В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

Череда глухих, настойчивых стуков в окно всё-таки заставила Андрея отлепить глаза от клетчатой тетрадки, которая уже вся была исписана какими-то формулами без единой нормальной цифры — одни буквы, стрелочки, закорючки и хитрые значки, способные довести до истерики. Андрей сонно моргнул, потер переносицу и невольно стиснул зубы, потому что мозг кипел, а в голове вместо мыслей стоял сплошной гул, состоящий из экзаменов, сессий, пересдач, математики этой ебучей и ощущения, что если он ещё минуту посидит над этой тетрадью и глянет в учебник, то просто размажет лбом стол. Стук повторился. Андрей настороженно покосился на дверь комнаты, прислушался — за стенкой бубнил телевизор, — потом тихонько отодвинул стул, стараясь не скрипнуть, поднялся и подошёл к окну, отдёргивая шторку. За стеклом в полумраке мокрого двора маячила знакомая фигура. Едва он приоткрыл створку, как в лицо ударил прохладный воздух, пахнущий дождём и мокрой землёй. — Дюх, ну ты где там? — донеслось недовольное шипение снизу. — О, наконец-то… я уж думал, ты там в своих формулах сдох, ё-маё. Андрей распахнул окно шире и высунулся наружу. — Миш, только не наебнись, я тебя умоляю, — он ухватил протянутую руку и помог парню забраться через окно в комнату. Хорошо, что они жили на первом этаже… Но Миша бы всё равно полез, просто уже с риском сломать себе шею, потому что мозги у него иногда отключались, когда припекало к Андрею. Отряхнувшись, как мокрая псина, истосковавшийся за три дня разлуки Миха незамедлительно замацал Андрея, сжимая худенькие рёбра, оглаживая плоский живот и внаглую лапая любимую попку. Зарывшись носом в осветлённые волосы, Миша жадно втянул запах сладкого яблочного сидра и васильков. — Дюш… — пробормотал он, не забирая своих лап. — Я так скучал по тебе, ё-маё… Ты чего такой кислый? Или я зря приперся? Может, ты тут занят…  Андрей сглотнул и медленно поднял руки, осторожно обнимая в ответ Мишу, утыкаясь носом в широкую грудь, в ответ с наслаждением затягиваясь родным гранатовым запахом альфы, который в момент мог утихомирить разболевшуюся голову. — Миш… я рад. Конечно рад… — прошептал он тихонечко, позволяя этим теплым ладоням скользить по своему телу. — Просто… я из-за экзаменов переживаю. И там родители ещё за стенкой… — Да плюнь ты на эти экзамены, — буркнул тот и устроил подбородок на макушке. — Сдал — хорошо. Не сдал — пересдашь. Это ж не конец света, ё-маё… — А ещё… — Андрей замялся, и щёки вдруг вспыхнули, как будто их кто-то свёклой щедро натёр. — А ещё у меня… у меня же течка скоро… Ломит так всё… Скоро. Совсем-совсем скоро — дурманящие феромоны уже били со всей силы по обострившимся рецепторам, щекоча, сжигая изнутри, распаляя кровь и превращая каждый вдох в мучительно-сладкую пытку. Первая их течка — самая страшная и самая волнительная, а ещё и самая непонятная, от которой кружится голова, а в груди всё сжимается от одного только осознания, что Андрею именно Миша нужен, и что только он сможет дать своему омеге то, что больше никто не сможет дать. Миша о таком и мечтать не смел. Ему даже в голову не приходило, что Андрей однажды сможет не закрыться, как раньше, в своей комнате, стискивая зубы и терпя всё в одиночку, изнывая и сгорая в собственном теле, тайком мечтая быть плотно заполненным альфой, а в открытую сказать, что хочет провести течку с Мишей. Предки Андрея вдолбили ему намертво, что все эти альфачьи-омежьи заигрывания — одна похоть, грязь и слабость, что нормальный омега не должен “извиваться под альфой”, что это стыдно и что это позорно… А Миша, получается, мало-помалу выдолбил из Андрея всю эту дурь. И Андрей решился. Потому что ещё одну такую течку — позорную, мучительную, одинокую, когда внутри всё горит и подпекает, когда тело сводит так, что хочется выть, когда взгляд мечется по комнате, ищет, что бы в себя впихнуть, — он уже не выдержит. Медвежий нос, что вновь и вновь втягивал сладкий сидр, яблоки, васильки… и теперь — горячую, густую омежью пряность, от которой хотелось рычать, — дёрнулся. В воздухе завитали горькие и тревожные нотки, полные