В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

— Молодой человек, очнитесь! Давайте, давайте! Все вы, папашки, такие нервные… Идите же, у вас сын родился, а вы тут разлеглись… — У… у меня дочь… — Миша открыл глаза и уставился в потолок, неприятно ощущая тупую боль в темечке и липкий холодный пот на висках. — Мы… мы дочь рожаем… ой… как родил? Уже? Без меня? — выдохнул он, сам не понимая, что несёт, и тут же попытался подняться, морщась от запаха нашатыря. Поддерживаемый пухленькой медсестрой, которая смотрела на него как на городского сумасшедшего, Миша кое-как поднялся на негнущиеся ноги, пошатнулся, фыркнул, пытаясь отдышаться, и тут же почувствовал, как стыд, горячий и вязкий, накрывает его с головой, потому что это было не просто смешно — это было позорище на всю жизнь. Ведь он столько дней и ночей успокаивал напуганного Дюшу, уверял его, что обязательно будет рядом, что ни за что не отпустит руку, что всё пройдёт нормально и что он, Миша, не из тех, кто испугается и сбежит в самый важный момент, он даже сам заставлял Андрея репетировать дыхание и «ложные роды», они тренировались, придумывали, что делать, если начнётся раньше срока, как не паниковать, и Миша был уверен, что он подготовлен идеально, что схвачено абсолютно всё, что уж кто-кто, а он не облажается. А потом пришло время настоящих родов, и Миша вдруг понял, что всё это было хернёй, потому что в самый реальный момент, когда Андрею стало по-настоящему больно, Миша сам превратился в заторможенного дебила, который встал столбом и не мог ни нормально соображать, ни толком помочь. Хорошо ещё, что из них двоих соображающим оказался Андрей, потому что именно ему пришлось дать любимому отрезвляющий подзатыльник, чтобы тот вообще пришёл в себя. В больнице Миша уже не отпускал Андрея ни на секунду, сам чуть не выл, когда помогал ему усесться на какой-то дебильный мяч, который, казалось, не помогал вообще нифига, делал массаж поясницы, шептал на ухо что-то бессвязное, но, как ему казалось, успокаивающее — «Андрюш, ты такой молодец, солнышко, давай, со мной дыши, так легче будет, всё будет хорошо, я рядом» — и он правда был рядом, окутывал Андрея собой со всех сторон, поддерживал, терпел, когда Андрей впивался в его ладонь когтями, когда срывался на него трёхэтажным матом сапожника, когда вцеплялся так, что у Миши потом на коже остались красные полосы, и даже когда от очередной схватки Андрей, почти не понимая себя, укусил его за плечо, Миша только шумно вдохнул и всё равно продолжил гладить его по спине, потому что ему было до усрачки страшно за любимого. И всё бы он выдержал, всё бы дотерпел, если бы не тот момент, когда Андрей вдруг закричал по-настоящему, и врач, не глядя на них, рявкнул: «Тужимся! Отдыхать сейчас нельзя!». Миша почувствовал себя маленьким и бесполезным, а потом он увидел иглу — огромную, страшную иглу, которой собирались делать Андрею эпидуралку, и в этот момент его будто ударили током, потому что мозг мгновенно нарисовал, как эта игла входит в спину, как Андрею становится ещё больнее, как что-то может пойти не так, и Миша понял, что не может смотреть, просто не может, что у него темнеет в глазах и тело перестаёт слушаться. Санитарка быстро вывела его в коридор, где он позорно отключился. — Какая дочь? Вот чудной! — звонко засмеялась женщина, отмахиваясь. — Шутники! Сын у тебя, сын! Четыре пятьсот ровно, пятьдесят шесть сантиметров, богатырь! Видать, хорошо вы за мужем ухаживали, давненько я таких здоровых деток и роженников не видала! — А?.. Да-да… Мне надо к нему… мне надо к Андрюше… — Да мы только вас и ждём! Андрюша уже извёлся весь: где Миша, да где Миша. Сняв тряпку со лба, Миша всё ещё