В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

Мишка подставлялся Андреевым нежным ласкам, чуть ли не мурлыча от удовольствия и бодая головой тёплую ладонь. Его ресницы дрожали, в уголках зажмуренных глаз собирались лучики-чёрточки, те самые, которые Андрей мог разглядывать часами. От широкой, мягкой улыбки на щёчках появлялись две глубокие ямочки — такие милые сердцу, такие родные, такие его. Андрей, не моргая, заворожено любовался таким расслабленным, беззащитным, совершенно обезоруживающим Мишкой, которого он так редко видел в последние месяцы. — Миш… — осторожно позвал Андрей, нарушая тишину. Соберись же. Давай. — Мне надо тебе кое-что сказать… — он шумно сглотнул, собираясь с мыслями. — Мне… мне повестка пришла. Мишка резко распахнул глаза, выныривая из сладкого забытия, и непонимающе уставился на Андрея. — В смысле, ё-маё?.. Уже? — хрипло выдавил он. Андреева рука непроизвольно сжалась в каштановых прядках. — Да… я … я так не хочу, Мишка… — едва слышно просипел Андрей, отводя взгляд в сторону. Он не хочет и не может. Он не может бросить своего Мишку вот так, на произвол судьбы. Только он один знал, что Мишка снова конкретно подсел на хмурого. Только он видел, как Мишу ломало, изгибало, выворачивало и бросало в холодный пот. Только он держал его дрожащее тело и гладил по засаленным прядкам, чтобы хоть как-то унять крупную дрожь. Только он, стиснув зубы, слушал, как Мишка кричит от боли, измученно хнычет, умоляя вколоть ему очередную ядовитую дозу. Только он держал ему голову, чтобы Миша не захлебнулся рвотой, и сидел с ним день и ночь напролёт, пока того бросало из липкого, тревожного забытия в удушающую реальность. Повестка пришла ещё неделю назад. Неделю Андрей ходил как по краю пропасти — скрывая, думая, как сказать, как оставить, как заранее проститься, чтобы не так больно было… но всякий раз, когда смотрел на Мишу, он понимал: никак. Он никак не сможет обойтись без Мишкиных рук, дарившие неземные ласки, от которых можно было сойти с ума; без его вечно колючих щёк, которые было так приятно мацать; без его губ, которые всегда хотелось целовать и кусать. А завтра… Завтра Андрею нужно ехать. Далеко-далеко от родного Мишки, которого увидит, обнимет и заласкает ещё не скоро. — Прости, Миш… я… ничего не могу сделать. Мне нужно ехать уже завтра. В восемь утра поезд. Прости, что раньше не сказал… Он взял Мишку за ладонь, разжимая кулак и поочередно целуя пальцы. — Пойдём ко мне… мамка ужин наготовила, я ей сказал, что ты придёшь… на… на… прощанье… Но Мишка выдернул руку и вскочил с дивана, сверля Андрея чёрными яростными глазами. — Ты… Он судорожно сглотнул, давясь словами, которые невыносимо больно жгли горло. — Ты… ё-маё… вот так просто… не предупредив… бросаешь меня? Последние два слова резанули слух и осели тяжёлым камнем под рёбрами. Мишины пальцы дрожали, а во взгляде перемешались страх, злость, тоска и обида. — Мишка… ну что ты такое несёшь, — Андрей шагнул ближе, но не успел договорить. — А может, я тебе надоел?! Надоел, да? — выплюнул Миша, вскинув подбородок. Андрей замер, не в силах пошевелиться. От услышанного его мелко потряхивало, кулаки непроизвольно сжались, ногти со всей силы впияшились в ладонь. Не этого он ожидал услышать. А Мишка всё продолжал, его хриплый голос уже срывался на отчаянный крик: — Ты… ты ж, небось, свалить хочешь! Чтоб не видеть меня, да? Чтоб больше со мной не таскаться! Чтоб моих криков не слушать, да?! Ты же… устал от меня, Андрей! Я ж… — он ткнул пальцем себе в грудь. — Я ж заноза в заднице! Кому я нужен? Ты ж давно хотел от меня уйти… а тут — удобный повод, да? В сердце больно кольнуло маленькой иголочкой, и Андрей, сделав глубокий вдох, хотел было заткнуть Мишину яростную браваду, но тот не дал ему вставить ни слова. — Тебе ж легче будет, да?! Без меня! Без моего говна всего! Без моих срывов! Вот и всё! Наконец-то оторвался! — Ты что такое говоришь, Миша? — вспыхнул Андрей, впервые повышая на него голос. — Ты серьёзно думаешь, что я тебя бросаю?! Миша хотел было что-то сказать, но Андрей резко перебил: — Да я… я днями от тебя не отходил! Я тебя откачивал, когда ты сам себя чуть не угробил! Я с тобой ночами сидел! Я боялся тебя на минуту оставить одного! Я за тебя так боялся, Миш… А ты мне сейчас… такое… — голос Андрея окончательно сорвался. — Надоел?.. Душащая горечь подступила липким комком к сжавшемуся горлу. Миша сделал шаг вперёд, но Андрей отшатнулся. — Знаешь что… — выдохнул он. — Раз ты так думаешь… тогда и говорить больше не о чем. Миша дернулся вперёд, в надежде на то, что Андрей остынет, вернётся, обнимет, поцелует и прошепчет что-то нежно-успокаивающее как раньше... Но дверь уже громко хлопнула, оглушая Мишу. Пропадай, падай, я не в силах тебя беречь, Я не в силах тебя понять, не в силах тебя согреть.