отчаяния, страха и стыда. — Ты уже договорился? — Миша наклонился к его ушку, цепляя губами край кожи, а пальцами осторожно теребя серёжку. — Н-нет, Миш… Они ни за что не согласятся… Они увезти меня хотят в деревню, подальше от тебя… Андрей совсем-совсем грустный отлип от Миши и устало плюхнулся обратно на стул. Плечи ссутулились, а поплывший взгляд уткнулся в клетчатые листочки, на которых чернила начали растекаться рваными кружочками. Одна за одной слеза отчаяния катилась по вздёрнутому носику, капая на тетрадку и размазывая формулы. Миша склонился над Андреем, уперев руки по бокам от его плеч прямо в стол, будто запирая его в своём кольце, и потёрся носом о висок, прижимаясь лбом к волосам. — Тише, тише, Дюш… — пробормотал он, тоже нехило так разволновавшись. — Я что-нибудь придумаю, слышишь? Знал Миша прекрасно: прилежного, правильного сына родители ни за что не отпустят к шпане и хулигану Горшенёву. Они и раньше-то его гоняли с подъезда, орали, чтобы он больше возле их омеги не тёрся, чтобы не вонял тут своими сигаретами и «непонятно чем», чтобы не портил Андрею жизнь. И Андрею, кстати, тоже влетало, да так, что он ходил тише воды, ниже травы. — Андрюш… — Миша провёл носом по его щеке, прижался губами к виску, слизывая непрошеные капельки. Андрей едва слышно всхлипнул, дрогнул подбородком и только крепче сжал губы, пытаясь удержать новый поток колючих слёз. Сзади зашуршал Миша и вдруг вывалил перед Андреем на стол целую горсть сладкого добра: «Птичье молоко», грильяж, чернослив в шоколаде, карамельки и жвачки в ярких обёртках. — Андрюш… — прошептал Миша, подвигая горку поближе к омеге. — А если я тебя украду? Ему хотелось просто взять Андрея — такого маленького, дрожащего, тёплого — положить его в карман и унести. Только вот… куда? Дома — предки, на Миллионной — опять компашка пьяная покоя не даст. Не в гараж ж его тащить в самом деле… Андрей, окутанный своим альфой со всех сторон, слабо хмыкнул, будто не поверил. Он медленно задрал голову и посмотрел на Мишу поплывшим, пьяным взглядом и облизал пересохшие губы. Миша осторожно, почти благоговейно провёл кончиками пальцев по нежным скулам, щекам, задержался на подбородке, заставляя Андрея поднять лицо выше, и, не выдержав, наклонился, втягивая его в дурманящий, жадный поцелуй. Ничего больше не имело в этот момент значения — ни экзамены, ни ноющая от учёбы голова, ни подкрадывающаяся течка, ни тревога, ни этот бесконечный липкий страх перед будущим… ни даже то, как у Андрея дрожали пальцы, что сминали край тетрадного листа, пока он тонул в Мишином поцелуе, в Мишином запахе, в Мишином тепле, что окутывало плюшевым одеялом со всех сторон, убаюкивая, ни… ни скрип дверной ручки. — Андрюшенька, я тебе тут ябло… — мама застыла на пороге, с громким звоном выронив тарелку, — … чко принесла… Парни расцепились мгновенно — как коты, которых застали за дракой и облили водой, и Андрей, побледневший до синевы, едва не рухнул в обморок прямо на месте. Альфа среагировал быстрее, чем Андрей успел даже моргнуть, и шагнул вперёд, заслоняя его собой. — Э… эт самое… здрасьте… — выдавил он хрипло, потому что даже ему, наглому и бесстыжему, стало невообразимо стыдно. — Серёжа! Серёжа! Немедленно иди сюда! — завопила мама, прикрывая рот рукой. Андрей, отшатнувшись, будто его ударили, схватился за край стола, пытаясь удержаться на ногах. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас проломит рёбра. Сейчас войдёт отец. И Миша… Миша не выйдет отсюда живым. Да и он тоже… Отдышавшись, Андрей дрожащими руками вцепился Мише в плечи, толкая его к окну, с ужасом умоляя: — Беги… Миш, беги… умоляю… он тебя убьёт… беги же… — Дюх, да ты чего… — Миша попытался удержать его, ухватить, успокоить, сам уже злясь и начиная заводиться. — Да не ори ты… Ё-маё… да дай мне с ними поговорить! Хотелось развернуться и показать, что он не какой-то там сопляк, не шавка подзаборная, и уж тем более не шпана — он альфа, и омега за его спиной, его омега, им со всех сторон обнюханный, зацелованный, раскалённый от приближающейся течки, уже почти принадлежащий ему настолько, что у Миши внутри всё рычало