Silence

Поначалу это казалось хорошей идеей. Джордж не помнит, кому она пришла в голову. А, может, это был просто момент страсти, когда два человека хотели одного и того же в одно и то же время. Возможно, всё решил тот миг, когда Макс прижал его к стене своего гостиничного номера, зажал его ногу между своих, трёлся о него и целовал так, словно не мог дышать без него. Пот стекал, в лёгких не хватало воздуха, руки искали, за что бы зацепиться, губы бродили по коже, словно это должно было казаться правильным. — Макс… Его руки вцепились в волосы голландца, отрывая его от своей шеи, когда он почувствовал, как тот впивается в кожу. — Что теперь, Рассел? Он содрогнулся, когда их взгляды встретились. Слова всё ещё витали в воздухе. Он смотрел, как Макс отстраняется, стараясь не жаловаться на то, что его тепло покидает его личное пространство. Он чувствовал разочарование в каждом слове, срывающемся с губ голландца, особенно в своём имени. Затем он снова двинулся. Один шаг, и воздух с шумом вырвался из его лёгких. Его руки впились в воротник Макса. Пальцы сжали ткань рубашки, желая сорвать её, расшатать что-то в несокрушимой оболочке этого мужчины. И затем он целует его. Жёстко. Почти исступлённо. Признание в ненависти и зависимости в одном дыхании. Потому что ненавидеть Макса было легко, но пристраститься к его прикосновениям было хуже, чем адские муки. Он хотел сохранять дистанцию и в то же время пролезть под его кожу. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Слова «Я хочу, чтобы ты ушёл и никогда не возвращался» застряли в самой глубине его желудка, вызывая тошноту, но и «Я хочу всего тебя» тоже слишком уж обнажённо, чтобы срываться с его губ. — Я хочу видеть тебя в своей постели, Ферстаппен. Он позволил себе сказать это, подпитывая своё болезненное любопытство: а что дальше? Что будет после? Остаётся ли вообще «после», когда дело касается Макса?

***

Теперь же это была просто разбивающая сердце трагедия. Всё продолжалось. Джордж всё глубже тонул в своих чувствах, прикосновения Макса задерживались дольше, чем следовало, даже когда они встречались в его гостиничном номере за несколько часов до вылета обратно. Время быстро утекало сквозь пальцы, но голландец всегда никуда не торопился с ним. Медленно разбирал его на части, а затем собирал обратно — до следующей их встречи. Каждое место, где оставались руки Макса, ощущалось Джорджем как предательство. Предательство по отношению к его разуму, логике и преданности. Потому что его желанию было плевать на всё это. Оно хотело лишь того мужчину, что заточал его между белыми простынями и собой. Но каждый поцелуй ощущается как возвращение домой. Держаться за это чувство было достаточно. Его хватило, чтобы пережить всё в первый раз, когда он осознал, что этот мужчина — его враг, зависимость и слабость, и он не мог выбрать что-то одно, потому что так ничего не работает. Джордж приказывает себе уйти, но его руки не слушаются, впиваясь в край рубашки голландца. Макс наконец позволяет ему снять её, прежде чем его вновь втягивают в отчаянный поцелуй. Это возжигает войну в его груди, которую он хочет выиграть. Он ненавидит то, как это прикосновение заставляет его чувствовать себя живым, когда всё, чего он хочет, — это выжить без Макса. Несколько часов назад он стоял на подиуме, звучал гимн. Теперь он был в своём гостиничном номере, кожа липла от пота, влажный и горячий воздух Сан-Паулу заперт между ними. Сорочка намертво прилипла к его спине и плечам, расстёгнутая наполовину. Его пальцы вцепились в волосы голландца, его бёдра охватывали бёдра мужчины над ним. Через открытое окно Джордж слышал ритмы самбы и крики — город всё ещё проживал праздник, он сам должен был быть пьян со своей командой после своей первой победы. Он не должен был делать это, не должен был выбрасывать всё это на ветер из-за Макса. Не тогда, когда он не знает, кем он является для него. Не тогда, когда Джордж знает лишь, кем Макс является для него. Потому что это эгоистично. Это несправедливо. Не по отношению к Джорджу. И уж точно не по