трясущейся походкой ввалился в палату. — Андрюшенька! — закричал он. — Андрюшенька! Андрей слабо повернул голову, расплываясь в сонной улыбке. — Мишаа… — протянул он, не открывая глаз. — Сын… Мишу словно ледяной водой окатило — отрезвило моментально, потому что одно дело было валяться в обмороке и слышать где-то там про «богатыря», а другое — увидеть своего любимого таким измученным и счастливым одновременно, и Миша в два прыжка оказался у изголовья койки, уже жадно и отчаянно зацеловывая Андрееву разморенную мордашку. — Дюш… Дюш… — шептал Миша сквозь поцелуи, боясь даже прикоснуться. — Как сын? Не перепутали? — М-Миш… ну, Миш… щекотно… — Андрей слабо упёрся руками в его худые плечи, пытаясь оттолкнуть. — Сын, сын… УЗИ… не показало до конца… да там хрен поймёшь, кто там… размазанное пятно на снимке. Врач заверил, что дочь… Ты чего, Миш? Я сам думал, что от боли сбрендил, когда акушерка объявила… Миш? Расстроился? Миш, ну не расстраивайся, пожалуйста… — Да какое расстроился, Дюш? Прикольно… пацан. Да это не важно, ё-маё… Только я обои уже в с-сердечки поклеил, ё-маё… и-и кукол купил… Он уселся на стул, чуть не промахнувшись. — То есть… у нас Александр Михайлович? — Миш… — Андрей замялся, теребя в руках краешек одеяла. — Я-я не мог акушерке сказать, что не знал, что у меня сын… А она имя спросила… ну я и ляпнул: Владислав. Владислав Михайлович Горшенёв-Князев звучит, правда? А за дочкой потом пойдём — Александрой назовём. Только в следующий раз рожаешь ты, пипец… я чуть не сдох. Пересрал, когда тебя бледного вывели, аж тужиться забыл… Я тебя ждал, ждал… Андрей ухватил Мишину лапу, притёрся к ней щекой и взглянул на него своими грустными глазищами так, что у Миши внутри что-то болезненно и нежно сжалось. Какой же он идиот… Мало того, что Андрею пришлось роды пережить, так к тому же пришлось за Мишу волноваться… — Прости, Дюш… — тихо пробормотал Миша, наклоняясь ближе и осторожно целуя Андрея во влажный лоб. — Я в обморок свалился, прикинь, идиот… Меня санитарка такая, пухленькая, в чувства привела, ё-маё… А-а где она? Ой… он же… где? — На осмотр увезли… — прошептал Андрей и прикрыл глаза. Миша расплылся в улыбке и придвинулся поближе, притираясь к вздёрнутому носу. — Красивое имя… Владислав Михайлович… мне нравится, Дюш. Прости, что не смог быть с вами… Я… я когда иглу увидел… пипец, пересрал, как будто мне собирались вставить… Так они и сидели: Андрей, как маленький воробушек, зарылся носом в Мишин свитер, наслаждаясь медвежьей тёплой лаской и постепенно проваливаясь в сон, а Миша, всё ещё дрожащий внутри от пережитого, осторожно гладил по скрученным, уставшим плечам. Мишина рука медленно соскользнула на талию, а потом задержалась на ещё не опавшем животе, и Миша вдруг почувствовал, как сердце сжимается от вины и жалости — бедный его Дюша… сам вынес, мучился, сам родил… один, без него справился. — Миш… Миш… — Андрей сонно открыл глаза и поводил носом, словно слепой котёнок, смешно причмокивая. — Я бы чё-то в себя закинул… Сгоняешь, пожалуйста? — Чего хочешь? — тут же встрепенулся Миша. — Ща в столовку зайду, посмотрю, что дают. — Миш, только не больничное, умоляю… — Андрей сморщил носик. — Можешь в кафешку сгонять? Сладкого хочется очень… — Я туда-обратно, Дюш, — пообещал Миша и уже дошёл до двери, но в последний момент вернулся, оставив быстрый поцелуй на малиновых губах. Потом снова передумал, углубил его, прижимаясь сильнее и по привычке кладя ладони на живот, слегка сжимая. — Ой, Миш… — Андрей дёрнулся, закрываясь руками. — Прости… мне всё ещё неприятно. — Всё-всё, прости, прости, Дюша, — залепетал Миша, зацеловывая его щёку в знак извинения и будто пытаясь поцелуями загладить