и рвалось, требуя одного: забрать, спрятать, утащить в свою халабуду, в свою берлогу, и никому никогда не отдавать. Он уже почти толкнул Андрея в сторону, почти решился на драку — потому что ну а как иначе? У него из рук его сладкого, течного, податливого, всего его с вихрастой макушки до самых розовых пят омегу вырывают, а он будет как баран стоять? Но Андреевы глазища были настолько полны отчаяния, слёз и животного, неприкрытого ужаса, что у Миши всё внутри оборвалось, и страх за состояние омеги оказался сильнее любой альфачьей гордости. Миша зарычал, а потом, матернувшись, таки полез в окно, наебнувшись о брошенный кем-то кирпич. Поднявшись, он глянул в окно, в котором уже мелькали три силуэта. Миша замер, стоя под дождём, мокрый, злой, униженный и разорванный внутри, потому что хотелось завыть, разбить стекло, ворваться туда на полном зверином ходу, утащить своего омегу и… метить. Метить жадно, дико и отчаянно, чтобы этот сладкий запах, эта белоснежная кожа, эти губы, которые ещё несколько минут назад дрожали в его поцелуе, принадлежали только ему. Миша простоял под окном весь вечер, промокший так, что даже в гадах хлюпало. Едва во всех комнатах Андреевой квартиры погас свет, Миша схватил первый попавшийся камушек и вновь швырнул им в окно. За мутноватым стеклом тут же мелькнула тень и появилось заплаканное личико омеги. Андрей осторожно приоткрыл окно, и свесился вниз, вцепившись в подоконник тонкими пальцами. — Миш… Миша… не злись… только не лезь сюда, пожалуйста… Альфачий взгляд скользнул по красным глазам Андрея, по опухшим губам, по мокрым ресницам, и у него аж зубы свело от злости на Андреевых предков и на себя, что вообще не как альфа себя ведёт. Миша подтянулся, ухватившись руками за подоконник, и повис, напрягая плечи, как на турнике. — Дюш… — хрипло прошептал он. — Дюш… ну как мне не ходить-то? Влетело, да? Ему хотелось подняться выше, дотянуться до щёк, стереть эти хрустальные слёзки, слизать их, как котёнка вылизывают, прижать Андрея к себе крепко-крепко, чтобы тот перестал дрожать и плакать. Да и вообще хотелось зажать Андрея нормально, по-человечески, а не обжиматься в страхе по углам и подъездам, и не вздрагивать от каждого шороха. — Фигня… Миш… тебе бы влетело сильнее… отец бы тебя реально убил… — омега махнул головой, накрывая Мишины лапы своими крошечными ладошками. — Они завтра… меня хотят увезти. В деревню… но не на нашу дачу… а куда подальше. Подальше от тебя. Папа сказал, что я “себя веду как последняя омежья тряпка”… сказал, что ты меня испортил… — Чё..? Увезти? — животная ярость и чувство собственника заклокотали в груди. — Адрес? — Я… я сам толком не знаю… Он зажевал губу, прокусывая нижнюю до крови, желая заглушить рыдание, а с ним же и сладкий течный запах, который уже начинал просачиваться наружу. — Я… — Андрей запнулся и зашептал быстрее, — я кину записку в почтовый ящик, хорошо? По любасу утром узнаю… Там будет адрес… Я напишу. — Я найду тебя, — глухо зарычал альфа, со всей силы вцепившись лапами в подоконник, отчего вены на руках взбухли ещё сильнее, — Найду и заберу. — Только не лезь на рожон, Миш, я тебя умоляю. — А я уже залез, Дюх. Феромоны били по рецепторам так, будто их кто-то поджигал изнутри. Они были густые, сладкие, липкие, и в каждом вдохе было обещание того, что скоро Андрей станет совсем другим — горячим, слабым, просящим, доверчивым… его омегой. Его, вашу мать. Миша подтянулся выше, напрягся всем телом, и всё-таки дотянулся губами до Андрея, оставив короткий, жадный поцелуй в горячий лоб. Андрей дрогнул и зажмурился. — Уже началось, Миш… мне так плохо… я не выдержу больше один, — омега сглотнул и тут же испуганным зайцем оглянулся назад. — Отец идёт… Иди домой… Миш. Пожалуйста. Он нагнулся ниже и быстро — но Мише и этого было достаточно, чтобы окончательно поплыть — чмокнул в небритую щёку, тихонько шепнув «Спасибо за конфеты, Миш». И исчез в темноте комнаты. Миша, порычав недовольно, спрыгнул вниз. Постоял под окном ещё немного, а потом, подняв взгляд на тёмное окно, в котором больше не было Андрея, Миша всё-таки развернулся и ушёл. Завтра он заберёт своё.