отношению к Максу. Не тогда, когда Джордж на вершине после всей жизни, потраченной на то, чтобы достичь её. На трассе он не может дотронуться до него, но за её пределами не может от него отказаться. Он чувствует, как у него горят глаза, когда открывает их, глядя на голландца. Их взгляды встречаются. Океан и буря выстраиваются в линию. Взгляд Джорджа — острый, ледяной, ясный, открытый; взгляд Макса — более холодный, изменчивый, скрывающий больше, чем может выдать. Он сглатывает, чувствуя ярость и голод, между которыми застрял, и каждая секунда, пока их взгляды связаны, затягивает его глубже. Сколько бы он ни хотел ненавидеть это, его руки помнят то, что его сердце не забудет. Его пальцы всё ещё в волосах мужчины. Он дёргает — не вежливо, не спрашивая. Жёстко. Запрокидывая голову Макса, обнажая его шею, словно напоминая ему, что он всё ещё тот, кто способен давать, но также и забирать. Что ему предложено стать его. Может быть, сейчас, когда он достиг своей первой победы, Макс может увидеть его насквозь. Понять, что он чувствует. Влюблённость в него для Джорджа — что утопать в огне: страшно, всепоглощающе и невыносимо сладко. Где-то в этой неразберихе, боли и агонии Макс устроил себе дом в его груди. И Джордж назвал это любовью, потому что «безысходность» звучало недостаточно поэтично. Потому что Макс был тем покоем, которого жаждал Рассел, и тем хаосом, который он никогда не переживёт. Он целует его шею, как человек, жаждущий выжить. Оставляет синяки, тихие следы укусов, от которых голландец вздрагивает, словно от удара током. Макс, наверное, чувствует, как он слегка улыбается, прижавшись губами к его коже. Но настоящая гордость вспыхивает в зрачках Джорджа, потому что только он может вызывать у Макса такие чувства по отношению к себе. Он не колеблется. Он обвивает ногами его талию и переносит вес, переворачивая их на кровати одним чётким движением. Теперь под ним — Макс, а над ним — Джордж, всего лишь на мгновение. Макс издаёт удивлённый выдох, уголок его губ дёргается вверх. Классические брюки облегали его бёдра идеально, не пытаясь скрыть ничего под ними. Он сбросил висящую на нём рубашку и отшвырнул её куда-то. Он чувствовал себя достаточно обнажённым под взглядом Макса, чтобы пытаться это скрыть, словно тот видел его насквозь. Макс берёт его лицо в ладони, проводя большими пальцами по его щекам. И Джордж всё равно приникает к ним. К фальшивому ощущению нежности, длящемуся всего мгновение, а затем исчезающему. Ладони скользят вниз по его торсу, находят своё место на его бёдрах, впиваются в них. Заставляя его бёдра жёстко тереться о него. Сломанный стон вырывается из его рта. Его руки впились в плечи голландца. Дрожь бежит по позвоночнику. И это внезапно накрывает его, как удар поезда. Сколько у Макса было таких людей? Среди скольких любовников Джордж вообще что-то значил? Было ли для него вообще место, или это была всего лишь вакансия, которую он продолжал заполнять? Сколько сердец разбилось о него, прежде чем его собственное дало трещину? Был ли он другим с незнакомцами, даже если они с Джорджем не были исключительно друг у друга? Был ли Джордж вообще исключением для Макса? Внутри него клубились вопросы, смешанные с ревностью, но было легче не признавать этого, потому что он не знал, есть ли у него на них ответы. Или просто скрыть, насколько обнажённой была правда. Было лучше оставить дверь приоткрытой в тишине, чем захлопнуть её с грохотом, не оставив пути обратно в ту же комнату. Макс любил тишину. Он держал его, как секрет, любил его, как ошибку. И Джордж принимал это, потому что молился Богу: если уж он не может иметь голландца одним способом, то пусть хотя бы сможет удержать его другим. И он возвращался снова и снова не из-за желания или хотения — а из-за боли от чего-то почти, что было опасно близко к любви. Её привкус был на его губах, словно грех, и он не мог его отплюнуть. Нечто, от чего он хотел избавиться и что хотел видеть повсюду одновременно. Хватка оставляет синяки, напоминая ему, кто здесь главный. Трение их бёдер — это одновременно и