В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

— Но всё сильней кусалась наша голова! — Блин, Мих, злая! Миха поджал губы и отвернулся от микрофона. Они репетировали уже второй час подряд одну и ту же песню, и все мусолили один и тот же куплет. Миха уже успел возненавидеть и говорящую голову, и этого недотёпу-мужика, и стихи дурацкие, дебильные какие-то. Даже написанный Князем текст на ладони не помогал. В голове шумело, по лбу стекал холодный пот, которой Миха утирал той самой ладонью, размазывая чернильные строчки. Полосатая рубашка липла к спине, а в глазах начинало искриться звёздочками. Под рёбрами тянуло, расползающаяся боль становилась всё резче, отдавая в правый бок. Живот будто наливался свинцом. Хотелось свернуться в маленькую точку и исчезнуть. — Мих? Ты чё? — Андрей обеспокоено положил руку ему на плечо. — Плохо? Живот болит? От тёплой ладони по телу прошёлся разряд. Резкий, колючий спазм пронзил его так, что из груди вырвался тихий, сорванный звук. Миха согнулся на долю секунды и тут же выпрямился, мотнув головой, будто просто сбился с ритма. — Н-ничего, — выдохнул Миха и нервно зачёсал взмокшие волосы назад. — Давайте, пацаны, дорепетируем и по домам. Андрей отпустил его плечо, но не спускал с него внимательных, тревожных глаз. Когда Балу с Яшей начали проигрыш, Миха открыл рот, чтобы вступить, но вместо звука из горла вырвался хриплый, болезненный стон. Он согнулся пополам и уронил голову на колени, тихонечко заскулив. — Мих! Музыка оборвалась. Гитары глухо звякнули, отставленные в сторону. Парни бросились к нему. Его бросило в жар. Кожа горела, в висках стучало. Миха сполз на пол, то поджимая ноги, то распрямляя их, но ни одно положение не спасало. Любое движение отзывалось резкой вспышкой боли, от которой хотелось истошно выть. Яша и Андрей суетливо прикладывали к его лбу холодные банки с пивом. — Мих, Мих, ты чё? — наперебой кричали они и легонько били по щекам, пытаясь привести парня в чувство. Хотелось наорать на всех вместе и каждого по отдельности, но Миха только сжимал зубы, захлёбываясь воздухом. Балу задрал ему рубашку и резко надавил шершавой ладонью на правый бок — прижал и отпустил. Боль вспыхнула ослепляюще. Миха вскрикнул, дёрнулся, пытаясь отпинать Шуру ногами. — Блять, ты чё делаешь?! — взъелся Андрей, удерживая Мишину голову у себя на коленях. — У него аппендицит, придурки, — мрачно сказал Балу. — Видите, как отдаёт? В больничку надо. — Не надо! — Миха вновь брыкнулся, уже на этот раз пытаясь скинуть с себя руки Андрея. — Тише, тише, Мих, — встрял Яша, уже накидывая куртку. — Я к телефону, а вы… соберите его, что ли. — Я тя убью, Яков, — прохрипел Миха, но боль накрыла его новой волной, и злость рассыпалась, сменившись жалким, сорванным всхлипом. Он снова затрясся, отчаянно вжимаясь лицом Андрею в колени. — Мишка, потерпи ещё чуть-чуть, хороший мой, — прошептал Андрей совсем тихо, склонившись к самому его уху и сгребая в кольцо рук ослабшую тушку поближе к себе. — Не надо в больницу, Дюх… пожалуйста… — проблеял он жалобно, поднимая на него мутные, влажные, полные мольбы глаза. — Оно пройдёт… ща… дай пять минут… — Миш, ну что ты упёрся? Не бойся, я же с тобой буду. Он сжал его ладонь — крепко, надёжно — и украдкой поднёс к губам, быстро коснувшись её поцелуем, пока Балу возился с аппаратурой. — Дюш, — совсем тихо прошептал Миша, похныкивая от боли. Только перед Андреем он мог позволить себе такое непанковоское поведение. Только перед Андреем можно было без стыда признаться, чего он боится до усрачки. — Дюш, я писец боюсь этих врачей и уколов, Дюш, ну не надо, ну я что угодно сделаю…. — Мишка, блять, у тебя аппендицит, какое к хуям «не надо»? — вырвалось у Андрея. — Ты хочешь, чтоб у тебя там к чертям всё разорвалось? Миша спрятал свои помутневшие глазища, вздрагивая всем телом. Он корчился, кусался, рычал — пацаны вокруг пытались уговорить, но он только брыкался, шипел и отталкивал их руки, потому что идея ехать в больницу казалась почти насильственной, чуждой, страшной и унизительной одновременно. Андрей запустил пальцы в его волосы, медленно, бережно, будто гладил испуганного зверя, и снова украдкой поцеловал его в мокрый висок. — Мишка, потерпи… ну что ты так разволновался? — шептал он, прижимаясь лбом к его голове. — Хочешь, я и во время операции буду тебя за руку держать? Укольчик — раз, ты просто поспишь. А потом проснёшься, и всё уже будет позади. Миха что-то невнятно замычал, и отрицательно завертел головой. — Миш, ну что ты как маленький? Ну хочешь… хочешь, я тебе «Электронику» куплю? Такую, с «Ну, погоди», а? — отчаянно взмолился Андрей, уже не зная как бедного Мишу успокоить. Зараза эта, маленькая приставочка, стоила двадцать пять рублей — почти неподъёмную сумму при их вечно шатающихся доходах. Иногда радостью был уже сам факт, что хватает на макароны с чесноком, что вечер не заканчивается пустыми тарелками, а тут — «Электроника»… Миша неоднократно заикался о ней, особенно когда они проходили мимо витрин магазина игрушек. Грабёж, абсолютный грабёж сдирать за бегающего за яйцами волка из «Ну, погоди!» двадцатая пять рублей. Но Князь уже решил. Раз пообещал — достанет. Для Мишки он достанет вообще всё, что угодно. Сколько бы ни стоило. — Всё, сейчас будут! — Яша влетел в зал, запыхавшийся, радостный, будто не скорую вызвал, а такси. — Мих, ты как? Миха что-то невнятно пробурчал. Он наконец нашёл более-менее терпимую позу — свернулся на правом боку, почти калачиком, как зверёныш, которого удалось усмирить. — Дю-юх… — выдавил Миша, и закусил ладонь. — Больно… пиздец как… — Знаю, хороший, знаю. Потерпи чуть-чуть, — Андрей наклонился к алеющему ушку, обволакивая его тёплым шёпотом. — Не боись, Мишка, не боись. Всё под контролем. Ты молодец, так хорошо держишься. Я бы так не смог. Успокаивающие поглаживания Князя по спине, щекотные поцелуи в висок, в линию волос, и тихие обещания быть рядом, никуда не уходить, а потом купить приставку заставляли хоть немного разжать булки и ровно задышать через рот. Парни остались на точке — собирать аппаратуру. Всё равно Миша никому больше не давался. Князь перехватывал нервно дёргающиеся Мишины ладони, большим пальцем поглаживая костяшки, заземляя и успокаивая. В карете скорой помощи Миша снова брыкался, огрызался на врачей, сипло ругался, пытался отвернуться, зажмуриться, будто мог спрятаться от происходящего. Но стоило Андрею наклониться и прошептать ему пару ласковых слов — самых простых, самых домашних — как Миша тут же стихал, как покорный пёс, который безоговорочно верит своему хозяину.

