В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

До чего же уютно и тепло было прятаться под Мишиным надёжным, защищающим от всех бед и прочих нервозностей крылом. Или лапой — как уж там правильнее. До чего же было сладко примоститься, хоть и с трудом, к его тёплому боку, зарыться носом под мышку, вдохнуть родной запах и хотя бы на какое-то время задремать. Андрей засыпал урывками, всё ещё сонно споря о том, что дочку они назовут Алисой, и точка. Миша, как всегда, бурчал в ответ, что либо Саша, либо Алёна, либо вообще никак. На этом моменте Андрей обычно отключался, но ненадолго. Мелочь, словно сама желая поучаствовать в споре, начинала «хулиганить, ё-маё», принимаясь мучить и без того уже измотавшегося Андрюшу. Миша поначалу радовался, что ребёнок активничает, но всё же поумерил свой пыл: пинки отзывались у Андрея болью и тихим скулежом, причём до такой степени, что пальцы на ногах невольно поджимались. В такие моменты Миша ложился совсем-совсем рядышком с животом, согревая нежную кожу своим дыханием, зацеловывая по кругу, и так же аккуратно, бережно поглаживая. — Мелочь, это я… папа Миша. Ну ты чего Андрюшу мучаешь, а? Он и так, ё-маё, зае… ой… ты ж маленькая ещё… замучился, во, тебя носить. Не надо так… ему же больно… а Андрюша у нас хороший, ему больно делать не надо… Бархатный, чуть хриплый баритон окутывал, убаюкивал, будто плотным тёплым пледом. Малышка тут же переставала пинаться, словно действительно слышала и понимала, давая Андрею покемарить часок-другой. Если с забушевавшей мелочью Миша научился справляться на раз-два, то с больной поясницей Князева всё было куда сложнее. Тут уже не работали ни уговоры, ни бархатный голос, ни ладони на животе. Здесь всё было хитрее и запутаннее — как в самой заковыристой головоломке. Уложить Андрея нужно было так, чтобы и живот не давил, и на ребёнка ничего не давило, и рука не мешала, и пятка не чесалась, и шея не затекала, причём каждую ночь это «правильное положение» менялось. Миша, мягко говоря, немного подзаебался плясать эту польку под Андрееву дудочку. Но стоило Дюше поджать подбородок, закусить губу и просверлить Мишину душу самым несчастным, самым жалостливым взглядом своих ясных глаз, как Миша в который раз сдавался. Он молча выдыхал, собирал остатки нервов в кулак и снова, терпеливо и аккуратно, помогал любимому крутиться туда-сюда, подсовывал подушки в нужные места, поправлял плед, осторожно поддерживал живот, устраивая вокруг Андрея настоящее гнездо. Едва тихий храп долетал до Мишиного чуткого уха, как он сразу, незамедлительно и очень осторожно выбирался из-под одеяла, стараясь не потревожить чуткий сон. Под тёплым светом лампы на кухне он начинал глотать одну за другой всевозможные книги по воспитанию ребёнка, жадно и упрямо впитывая в себя необходимую информацию, пока в какой-то момент не засыпал сам, уткнувшись лицом прямо в разворот страницы. Ссыкотно ему было до чертиков. И даже не потому, что ему всего лишь двадцать с лишним, а он уже папка — нет, тут как раз наоборот. Дела их группы пошли в гору: окрылённый и вдохновлённый Андрей запросто генерировал тексты, Миша, в той же степени воодушевлённый, с лёгкостью подбирал музыку, да и в целом в группе вдруг наступила какая-то неведомая им раньше идиллия. И всё благодаря мелочи. Настоящий, дикий, животный страх вызывал совсем другой факт — Миша не верил, что будет хорошим отцом. Андрей вот идеал: и заботливый, и внимательный, и с детьми ладит легко и естественно. А Мишка что? Куда он со своей звериной лапой сунется? И с мордой такой ещё… Иногда — редко, но всё же — в нём прорывались командные, суровые отцовские нотки, от которых у Миши до сих пор стыла кровь в жилах, будто ему снова пятнадцать, будто он получил двойку, а в отцовских жестоких руках уже поблёскивает тяжёлый ремень… Нет, нет, это всё в прошлом. Миша не такой. Андрей