В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

— Бессовестный ты, Миша! Вот чего! Всё всегда себе, любимому! — Ну, Дюш, ну ты куда! Да он испорченный всё равно был, ну ё-маё! Ну не знал Миша, что Андрей специально открыл абрикосовый йогурт и специально оставил его, чтобы тот чуть-чуть скис… А Миша сунул морду в холодильник, понюхал и выпил, чтобы Дюше потом свеженький купить. Ну зачем ему, беременному, всякой просрочкой давиться? Мишке вот всё равно — он всё переваривает, какую дичь в себя ни закинь. Он даже не понял, что йогурт уже не первой свежести. А Дюша теперь за двоих отдувается, ему хочется всё самое свежее, всё самое натуральное и вкусное. Миша же ради него в лепёшку расшибиться готов. Он и финики находил во второй час ночи, иначе это всё снова развернулось бы в слёзы-сопли и обвинения: «ты меня не любишь». А Миша любит. Любит до колик в животе, до перехваченного дыхания. И дело вовсе не в просроченном йогурте. У него же Дюша один такой единственный на всём белом свете. Самый красивый, самый нежный, самый любимый. Миша, может, самому себе завидовал, что вся эта красота ему одному досталась. И что папкой станет, хоть и молодым... Просто иногда… иногда ну, правда, невозможно! И ведь истерики не ограничивались в еде. Если бы Миша составлял список того, что могло бы испортить любимому настроение, то им бы можно было обмотаться в два оборота, как мумия. Сюда входит: 1. Одежда: джинсы, что не застёгиваются; рубашки, что расходятся; треники, что давят; футболки, что натягиваются на пузе, как на барабане. Единственный полюбившийся предмет гардероба — Мишин (обязательно Мишин) халат; 2. Запах сигарет (иначе, а Миша усвоил этот урок, куковать всю ночь на балконе и спать на диване, как псине); 3. Неправильно пахнущая вода; 4. Варево соседки, тупые карандаши, грустные передачи «В мире животных» и много чего ещё… Бросив на пустую баночку прожигающий взгляд, Миша досчитал до десяти и обратно, выдохнул, и только потом вошёл в комнату. — Дюш? — тихонько пискнул он, присаживаясь на краешек кровати и осторожно ухватывая торчащую из-под одеяла розовую пяточку. Андрей дёрнул ногой, всем своим видом показывая, что его величество провинившегося холопа прощать не собирается. А Миша-то тоже не из робких. Он перехватил ступню покрепче и принялся аккуратно её разминать, согревая дыханием. Опять отказывается надевать носки… Доиграетесь, Андрей Сергеевич. — Дюш, ну ты чего так расстроился? Ну оболдуй я, ну не знал… — Миша включил «аппарат обоняния» и моську на полную, подсел поближе и осторожно накрыл ладонью круглый животик, проверяя, всё ли там его добро на месте. Знал Миша, как Андрея эта его же мелочь мучает. Мишке-то что — раз-два и всё, а Андрею потом отдувайся: ноги опухшие, поясница ноет, тошнота, усталость и прочие «прелести». И пусть где-то глубоко внутри Миша и ловил себя на том, что ему до безумия нравится, как Андрей ходит такой кругленький, мягенький, домашний — всё равно больше всего ему хотелось, чтобы следующие три месяца пролетели, как щелчок. — Ну, где моё солнышко, а? — Миша прилёг рядом, уткнувшись носом Андрею в ушко, тихонько сопя. Последний что-то забурчал, но выбираться из медвежьих объятий не стал. — Чего хочешь? Я как раз в магазин собирался… — Йогурта с абрикосом, на три дня просроченного. Да что ж ты будешь делать! — Ну Дюш, ну давай не надо, а? Я тебе самого свежего куплю, давай? — Миша чуть не взвыл. — А… а… хочешь рогаликов, может, с вареньем, м? Или… или давай я поеду и найду тебе твой бразильский орех? Бразильцы, чтоб им пусто было. Нашёл где-то Дюша на бескрайних просторах интернета эту хрень, и кошмарил Мишу днями-ночами. Миша — ну честное слово! — объездил все питерские «Пятёрочки», «Дикси» и «Ашаны», но нигде этого сраного ореха не было! Хоть бери и в Бразилию езжай. Миша ради него бы и поехал. — Уже не хочу, — Андрей ещё больше надул свои губки, поджимая подбородок. Миша, не выдержав такого соблазна, хотел было ткнуться в них и засосать, но Андрей, выставив ладонь вперёд, остановил его. Миша чуть не взвыл во второй раз и непонимающе захлопал своими щенячьими глазами. — Дюш… ну неужели я так сильно провинился? — Миша, если я тебя сейчас поцелую, то я буду чувствовать вкус абрикосового йогурта. Моего абрикосового йогурта, между прочим! Мыло-мочало — начинай сначала. — А в щёчку можно? — В щёчку можно, — Андрей, смилостивившись над своим непутёвым, подставил мягенькую щёчку, которую кольнула пробивавшаяся щетина — Миша с упоением прошёлся по нежной коже, сначала целуя заветную щёку, затем висок и лоб, опускаясь на обиженно-вздёрнутый кончик носа, хитренько прокрадываясь к уголку губ. Лапы параллельно ласково оглаживали животик и скользили по аппетитным бочкам, а сам Миша сбивчиво шептал всякие сахарно-розовые нежности. — Ладно, — сдался разомлевший Андрей. — Не буду я просрочку пить. Перехотелось уже. Миш, я… горчицы хочу. С клубникой. А сверху… банановый милкшейк с беконом шлифануть. — Андрей аж мечтательно прикрыл глаза, облизываясь. — Ну вот, другое дело, Дюш, правда? — Миша аж выдохнул, облегчённо улыбаясь. — Ты, эт самое, давай вместе со мной? Мимо стройки проедем, цементом подышим? Я тебе красный кирпич свистну, будешь нюхать? Или на заправку заедем, там тоже много чего интересного есть… — Кирпича хочу!