***

Андрей сбежал вниз по лестнице, кубарем вылетая из подъезда. Мороз резко ударил в лицо. кусая за щёки и кончик носа. Домой, скорее домой. Он с остервенением пинал снежные сугробы, сорвавшиеся с крыш разбитые сосульки, яростно кусал обветренные губы, на которых лопались ранки, и тёр слезящиеся глаза кулаком, морщась от жжения. Добравшись до дома и открыв дверь, он едва сдержал рвотный позыв, который острой волной подступил к самому нёбу — в нос резко ударил запах запечённого мяса, пирожков и каких-то специй. — Андрюшенька! — мама выглянула из кухни, улыбаясь до ушей. За столом уже сидели шумные, слегка подвыпившие родственники. — А где твой друг? Андрей остановился на пороге кухни, сверля взглядом пустой стул — тот самый, на котором должен был сидеть Мишка и поедать мамины пирожки с картошкой, пить чай с тортом и незаметно для всех остальных тесно притираться бедром к Андрею. Даже стояла стопка, уже налитая горячительным. — Он… не придёт. — Андрюш, подожди… — нахмурилась мама, открывая рот, чтобы спросить ещё что-то, но Андрей мотнул головой. — Я пойду, мам. Чё-то чувствуя себя не очень, — и, развернувшись на пятках, убежал в комнату. Он ничком рухнул на кровать, больше всего на свете сейчас желая исчезнуть, или хотя бы переместиться во времени на неделю назад, когда в почтовом ящике ещё не лежало письмо от военкомата. Или оказаться рядом с Мишкой. Андрей бы сейчас всё отдал, чтобы просто вернуться и смять его в объятиях, уткнуться носом в волосы, с упоением втягивая запах мятного шампуня, загладить везде-везде, слушая, как Мишка горячо стонет ему на ухо. В тысячный раз признаться в любви, а затем заснуть вместе, переплетаясь ногами. Андрей сжал ладонями лицо, сдерживая громкие всхлипы. — Мне будет тебя не хватать… — прошептал он в темноту.

***

Миша стоял и курил шестую по счёту сигарету, облокотившись на холодный подоконник. Он ткнулся лбом в стекло, которое ужалило его кожу холодом. — Мне будет тебя не хватать… — еле слышно проговорил Миша, глотая злые слёзы. Так сильно. Тактильно.