ему каждый день это в голову вдалбливал… не мог же он ему так врать… Миша делал всё, что мог для этих двоих, послушно позволяя вить из него верёвки и ниточки, заставляя заплетаться в самое сложное, запутанное макраме. И Мише это нравилось. Ему нравилось везде за Андреем хвостиком ходить, минимизируя его заботы. — Завязать шнурки? То есть нагнуться? Сдурел? Сядь, я сейчас всё сделаю — и пятки разомну, и пальчики с лодыжками зацелую, а уж потом аккуратно обую. — Устал ходить? Так давай, эт самое, ко мне на ручки, я сильный, я что, любимого не донесу? — Кто-то на стене подъезда написал гадость? Найду и перегрызу глотки обидчикам… — Нет, Андрюш, никакой ты не толстый, кто тебе это сказал? Убью нахрен! — Солнышко ты моё, массаж поясницы сделать? — Ну, Андрюш, не плачь! Самая красивая у нас с тобой дочурка будет! На гитаре научим играть, я ей шипы на голове ставить буду… Миша отдавал себя полностью — до последней крохотной крошки — Андрею и горячо любимой дочке, всё чаще и чаще забывая о собственных потребностях, которые за эти месяцы стали совсем мизерными. Он бы соврал, если бы сказал, что не скучает по тем беспечным временам, когда Андрей был резвым и заведённым, когда кидался на него с горячими поцелуями и не менее жаркими объятиями, когда укладывался сам, большой ложечкой, утапливая Мишу в умелых ласках… Ничего. Сейчас забота и внимание Андрею были нужнее, даже в двойной дозе. А потом Миша обязательно выкрадет его у дочки на минутку-другую, чтобы и ему досталось ласки… — Мих? — тёплая ладонь коснулась голого плеча и мягко растормошила. Миша вздрогнул и, отлепившись от страниц, устало потер кулаками красные глаза. — Дюш, чего не спишь…? Где твои тапки? Лежать неудобно или… кушать хочешь? — Я за тобой пришёл, но и это тоже, — Андрей открыл холодильник, выуживая оттуда баночку с огурцами и клубничное варенье. — Дюш, давай, может, чего-то нормального поешь? Суп есть… Мама, кстати, передала пирожки с капустой, будешь? Андрей отрицательно мотнул головой и отправил в рот хрустящий огурчик, щедро сдобренный вареньем. — Пойдем, Мишут, спать, — вдоволь нахрустевшись, Андрей прижался к холодному плечу и запустил пальцы в топорщащиеся прядки. — Ты устал… и замёрз. Пошли, моя очередь тебя спать укладывать. Андрей потянул за руку все ещё не проснувшегося Мишу в сторону спальни и пихнул его на кровать. Едва макушка коснулась подушки, как Миша был мигом замотан в кокон из одеяла. Андрей, кое-как забравшись сам, прижал лохматую голову к своей груди, пропуская сквозь пальцы отросшие прядки и играясь с ними. — Дюш, Дюш, давай я тебе улечься помогу, тебе ж неудобно, ё-маё… — Тшшшшш, Мишка, со мной всё в порядке, — на макушку посыпался град торопливых поцелуев. — Мы тут с мелочью посоветовались… Всё-таки Саша хорошее имя. Александра Михайловна звучит. — Правда что-ли, ё-маё? — Миша сонно заулыбался, бодая головой ладонь, ластясь, — Дюш, ну, правда? Александра Андреевна тоже звучит… Всегда дочку себе хотел, Дюш… — Миша уже начинал засыпать. — А ты боялся, ё-маё… Боялся Андрей ему признаться, что теперь они больше не будут вдвоём, а втроём. Миша сначала не понял, к чему клонит Князь, думая, что тот просто хотел притащить кота или пса. Но когда понял, что этот за таинственный третий у них будет на самом деле, то потерял сознание, напугав Андрея до усрачки. — Я боялся, Миш, что ты… не готов, и испугался… Я сам так боюсь, Миш… — Чего бояться? — Миша счастливо улыбался, вжимаясь в Андрея. — Это ж своё всё, родное, наше с тобой, Дюш… Не боись, прорвёмся, я вон скока книг уже прочитал… Я нас от всех бед укрою, ё-маё… Так хорошо, тепло и спокойно было рядом с Андрюшкой, Миша уже забыл какого это… Он ещё что-то неразборчиво лепетал, пока полностью не провалился в крепкий сон, чувствуя, как в большом медвежьем сердце расцветало что-то трепетное, хрупкое и волнующее. Счастье.