***

В магазине клубники не нашлось, зато были ананасы. Миша, такой дурак, не знал, что они подходят к майонезу. Приободрённый, Андрей вышагивал между стеллажами, поддерживая живот, то хмурясь, то тихонько мурлыкая себе что-то под нос. Украдкой брошенная пачка чипсов с паприкой была молча возвращена на полку. Андрей снова зыркнул на Мишу, но мгновенно подобрел, увидев, как «гадость» была заменена рисовыми хлебцами с тем же вкусом. Миша в этом плане был как орёл — следил, чтобы Дюше в рот не залетели чипсы, сладкие печенья, шипучки и прочие излишества. Ему не жалко было денег — нет, просто беспокойство за Дюшу и малыша таранило мозг как маленькая бомба. — Селёдки хочу. — Миш, давай этот порошок стиральный возьмем? Он пахнет вкусно. — Не бери это яблоко, оно блестит не так, как надо. — Миииш, ну неужто мне нельзя мармеладных червяков?

***

Вечером, дома, закутанный в плед, с тёплыми носочками, до ужаса довольный, залюбленный, зацелованный и задобренный Андрей гордо восседал в центре кровати, обложенный подушками, и жевал свои ананасы с селедкой, щедро сдабривая все это дело майонезом. Он причмокивал, мычал и чуть ли не урчал, предлагая Мише свою «обалденную вкуснотень, аж умереть можно», на что получал вежливый отказ. Ну да ладно, ему же больше достанется. Рядышком лежал красный кирпич, к которому Андрей то и дело прикладывался, чтобы смачно затянуться цементным запахом. Миша уселся сзади и, устроив на покатом плече подбородок, задышал в душистую шею, нежась. — Спасибо, Миш, за кирпич. Вкусно пахнет. — Всегда пожалуйста, — пробухтел тот, уже переключившись на светлую макушку, которая, о ужас, осталась нецелованной. Андрей вдруг перестал счастливо улыбаться и замер с недоеденной селёдкой, наколотой на вилку. — Миш… простишь меня? — Ну Дюшечка, солнышко, ты чего опять? Я ж не обижаюсь, ты, ё-маё, врезать мне можешь, если хочешь, я ж знаю, как тебе тяжело… И-и раздражает всё. Мне действительно не следовало пить тот йогурт… Ну что ты, ну что ты, — Миша уже вновь готовился ко второму раунду слёз и утешений. Андрей вскинул на него такой грустный и такой переполненный болью взгляд своих глазищ, что у Миши от паники ухнуло сердце, а живот скрутило от тревожного спазма. Что опять случилось-то? — Дюх, ты чего? Болит что-то? Плохо? Врача? — затараторил Миша, чувствуя, как на руках дыбом встали волосы. — Рыбку жалко… — пропищал Андрей и уткнулся в Мишину грудь, завывая и жалея селёдку — у неё же семья могла быть, дом свой, а Андрей её съел… Ничего, Миша и это выдержит. Главное, что Дюша его простил. А остальное — мелочи.