Silence

Хотя дверь так и не захлопнулась, Макс проснулся от звука, который прозвучал у него в голове. Он простонал, когда свет ударил ему в глаза, даже в этот немыслимый час. Он прижал основания ладоней к векам, чтобы увидеть цветные пятна. Медленно перевернулся на бок и сел на краю кровати. Матрас всё ещё хранил тепло от мужчины, что лежал на нём. Тусклый свет пробивался через приоткрытую дверь ванной. Он побрёл туда, чтобы просто застыть в дверном проёме, оглядывая комнату. Затем он осознал, что сколько бы ни вглядывался в плитку, он не заставит Джорджа материализоваться перед ним. Всё замедляется и затихает. Он готов был поклясться, что слышал собственное сердцебиение в ушах. Он тихо фыркнул и развернулся. Ничего, кроме его собственной одежды, аккуратно сложенной на стуле в углу спальни. Он слегка улыбнулся, но это чувствовалось неправильно. Ни единого следа, подтверждающего, что Джордж был здесь сегодня ночью. Словно это был осознанный сон. Но это был не сон. Лишь ключи на прикроватной тумбочке и снимок авиабилета из вчерашнего разговора в телефоне делали это реальным. Слишком реальным для него. Он сглатывает беспокойство, раздумывая, что делать. Проигнорировать или отреагировать. Успеть к Джорджу до того, как самолёт взлетит, или приехать в аэропорт, когда будет уже слишком поздно, и игнорировать боль в груди до Абу-Даби. Он оделся, взял телефон и ключи. И ушёл. Он остановился, лишь чтобы переодеться у себя в номере, и оставить ключи от Джорджа. И затем он даже не стал ждать лифт. Он просто побежал к главному выходу, впрыгнул в машину и почти сходил с ума каждый раз, когда бросал взгляд на телефон, чтобы проверить время. И это не должно было сводить его с ума. Потому что он живёт в состоянии контроля. Над своей машиной. Результатами. И своим публичным имиджем. Потому что Макс не признаёт хаоса. Джордж — его воплощение. Он ворвался в его пространство, крича, руша стены Макса, признаваясь в том, что никогда не произносилось вслух. А Макс всегда молчал, но это не значит, что он слеп. Он просто искренне не знает, как выжить в такой уязвимости. Одни люди перерастают смятение. Он же процветает в хаосе, потому что это всё, что он знает. Потому что он знал, что где-то среди беспорядка таятся и возможности. Это как быть на трассе и искать пространство для обгона. И выиграть гонку. Потому что его воспринимают как кого-то без личности. Как всего лишь победоносную машину. Без чувств, мыслей. Лишь цели, трофеи, успех. Так почему же он чувствует, что должен завоевать Джорджа в первую очередь? Он надеялся, что у людей всего пять чувств. Чтобы видеть, не замечая. Прикасаться, не нуждаясь в повторении. Пробовать, не жаждая всю оставшуюся жизнь. Чтобы не подсаживаться на аромат одеколона Джорджа, что ведёт его к его двери. Слышать всё, что тот хочет сказать, не умоляя повторить. Но у него есть душа, что живёт в его теле. Что даёт ему разум, чтобы обдумывать каждый шаг. Заставит ли это его наконец что-то предпринять? Эмоции, что сводят с ума, будто он обязан что-то сделать, чтобы остановить Джорджa до того, как тот сядет в самолёт. Воображение даёт ему надежду, что всё обернётся хорошо. Предвосхищая что-то непредсказуемое. Потому что Джордж был единственным, кто обострил в Максе невыразимые чувства по отношению к самому себе. Словно он был готов разбиться о них. Лишь чтобы показать Максу, что он заслуживает его так или иначе. Бросаясь в океан отвержения, как голодный пёс на отравленную еду. Он принял бы это, лишь бы оно исходило от голландца. И они оба знали, что Макс неграмотен, когда дело доходит до любви. И Макс ненавидел то, как быстро стучало его сердце, когда он выпрыгнул из машины, направляясь ко входу в аэропорт.