слишком, и недостаточно. Руки Макса блуждают по его телу, словно они и не касались кожи Джорджа прежде. Возможно, они ищут пальцами то, чего он не заметил. Перечитывают ту же книгу ещё раз, чтобы обрести новый, недоступный прежде взгляд. Словно он не дочитал её в первый раз, имея шанс, что упустил деталь, скрытую тайну. Словно ему нравилась история рёбер Джорджа, просто некоторые её части не устраивали его, и он надеялся, что, перечитывая их снова и снова, они изменятся. Может, Макс был подобен Адаму, ищущему то, чего не хватает. Словно у Рассела было то самое недостающее ребро, что заполняло пустоту в груди голландца. Но Бог создал Еву для Адама. Не Адама для Евы. Джордж наклонился к нему, скользнув губами вдоль его линии челюсти, приблизившись к уху. Тихие мольбы и стоны вырывались из его приоткрытых губ. Он двигал бёдрами, инстинктивно ища трения, хоть каплю облегчения. Пальцы Макса скользнули за резинки его брюк и трусов, едва касаясь входа. Он нежно прикусил мочку уха. — Ты кончишь вот так? Ему не нужно было поднимать взгляд, чтобы знать, что на лице Макса — ухмылка. — Нет, не так. — Он выдохнул. — Тогда чего ты хочешь, Рассел? Скажи мне, или я заставлю тебя. Его голос звучал наполовину насмешливо. — Подожди. Он оттолкнулся от Макса, слезая с кровати. Затем его пальцы впились в бёдра голландца и потащили его к краю кровати, словно голодный тянется к еде, в то время как второй всё ещё забавлялся его ответом. Затем он опустился на пол, устроившись между ног Макса. Он позволил пальцам задержаться на его ремне, словно ожидая разрешения. Голландец просто взял дело в свои руки, расстегнул ремень и молнию, взял себя в руку, сделав несколько ленивых движений, пока Джордж стаскивал с него последние детали одежды. Их взгляды встретились, когда Джордж покрывал поцелуями вены на его возбуждении, его волосы слегка касались паха при каждом движении. Это было похоже на пытку, на вызывающе холодный ветер, обжигающий горячую кожу. Рука Макса запуталась в его волосах, он, вероятно, решал — позволить ему работать или же просто засунуть свой член ему в глотку и трахнуть его рот. Голова голландца откинулась назад с стоном, когда он почувствовал что-то влажное на своём члене. Джордж обхватил губами головку. Удовольствие жарко пульсировало в его венах, в то время как он укреплял хватку в его волосах. Джордж вздрогнул в ответ, когда Макс силой разжал его рот, чтобы принять его длину. Он попытался отстраниться, но был удержан на месте мужчиной, сидящим на кровати. Кожа на голове горела от силы, с которой его удерживали за волосы. И, Боже помоги ему, эта грубость лишь сильнее возбуждала его, а хватка в волосах посылала жар прямиком в живот, так что он позволил Максу держать его там. Он перестал пытаться отодвинуть голову, его руки потянулись вперёд, нежно очерчивая мускулистые бёдра, которые слегка вздрагивали от его холодных пальцев. Он сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как вены пульсируют на его языке, а то и глубже — в горле. Он закрыл глаза, спрятал зубы и принялся за работу, двигая головой вверх-вниз. Нерешительность и прилив адреналина заставляли Джорджа чувствовать, будто у них кончается время, даже когда ночь тянулась бесконечно. Всё было похоже на обратный отсчёт, каждый поцелуй — взятый в долг, каждое прикосновение — одолженное. Его сердце сжималось, когда он осознавал, что ему предначертано иметь Макса лишь фрагментами часов, никогда не будучи способным удержать его целый день. Когда его разум кричал ему уйти и умолять его остаться с одним и тем же ударом сердца. Дело было не в том, чтобы уйти — просто оставаться было невозможно. Всё было переговорами между «остаться» и «уйти». Давать или брать. Одалживать и никогда не возвращать. Обменивать один кусок своего сердца на другой, который никогда не окажется в его руках. Потому что Макс играл с его нежным сердцем — тем, что Джорджу было стыдно признаться, молилось на него каждый день, — и заставлял его чувствовать, что теперь даже покой был наказанием. Если в Джордже и оставалась какая-то