собственную неловкость. — Оторваться от тебя не могу, ё-маё… И, вдоволь нацеловавшись, Миша всё-таки метнулся кабанчиком в ближайшую кафешку, набрал кучу всякого — и розеточки, и эклеры, и «Птичье молоко», Андреево любимое, и орешки со сгущёнкой. Супец, котлетосы и салаты тоже отправились в заказ, потому что мало ли, вдруг через полчаса Андрюше захочется не сладкого, а чего-то нормального, и Миша, как настоящий медведь-хлопотун, не мог позволить себе вернуться с полупустыми руками. Ворвавшись с довольным — «Дюх, я тебе столько всего набрал, ё-маё», Миша замер в дверях, выронив пакет. На койке, всё ещё бледный, всё ещё измотанный, но буквально светящийся, лежал его Андрюша, держа на руках маленький голубой свёрточек. — Тише, Миш, — шикнул Андрей, — ну ты чего там встал… иди сюда… Миша нетвёрдым шагом подошёл к койке и протянул было руки к сыну, но тут же одёрнул их, сжимая пальцы. — Миш, ну ты чего? Боишься? — Боюсь, — судорожно выдохнул Миша, сглатывая вязкий ком. — Не хочу грубой лапой… — Миша, — Андрей боднул его руку лбом, — Ну что ты выдумываешь? Самая красивая, самая нежная лапа у тебя. Самая надежная, самая любимая. От всех бед защищающая… И Миша, словно загипнотизированный этими словами, осторожно взял свёрток, и, задержав дыхание, отогнул уголок ткани. — Владос… — прошептал он, поближе склоняя голову, чтобы дотронуться кончиком носа до крошечного, по-ежиному сопящего напротив. — А я думал, что ты девчонка… вот такой у тебя папа-дурак… Ой, Дюх… он улыбается… — Да? — Андрей слабо усмехнулся, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век. — Знает, что в надёжных руках… Миша присел на край койки, одной рукой прижимая к себе маленький тёплый свёрток, а второй крепко и бережно обнимая Андрея, уткнулся поцелуем в лоб, потёрся носом о висок, жадно втягивая родной запах, хоть и смешанный с горькими лекарствами. — Спасибо, Дюх… спасибо… — по щеке медленно стекла тяжёлая мужская слеза, и Миша даже не пытался её спрятать, потому что сейчас было уже плевать. — Ё-маё… чё творится-то… пацан, Дюх… ну какие вы у меня… да я ради вас… да я всё… Как же я вас люблю… — И мы тебя любим, Мишенька, — Андрей дотянулся и поцеловал его в небритую щёку, ласково, сонно, а потом вздохнул и уже совершенно серьёзно добавил: — Только это… жрать так охота… чего ты там принёс? Довольный, зацелованный и накормленный Андрей сладко досапывал, пуская на больничную подушку слюну. Под грудью у него так же смешно сопел Влад — крошечный, тёплый, с этим своим вздёрнутым носом, весь в Андрея, и, Миша готов был поспорить, такой же упрямый. За ними зорко наблюдали чёрные, влюблённые и бездонные глаза, боясь пропустить хоть какую-то мелочь — как дрогнут ресницы Андрея, как малыш шевельнёт пальцами, как приоткроет ротик во сне. Нежная лапа то приглаживала растрёпанную Андрееву голову, ещё влажную от пота и родов, то подтыкала под бочок одеяло, то осторожно касалась детской ладошки, то замирала на Андреевом животе, где совсем недавно билось чужое маленькое сердце. Влад вдруг зажал его палец — крепко, удивительно крепко для такой крохи, — и Миша застыл, перестав на секунду дышать. Ему ничего не оставалось, кроме как опуститься на колени у койки и примостить моську ближе к Андрею. Тот чуть повернул голову, сонно приоткрыл губы и, нащупав Мишину макушку, оставил на ней долгий, тёплый, бесконечно чувственный поцелуй. Медвежье сердце Миши едва не взорвалось, совершая внутри сумасшедшие кульбиты, с бешеной скоростью мотаясь по грудной клетке, как пойманный зверь. Казалось, что ещё чуть-чуть, и оно треснет по швам, разольётся по венам горячей, живой любовью и затопит его целиком, оставив только одно: “мой… моё… мои…”