***

Терминал казался безмятежным, даже несмотря на толпы людей. Незнакомцы вели разговоры о своих пунктах назначения, рассказывали истории, если возвращались домой. Всё это исчезало так же быстро, как Джордж успевал это осознать. До посадки у него ещё было время. Его чемодан стоял в общей группе. Беспокойство засело у него в животе с тех пор, как он покинул отель. Теперь же ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Он ниже опустился в кресло. Вкус разочарования наполнил его рот, когда он осознал, что всё ещё надеялся, будто Макс остановит его до того, как он захлопнет дверь. Может, он что-то упустил в отношениях с Максом или забыл ему отдать? Лишь бы не чувствовать себя таким жалким в ожидании вылета. В последний раз подобное он ощущал после того, как они переспали во второй раз. Потому что Джордж поймал чувства, о которых не просил, а Макс подарил ему молчание, которое он никогда не переживёт. Он надеялся, что его достоинство не заканчивается там, где начинается Макс. Было слишком много причин, связывавших его с голландцем, и столько же — указывавших на черту между ними. Но он понимал эту черту. Макс — это точность, каждая секунда выточена чётко. Джордж выглядел организованным, но под этой маской скрывался хаос. Его кожа горела. Всё, что он мог сделать, — это бороться с позывом содрать с себя кожу живьём. Остановить это, даже когда он не знал, что именно «это». Воздух в терминале сдвинулся в тот момент, когда он сел и позволил мыслям переполнить себя. Но на этот раз река случайных вещей в его голове не остановилась. Она ушла глубже, пробивая новые русла, меняя течение, и начала изливаться в его желудок, вызывая тошноту. Потому что всё могло сложиться иначе. Раздражение нарастало, когда его уши уловили шаги. Он слышал их, несмотря на разговоры рядом. Его мозг кричал, что они слишком громкие, слишком быстрые для того, кто опаздывает на рейс. Но затем они исчезли. Любопытство взяло верх. Он повернул голову, чтобы посмотреть. То, что бросилось ему в глаза, вскипятило кровь и заставило пожалеть о молитве увидеть Макса снова. — Нет, нет, нет… — пробормотал он себе под нос, поднимаясь на ноги. Может, на этот раз Бог и вправду услышал его молитвы. Даже когда Джордж принял то молчание как ответ. Он преодолел расстояние между ними. Без лишних слов его пальцы вцепились в ткань худи голландца. Стараясь не встречаться с ним глазами, он потащил его к ближайшей комнате, которую смог найти взглядом, молясь, что там никого нет.

