когда страх нарушить чужое пространство станет меньше, чем страх потерять человека. Андрей, держа этот нелепый набор в руках, чувствовал и стыд, и тревогу, и понимание, что за такое и получить можно — Миша, если бы был в сознании и в форме, точно бы влепил или хотя бы обматерил от души — но в тот момент уже ничего не имело значения. Он больше не мог сутками стоять под окнами, слушать глухую тишину, мучиться от мысли, что там, за закрытой дверью, могло случиться всё, что угодно. Квартира была в жутком состоянии: всюду валялись бутылки, одежда была раскидана комьями по полу, посуда была разбита на кухне — осколки блестели в тусклом свете уличного фонаря. Откуда-то тянуло запахом застоявшегося воздуха и чего-то кислого, неприятного. Андрей шагнул внутрь и начал осторожно пробираться в спальню, переступая весь хлам и мусор. Там, на диванчике, среди разбросанных пледов и подушек, лежала худенькая, неподвижная, почти прозрачная фигурка Михи. Щёки впали, губы посинели, руки истончились до болезненности. Андрей на секунду просто застыл, будто у него в груди что-то оборвалось, потому что он видел Мишу разным — злым, смешным, колючим, упрямым, выпивающим, смеющимся — но никогда таким. — Миш, ты хоть что-то ел сегодня? — рука сама собой потянулась к макушке, пробираясь в спутанные волосы, ласково вороша и без того лохматую голову. В прихожей сиротливо стоял белый пакет — Андрей, как всегда, притащил всё, что мог: и апельсинов купил, и какие-то пельмени на скорую руку, и сладенькое, чтобы Мишка хоть что-то проглотил. Всё ему, всё Мише, ничего себе. На себя он и так тратил копейки с этой своей мизерной стипендии, можно сказать, жил остатками, но никогда об этом особо не думал. — Да, — буркнул Миха, дёрнув плечом. Князь тяжко вздохнул и привалился рядом, стараясь устроиться на диванчике, который хоть и узковат, но, если честно, им и не такое приходилось — поместятся ведь, куда денутся. — Врёшь, — тихо сказал Андрей, глядя на него в упор и уже почти без надежды. — Пельмени будешь? — Андро, блин, куда ты лезешь-то, ё-маё?? — шикнул Миха, резко вскакивая и не давая Андрею даже спокойно лечь, игнорируя вопрос. — И вообще… нафига ты сюда каждый день тащишься, ё-маё? Жалеть меня? Ну вот. Опять. Миха сперва бузит, огрызается, шипит, язвит. Потом перебесится, пробубнит всё, что на душе копилось, и только после этого — успокоится. Они через это проходили уже раз тысячу, и, если жизнь их ничему не научит, — ещё тысячу пройдут. Гневные возгласы Миши постепенно заглохли и стали перебиваться тихими всхлипами, которые он сам же стыдливо пытался подавить. Андреевы руки обхватили парня со всех сторон, усаживая к себе на колени и покачивая как маленького. — Миш… В ответ — молчание. Миша сидел, насупившись, как ёж, навостривший все свои иголки сразу, всем свои видом показывая: «отстань, а то хуже будет». Андрей вздохнул. Тоже знакомо. Сто раз проходили. — Миш, а я тебе кое-что принёс. Нос, красный, чуть заложенный из-за слёз, заинтересованно шмыгнул. — Ну и чё… чё там… — как можно равнодушнее пробубнил Миша. Ага. Зацепило! — Ну угадай. — Да там что угодно может быть… — Миша по привычке проворчал что-то нечленораздельное, шмыгнул ещё раз и добавил тише: — Апельсины во… — Почти угадал, — хмыкнул Андрей, и пересадив Мишку на диван, метнулся в коридор и вернулся, держа в руках небольшую синюю картонную коробочку, украшенную белыми звёздами, и сунул её Мишке в ладони. Миха покрутил коробочку, непонимающе сведя брови. Подковырнув ногтем и открыв её, он выкатил на ладони мячик, упакованный фольгой с рисунком апельсина. Мячик приятно тяжелел руку. Миха поднял глаза, растерянно, даже немного подозрительно, уставившись на Андрея. А тот только мягко, успокаивающе провёл ладонью по Мишиной спине, между лопатками, чуть надавив, мол, давай уже, открывай. Едва Миша раздербанил фольгу, как в нос сразу ударил