любовь, она ощущалась как наполовину проглоченная молитва, в которую он никогда по-настоящему не верил. Потому что он не знал, был ли Бог вообще там или знал ответ получше. Эти мгновения были как двери в его сознании, приоткрытые не потому, что он хотел возвращаться туда сейчас и так часто. Он просто не выносил звука их захлопывания. Он любил его фрагментами, потому что целое никогда не принадлежало ему. Макс вгонял в его глаза слёзы с каждым толчком в его рот. Он лишь стонал, обхватив его член губами, позволяя вибрациям растекаться, и получал в ответ лишь стон и следующий толчок. Слёзы текли по его щекам, пока голландец трахал его рот, безжалостно ударяя в основание глотки, заставляя его пытаться не подавиться. Слюна стекала вниз, поблёскивая на подбородке. Позволяя ему видеть в точности то, чего он хотел. Мужчина сверху выглядел пленительно. Чёткая V-линия, рельефный торс, вены, что проступали вдоль его рук словно реки, и выразительная шея. Всё просилось, чтобы его исследовали жадные глаза. Когда он подумал, что Макс вот-вот кончит, его голову резко оттянули назад, так что лишь кончик члена покоился на его нижней губе. Он почувствовал тепло, разливающееся внизу живота, когда его взгляд сфокусировался на виде сверху. Голландец, запыхавшийся, с глазами, затуманенными похотью, которые потемнели, когда их взоры встретились. Рука разжала его волосы. — Не сегодня, Рассел. На кровать, сейчас же. Но он лишь встал, расстегнул ремень и молнию на чёрных брюках. Он стянул с себя всё, что было на нём, устраивая настоящее шоу для Макса. Потому что он тает под его взглядом. Он знает, как выглядит, и знает огонь во взгляде голландца, хотя его радужки должны были бы утопить его, а не воспламенить. Всё, что он может, — это играть с теми картами, что ему дали, пока разум Макса танцует с кем-то другим. Он знает, что голландец хочет видеть его в аду за то, что он так медлит. Но как он может устоять перед тем, как этот мужчина наконец видит в нём нечто божественное? Он позволяет себе думать, что в комнате, полной людей, он приковал бы внимание Макса. Заставил бы искать его среди толпы, притянуть к себе. Словно Макс не мог избежать его, а лишь искал его. Для Джорджа не было никого, кто мог бы иметь для него смысл. Потому что он разрывается между надеждой и болью. Гадая, смогут ли их сердца когда-либо соединиться как нечто большее, чем просто моменты близости, и никогда не протягивать руки к самим себе, когда дверь закрывается. Что однажды их сердца смогут биться в унисон, в то время как он задаётся вопросом, бьётся ли сердце Макса в его груди вообще. Но иногда тишина не означает близость — иногда она означает отсутствие, которое было тяжелее, чем любое присутствие. Но это чувство никогда не менялось. Менялась лишь его вера в то, что они значили. Может, он хотел быть безумцем. Остаться в моменте, где он не чувствует себя недостойным любви Макса. Быть обожаемым, не будучи опустошённым. Он лёг на простыни, а голландец устроился между его бёдер. Ему всегда давали крохи, но он убеждал себя, что это пир. Призрак ироничной улыбки мелькнул на его лице, смех эхом отозвался в душе от его собственных страданий. Это был полный круг, возвращение к тому, с чего они начали. Одна рука в волосах Макса, в то время как другая притянула его к новому поцелую. Макс касался лишь его контуров, никогда не задерживаясь в центре, словно тот мог поглотить его целиком. Словно Джордж был озером, слишком глубоким, чтобы из него всплыть, если уж падаешь в него. Слишком красивым, чтобы оставить его, не испытав воду, но слишком опасным, чтобы вплывать в него. Их губы разомкнулись. Руки обволакивали всё. Тепло растекалось. — Клянусь Богом, — прошипел Джордж сквозь стиснутые зубы. — Если ты ничего не сделаешь, я уйду. Тонкая нить. Они оба это знали. — Как будто я вообще позволю тебе это сделать. — Обет, произнесённый тихо, даже когда не было ничего подобного. — Ты мой. — Только на эту ночь, — дразнит он. — Столько, сколько я захочу. Джордж не успел ответить, как почувствовал кончики пальцев, вдавливаемые в