***

Белый ламповый свет резал глаза, и Миха с трудом разлепил их. Вокруг суетились медсёстры, шуршали упаковкой шприца, набирая в него белёсую жидкость. Стук металлических инструментов о такой же металлический поднос отдавался прямо в висках, и от каждого этого звона внутри сжималось в тугой, панический ком. — Дюх, ты здесь?.. — Здесь, Миш. Здесь, — Андрей, что до этого тихонько заполнял какие-то бумажки, сразу оказался рядом. Наклонился ближе, так, чтобы тот видел его лицо сквозь мутную пелену. — Сейчас тебе укольчик поставят, и ты поспишь. Я никуда не денусь. Но Андрея, как бы сильно ему не хотелось остаться с Михой, выперли за пределами операционной. Он представлял, как Мишка лежит один, в белизне, под чужими лампами, и от этой мысли внутри всё сжималось в тугой узел. Да и после операции его к Михе не пустили. Ему удалось прорваться к нему только утром следующего дня, да и то пришлось идти наперекор вредной пожилой медсестре. Миха конечно подулся, что Князь его тут одного куковать на всю ночь оставил, но все равно был несказанно рад, что Андрей был здесь с ним, снова гладил по голове и приносил добытые вкусности.  — Угораздило тебя, конечно, Миш. Ни с того, ни с сего. Семечек, что ли, с шелухой нажрался? — Не жрал я ничего, — Миха снова надулся. — Дай мандаринку. Андрей усмехнулся и сам почистил фрукт, ловко отделяя дольки и убирая белые ниточки. Он всегда превращался в заботливую наседку, стоило Мише хоть немного расклеиться. Мишенька то, Мишенька сё, ну не мог он по другому. Тут и так Мишу хотелось постоянно тискать и откармливать, а когда тот болел, то всё это обострялось до колющей потребности: поправить одеяло, подсунуть подушку поудобнее и в рот что-то полезное, даже если Миха воротил нос. Андрей знал: Миша будет огрызаться, будет фыркать, закатывать глаза, называть его нянькой и приставать с тупыми шуточками. Но знал и другое — под этим всем Миша расслаблялся, оттаивал, и в конечном счёте сдавался и позволял о себе заботиться — Ладно, ладно, Миш, не кипятись, — Князь ласково чмокнул его в колючую щёку. — Лучше глянь, что я достал. Он запустил руку в карман кожанки и вытащил небольшую разноцветную коробочку, осторожно уронив её в Мишины ладони. — Дююююха… — Миха нетерпеливо разорвал упаковку, вытряхивая оттуда лёгкий пластиковый корпус с кнопочками. — Это же… ты как вообще её купил, ё-маё? — Ну я ж обещал, Миш, — Андрей мягко улыбнулся, поудобнее усаживаясь и заключая Миху в неловкие объятия. Ну и чёрт с ними, с теми кожаными гадами. Андрей как увидел их — блестящие, с металлическими носками, — так и влюбился. Месяцами откладывал по мелочи, втихаря, и всё считал, считал. Почти накопил. Почти. Но Миша вон сколько настрадался. А «Электронику»… в неё ведь и вдвоём можно будет рубиться. Дебильная конечная игрушка это ваше «Ну, погоди!», но потупить — самое то. Миша смотрел на приставку, как на чудо. Потом поднял глаза — хитрые, тёплые — и, не раздумывая, потянул Андрея за ворот куртки. Поцелуй вышел неловким, жадным, полным благодарности. Миша с упоением засасывал Андреевы губы — холодные от улицы, сладкие от мандаринов, такие родные, что внутри всё сжималось от счастья. — Совет вам да любовь! Миха ойкнул и вжался в койку. В дверях стояли Балу с Яшкой, хитрющие, довольные, и в руках у них тоже был пакет с мандаринами. — Придурки! — заорал Князь, и, подхватив фрукт, швырнулся им в ржущих парней.