сладкий, до невозможности тёплый, густой запах молочного шоколада, да такой приторный, что он на секунду зажмурился. Шоколадный мячик мягко рассыпался на тонкие, ровные дольки, на которых была вырезана мякоть — точь-в-точь апельсиновая. Достав одну, Миха внимательно рассмотрел её: глянцевый шоколад поблёскивал в свете лучей. Сунув шоколадку в рот, Миха сначала сосредоточенно зажевал. Через пару секунд глаза его округлились, зрачки чуть расширились, а из глубины груди вырвалось тихое, почти детское «м-м-м…», такое искреннее, что Андрей непроизвольно улыбнулся. Сладкий, липкий молочный шоколад таял на языке, оставляя за собой густой аромат апельсина — не искусственного, не химозного, а такого настоящего, как будто только что кто-то порезал сочный, спелый фрукт, и запах цедры мгновенно наполнил комнату. Руки Миши уже сами тянулись к следующей дольке, потом к следующей, и ещё, и ещё… Андрей тихо посмеивался — как же резко испарились иголки, куда делся этот их “страшный колючий зверь”, что пять минут назад шипел и огрызался? Сидит теперь, счастливо жует, аж за ушами трещит, домашний, ручной, почти мурлыкающий. Миша протянул одну дольку Андрею и тот, с мягкой улыбкой, откусил маленький кусочек, поморщившись: ну слишком уж приторно, аж челюсть сводит. — Ты ешь-ешь, Мишк, — тихо сказал он. — Это тебе всё. Миша даже вдохнул шумно, возмущённо: — Блин, да я её щас сожру, — пробубнил он, уже потянувшись к очередной дольке. — Ты где её достал, е-маё? — Секрет, — шепнул Андрей, облизывая губы. Дядя Андрея недавно вернулся из самой Америки! Привет племяннику — кепку с ковбоями и вот эту сладкую хреновень привёз. А Андрей чё, он не жадный, он и кепку бы Михе отдал, если бы это означало, что тому полегчает. С шоколадкой, впрочем, было покончено. Мишка сыто облизывал пальцы, слизывая прилипший шоколад, глаза хитро поблёскивали. Андрей не удержался: скользнул губами к губам Миши, мягко сцеловывая вкус апельсина. — Ну вот, теперь другое дело, правда? — улыбнулся Андрей, поглаживая по спине. Миша вновь завозился, потупив взгляд. — Ты это, прости меня, Дюх, что ослом обозвал. Хороший ты. Н-не слушай меня, дурака, ё-маё… и что прогонял, тоже прости… — прошептал Миша и его признания сопровождались хлюпанием вечно холодного носа. — Ну полно, полно тебе, Мих… я не обижаюсь, — Андрей чиркнул носом по его носу, мягко чмокнув в кончик. — Ой, Андрюх, не надо тебе, эт самое, со мной возиться, понимаешь, да? И не надоело тебе… — Что, и шоколадок больше не приносить? — тихо усмехнулся Андрей. — А я тебе ещё кепку хотел дать. Американскую. С ковбоями. Миша сглотнул, его глаза округлились. — А да? Да? Блин, Дюх, ты это… ну не серьёзно ведь? Кто так, ёмае, отдаёт… — Я ж кепок не ношу, — пожал плечами Андрей. — Вот думал, кому отдать. Хотел Балу или Яшке, они же на улицу чаще выходят... — Я… это, Дюх… буду выходить на улицу, ё-маё, обещаю! — залепетал Миша, как ребёнок, и Андрей рассмеялся, вновь нежно потрёпывая того по голове. — Твоя кепка, твоя. Не боись, не отдам никому. — Ч-что… правда дашь? — Мишка поднял глаза полные надежды. — Конечно, Миша. — Андрей тихо улыбнулся. — Только завтра. А сейчас надо бы схавать чего-нибудь. Мишка, окончательно оттаяв, с неожиданной резвостью повалил Андрея на диван, оседлав его поперёк и зацеловав всё лицо — щёки, нос, лоб, словно боялся пропустить хоть миллиметр. Его руки лукаво принялись щекотать Андрея по животу и бокам, ловко выуживая из него смех, звонкий и лёгкий, как колокольчики, разливающийся по комнате. Андрей пытался вырваться, рыпаясь и толкая Мишку, но тот с победной улыбкой уселся сверху, слегка придавливая парня к дивану. — Андрей… — пробормотал он, и голос его вдруг стал серьёзным. — М? — отозвался тот, не переставая поглаживать Мишины бёдра. — Люблю тебя, ё-маё… — выдохнул Миша, и вновь прижался горячим, трепетным, и таким нужным поцелуем.