его рот. Он принимает их, посасывает, смачивает своей слюной. Дразнит их зубами, получая лишь предупреждающий взгляд и то, как они глубже входят в его рот. Его глаза закатились, когда Макс взял его член в руку, дроча его мучительно медленно. Он застонал, обхватив пальцы, когда хватка сжалась, и Макс задал более быстрый ритм. То, как Макс вжимал его в матрас, создавало ощущение, будто Джордж сделан из стекла. Голландец мог прижать ладони к его груди, видеть тепло и почти чувствовать его. Но так и не мог пробиться сквозь. Словно бы он не мог разбить его, сделать всё подавляющим, внезапно наполнившимся смыслом лишь от того, что они оба знали — время уходит. Что ночь заканчивается. Джордж исчезнет ещё до восхода солнца. И это осознание больнее всего било по Максу, когда было уже слишком поздно. Потому что он не мог подать ему руку, чтобы держаться, даже когда Джордж жаждал этого. Лишь кончики пальцев, которые в конечном счёте ускользнут. Он лишь продолжал называть обрывки, данные Джорджу, любовью, потому что его голод был громче правды. Он видел в Расселе единственную вазу, что могла вместить его сердце, даже если она была с трещинами, вечно протекала, никогда не была полной, — но любовь была там. Наполняла то, что утекало, чтобы для него этого всё ещё было достаточно. Меняла форму, чтобы идеально подходить ему там, где он в нём нуждается. Потому что их любовь была похожа на последний поезд, прибывающий с опозданием, когда все уже дома. Джордж заслуживал нежности, но Макс знал лишь как брать. Он убеждал себя, что любит его настолько, насколько может заполнить пустоту, но — ненавидел себя за то, насколько цельным он себя чувствовал. Слишком эгоистичный, чтобы отдать Джорджу себя. Слишком яростный из-за этой утечки, что не позволяла ему поглотить его целиком. Ноги, обвившиеся вокруг поясницы Макса, подталкивали его двигаться всё быстрее и быстрее к кульминации, и он чувствовал, как она приближается. Лишь чтобы хныкнуть, когда рука отстранилась от него, пальцы выскользнули у него изо рта. Он просто испепелил голландца взглядом. — Мне нужно подготовить тебя. Голос спокоен, словно он описывает погоду. Констатирует факт. — Тогда поторопись, чёрт возьми! Хорошо? Больше не следует вопросов, уверен ли он, потому что пальцы, покрытые слюной, уже прижаты к его входу. Он заставляет себя расслабиться на следующем выдохе, который вышибают из его лёгких, когда внутрь входят сразу два пальца. Проклятия срываются с его губ, он вцепляется в простыни, костяшки белеют. Неудобно, поэтому Макс начинает отвлекать его ртом. Оставляет отметины на коже его живота, внутренней поверхности бёдер, прежде чем наклониться и провести языком по всей его длине. Редкое проявление милосердия. Его глаза закатились, когда два пальца стали тремя. Голландец подготавливал его так, как считал нужным. — Макс… — стонет он, теряя терпение. Он хочет что-то добавить, пожаловаться, как слышишь звук вскрывающейся упаковки. Он переводит взгляд на мужчину, как раз чтобы увидеть, как тот накатывает презерватив. Он тянет его к себе для нового поцелуя. Вскоре возникает давление — голландец входит в него, вцепившись в его бёдра, он проникает до самого конца. — Ублюдок… — выжимает из себя Джордж последние остатки воздуха в лёгких, застигнутый врасплох, но жжение заставило его пальцы поджиматься, породив отчаянную жажду большего. Его взгляд встретил широкую ухмылку на лице другого. Он прикусывает губу, пытаясь удержать звук в горле, пока Макс двигает бёдрами. Проверяет, прежде чем выйти лишь наполовину и тут же войти обратно. От этого Джордж разом теряет все чувства. Словно на него натянули повязку и силком раскрыли веки. Это было похоже на утопление на суше. Ритм голландца был резким, но мягким, полным страсти и всё же стоическим. Брутальным в той глубине, на которой он его чувствовал. Словно Макс уже достиг дна его существа, и это было ужасающе. Потому что если он раскроет его достаточно, чтобы увидеть всё, Джордж боится, что не перестанет изливаться. Затопит их обоих в этом хаосе, когда всё, чего они хотели, — это