***

Андрей стоял на перроне, дожидаясь свой поезд. Рядом причитала и всхлипывала мама, гладя его по плечу и раз за разом повторяя одни и те же наставления: — Командира слушайся, все указания выполняй, не хулигань, ешь, что дают, писать не забывай, одевайся тепло… Но слова пролетали мимо ушей. Глаза Андрея отрешённо скользили по платформе, выискивая единственное родное лицо. Сердце билось пойманной птичкой всякий раз, когда чья-нибудь вихрастая тёмная макушка мелькала среди толпы. Мне тебя не найти, для себя тебя не найти… Возвращайся, я буду ждать… Вдалеке послышался гудок, и поезд, выпуская в небо клубы чёрного пара, подошёл к перрону, скрипя колёсами. Андрей, уже не в силах слушать мамины приговаривания, поцеловал её в щёку и, подхватив сумку, запрыгнул в вагон. Он не придёт. Эта мысль гулко отдавалась в груди, скручивая всё тело в колючем спазме. Как же сейчас хотелось увидеть его — эти невозможные карие глаза, в которых всегда плясали озорные чёртики; эти руки, которые так хотелось спрятать в свои карманы и согреть; этот смешной кончик носа, который Андрей любил чмокать перед сном. Проводница громко объявила, чтобы все провожающие покинули вагон. Поезд вновь загудел, готовясь к отправлению. Андрей вышел в коридор и высунулся из окна, махая на прощанье маме, изо всех сил стараясь выдавить улыбку. Поезд начал медленно отходить. И вдруг среди толпы провожающих его взгляд зацепил знакомую фигурку. По перрону, среди снега, без куртки, в одних кедах, сломя голову, бежал Мишка, грубо распихивая шумную толпу локтями и торопливо заглядывая в окна вагонов. Его славный, милый, добрый, невозможный, невыносимый, но такой ненаглядный и любимый Мишка был здесь! Андрей отчаянно замахал руками и что есть силы закричал, пытаясь привлечь его внимание. Поезд начал медленно, но неумолимо набирать скорость. Мишка, едва завидев его, побежал ещё быстрее, поскальзываясь и что-то крича. По его пунцовым щекам текли слёзы, из рта вывалились клубы пара, грудь ходила ходуном. «Я тебя люблю» — читал Андрей по губам. Он не сразу понял, что делает. Тело решило быстрее головы. Он не может уехать. Не сейчас. Не так. Андрей пулей рванулся к двери вагона. Пихнув ругающуюся проводницу, он распахнул тяжёлую дверь. В лицо ударил резкий мороз, запах раскалённого железа и дыма. Андрей на секунду замирает, примеряясь. Высота небольшая, но прыгать всё равно страшно: там лёд, там скользко, там можно чертовски больно приложиться. Мелькает мысль, что мама сойдёт с ума, если увидит. Если поезд уйдёт, то ты потеряешь его навсегда — проносится в голове, и Андрей отталкивается, спрыгивая на перрон под громкие матерные вопли «пострадавшей». Прыжок получается неуклюжим, и он падает на каменную поверхность, больно ударяясь коленом. К нему, уже из последних сил перебирая ногами, подбежал Мишка, буквально падая на него, хапая ртом морозный воздух, как утопающий. Андрей, морщась от боли, распахнул руки, перехватил его, прижал ладони к лопаткам, притираясь щекой к мокрым от снега волосам, чувствуя, как под тонким свитером бешено колотится сердце. Миша шумно дышал ему в ухо, не в силах не произнести ни слова. Его пробивала крупная дрожь, а деревянные пальцы цеплялись за куртку. — Господи, Мишка, ты сейчас закоченеешь, — прошептал Андрей ему в висок, снимая с себя тёплую куртку и укрывая ею парня. — В кедах, Мишка. В кедах в снег. И без куртки. Ну кто так делает? Андрей взял его за ладони и поднёс ко рту, пытаясь согреть свои дыханием. Пофиг, что вокруг люди. Пофиг, что не приедет к назначенному сроку. Пофиг, что потом по полной огребёт от начальства. Мишка хрипло засмеялся, всё ещё не поднимая головы. — Я боялся опоздать… — выдохнул он. — Я… я бы не пережил, если бы не увидел тебя в последний раз. Он чуть отстранился, притираясь носом к виску. — А ты вообще из поезда спрыгнул, ё-маё… Снег под ними приятно похрустывал, пар изо рта поднимался белыми облаками. Поезд уже исчезал вдалеке. Андрей поднял Мишкино лицо за подбородок, всматриваясь, как дрожали мокрые ресницы и как звёздочками блестели глаза. — Мишка… — прошептал Андрей, нежно очерчивая большим пальцем по щеке, стирая слезинку. — Мишка, неужто ты? А я думал, что ты не придешь… Ты как добрался? Мишка едва слышно всхлипнул, накрывая Андрееву ладонь своей. — Дюша… как я мог не прийти? — он судорожно вдохнул. — Прости меня… прости… Я так испугался, что тебя больше не увижу. Что всё… что я всё испортил. Сухие губы прикоснулись к ребру ладони. — Я… я ж это… всю ночь не спал… только под утро получилось… а когда проснулся, то было уже полвосьмого… Я и промчался вот так… Вскочил в троллейбус, а он заглох. Представляешь, Дюш? Никогда не глохли, а тут на тебе, ё-маё… Ну я и побежал. По всему Невскому бежал без остановки, под машину чуть не попал… я так боялся, что поезд уйдёт… и что не найду тебя тоже боялся. Андрей притянул его ближе и ткнулся носом в горячую щёку, вдохнув горьковатый Мишин запах, смешанный с морозом. — Мишка… я так скучал. Мне было так страшно тебя одного оставлять… Снежные хлопья закружились в воздухе, падая на волосы. Они стояли, крепко-накрепко прижатые друг к другу. Мир вокруг растворился и потёк расплывчатым пятном. Не было ни гула поездов, ни металлического визга тормозов, ни громогласных объявлений шипящего репродуктора, ни даже криков толпы и недоуменных причитаний подбежавшей к ним мамы. — Я брошу эту дрянь, слышишь? — торопливо выдохнул Миша. — Вот прям с сегодняшнего дня, ё-маё, клянусь… я… я не хочу ещё раз так… так терять тебя. Снегопад всё усиливался, превращая мир в медленно кружащую белую пелену. Люди давно разошлись, спасаясь от холодного ветра. А посреди засыпанного и опустевшего перрона, обнявшись, стояли двое. Так сильно. Тактильно.