просто быть рядом. Просто выживать с тем, что у них есть, и что они могут разложить перед другим, не чувствуя себя ограбленными. И это пугает их обоих. Потому что Макс слишком много думает. Джордж слишком много любит и слишком много чувствует. Рассел — это либо море, либо ничто, нечто, что никогда не было достаточно в глазах голландца. Потому что Макс узнал его душу раньше, чем его кожу. Звёзды помнят, где они были. Он поцеловал его душу прежде, чем его прикосновение коснулось его. Он слегка дрожит под ним. Подавленный этим. Он чувствует себя маленьким под Максом. Уязвимым. Словно собор внутри него рушится. Он знал, что голландец возведёт алтарь среди этих руин, лишь бы хранить там его призрак. Просто больно — чувствовать Макса внутри своей груди, рядом с сердцем. Но голландец не знает, сколько раз Джордж искал его в своих фантазиях, лишь чтобы расплакаться вместо того, чтобы достичь пика. Сколько раз ревность пожирала его заживо, когда он видел, как Макс выбирает кого-то другого. Принимают ли другие его теплее и радушнее, чем Джордж? Что ему следует оставить среди стен, что Макс возвёл вокруг себя, чтобы впустить его? Голод? Бессонные ночи? Слёзы? Что-то, что можно почувствовать вместе с собой среди всего этого. Потому что здесь пусто. Словно в доме, где каждый шаг отдаётся эхом. Он хотел изобразить своё сердце в виде сот на нетронутых стенах, хотя оно и не было таким сладким. Цветы, которые он никогда не получал. Романтику, которую ему никогда не дарили. Чувство дома, которое он так и не смог обрести? Джордж хотел оставить всё это позади. Потому что сейчас он был так близок. К Максу. К кульминации. Ко всему и ничему одновременно. Он отчаянно хочет кончить, словно это может даровать ему некое спасение. Макс не сбивается с ритма, трахая его сильнее. И малейшего прикосновения будет достаточно, чтобы столкнуть Джорджа с края. И Макс это знает. Он смотрит между их тел, лишь чтобы увидеть, как член Джорджа пульсирует, предэякулят сочится с каждым толчком. Его рука движется, чтобы сомкнуться вокруг него. Движение более неуклюжее. Но это не имеет значения, когда он наконец чувствует, как сперма стекает по его руке, — Джордж достигает пика.

***

На часах 1:45:33, когда Джордж просыпается, приподнимая голову с подушки. Медленно распутывает свои конечности из объятий Макса и тихо пробирается в ванную. Свет почти ослепляет его. Он смотрит на своё отражение, и весь мир замирает. Кожа покрыта синяками, грехом и потом. Даже душ перед сном не смыл это ощущение с его тела. Он сглатывает. В ужасе от версии себя, которая сводится лишь к этому. Всё, чем он когда-либо будет для того, кто врезал своё имя в его существование. А у Рассела ужасная привычка оставлять вещи невысказанными ради собственного покоя, который так и не пришёл. Потому что как он может сказать, что создал так много версий себя, чтобы быть достаточно, и всё равно чувствовать себя таким нежеланным? Он смыкает губы, раз уж может так легко отделаться. Он чувствовал, как горят глаза и сжимается горло, но на этот раз крик не вырвался наружу. Слишком стыдно показывать свой самый слабый момент, пока Макс спит на кровати за закрытой дверью. Потому что боль заставляет людей принимать плохие решения. Он принимает душ, сдирая с кожи то, что осталось от той ночи, собственными ногтями. Возвращается в комнату и одевается. Собирает оставшиеся вещи, застёгивает чемодан. И уходит. И в этом-то всё и дело: Макс никогда не просил его уйти. И именно поэтому он всегда возвращается. Чтобы дать ещё немного. Взять чуть меньше. В надежде, что Макс попросит его остаться, вместо того чтобы наблюдать, как тот играет с осколками часов, проведённых с ним. Пытаясь сложить пазл, в надежде, что однажды он сложится в целую картину. А затем — уйти, потому что это тише, чем остаться. Дело было не в уходе или возвращении, не в том, чтобы давать или брать. Дело было в тишине между ними. В том месте, где томится надежда и где любовь почти что живёт. Потому что Макс и Джордж — это пазл, которому не хватает слишком многих фрагментов.