***

Он втаскивает его в пустующую уборную. Замок щёлкает. Эхо отражается от кафельных стен. Гул света над ними заменяет шум снаружи. — Ты с ума сошёл? — резко бросает он, отпуская другого мужчину. Затем он сглатывает ком в горле и выдыхает воздух, который забыл, что держал. Он ждёт гнева, отвращения, холода. Всего, что похоже на Макса. Вместо этого он получает ладони, что обхватывают его щёки, тело, что прижимает его к двери, и поцелуй, вырывающий весь кислород из лёгких. — Макс… — начал он, но жалко провалился, когда голландец углубил поцелуй. Он хотел что-то сказать, но его губы лишь разомкнулись, и ничего не вышло. Макс воспользовался этим, чтобы проскользнуть языком в его рот. Всё это неряшливо и отчаянно. Больше зубов, чем поцелуя. У них не было ничего, что заставляло бы их быть нежными друг с другом. Слишком отчаянные, чтобы держать и отпускать. Руки Макса впивались во всё, до чего могли дотянуться. Пытаясь удержать Джорджа на месте и оттолкнуть его одновременно. Макс хотел обнять его и согреть, когда умел лишь жечь. А Джордж наклонялся, словно не зная, что останутся шрамы. Голландец не мог быть для него нормальным. Лишь грубым, ярким, чрезмерным. Он не хотел быть под контролем Джорджа. Потому что Макса учили не гнуться. Он не склонял головы. Но сводило с ума то, что с Расселом он чуть не сломался. Он любил его так, как происходит авария. Внезапно, яростно и невозможно остановить. Оставляя ему лишь считанные секунды, чтобы принять миг до столкновения со стеной. Его прикосновение было болезненным на лице Джорджа. Словно он пытался отыскать Бога в линии его челюсти, лишь чтобы сломать её. Пытаясь показать ему, как сильно желание любви, чтобы получить в ответ лишь гнев, разрушило его. Заставляя забыть, что любовь добра — что она не должна была причинять такую боль, как сейчас. — Я не могу так продолжать, Макс, — выпалил Джордж, оттолкнув от себя голландца. Его мать часто говорила, что Бог любит, несмотря на уродство его чувств. И, проживая жизнь дальше, он размышлял: должно ли это было заставить его чувствовать себя любимым? Он чувствовал себя уродливым — грязным, и всё же он был Богом, который требует, чтобы за него истекали кровью. А Макс был взращён сытым дьяволом, что вёл себя лучше, чем голодный святой. Он знал вкус разочарования и знал, когда оно придёт. Он чувствовал его запах в воздухе. — Но ты будешь, — выдохнул он, даже когда это прозвучало скорее как вопрос, а не утверждение. И теперь он боялся лишь неудачи. — Не сегодня. Тогда он боялся лишь гнева отца. Возвращался к сиденью с шлемом на голове, и не снимая его часами. Слишком осознающий разочарование и молчание, что следовало сразу за ним. Он знал тогда, что не очистится от греха. Ни после разговора с отцом, ни после осознания, что в его глазах он всё ещё неудачник, если не займёт первое место на следующей гонке. Его попытки произвести впечатление лишь иссушали сердце в груди. Потому что если собственный отец не будет любить его, то Бог — и подавно. Гнилые дети не попадают в рай. И нет Бога, который мог бы вернуть Максу его чистоту. Не тогда, когда он ненавидел его сейчас. — Ты не мог просто уйти от меня вот так. — Тебе не решать, что говорить. Ты покидал меня каждую ночь с самого первого раза. Не притворяйся, что преследуешь меня сейчас, — отрезал Джордж, пальцы уже впиваясь в ткань его худи. — Думаешь, я бы носился по грёбаному аэропорту просто так?! — Ты бежишь только когда на финише тебя ждёт клетчатый флаг. Я не подиум, Макс, — Джордж рванул его к себе. Он заблокировал его руки на дверном косяке, лицо в миллиметрах от Джорджа. Дыхание тёплое на его губах. И он слишком погрузился в это, чтобы найти в себе благоразумие отстраниться. Вместо этого он прильнул к телу под собой. Рука в его волосах, вторая нашла своё место на его талии. Потому что Джордж так хорошо ему подходил. — Думаешь, это всего лишь вопрос победы? — прошептал он в губы Рассела. Лишь чтобы быть оттолкнутым, словно он обжёг его. — Это всё, что когда-либо имело для тебя значение! Машины, трофеи, заголовки. А я? — Он рассмеялся в ответ. Смех был горьким, и каждое слово ранило Макса острее предыдущего. — Всего лишь жалкая вещь, что ползёт обратно каждый раз, когда ты щёлкаешь пальцами. — Не смей так говорить. Думаешь, я был бы здесь, если бы ты был всего лишь этим? Настала его очередь грубо обращаться с Джорджем. Пальцы вцепились в его волосы, лишь чтобы оттащить его дальше в комнату. Он знал, что это не то, чего они оба ожидали, по тому, как Джордж пошатнулся, пытаясь следовать за Максом, не позволяя вырвать волосы. Стон вырвался из губ Джорджа, когда тот прижал его к раковинам. По его лицу промелькнул дискомфорт. — Тогда скажи это! Скажи, кто я? Потому что я знаю, что чувствую, и это убивает меня, — выплюнул он, ловя его взгляд. — Думаешь, я знаю, как? Я знаю только как вести машину, как бороться, как побеждать. Я не знаю, как... Он обрывает себя, сжимая кулак в волосах. Из горла Джорджа вырывается придушенный звук. Они замирают так на мгновение. Макс пытался осознать, что хотел сказать, не выдавая слишком много, а Джордж ждал продолжения со слёзами, блестящими в глазах. Потому что что Макс мог вообще сказать? Потому что если бы Джордж был ничем, он бы не открыл чёртову дверь? Джордж хочет, чтобы он открыл рот и сказал это. Макс может лишь открывать любые двери — это всё, что у него есть. Так что он делает то, что может, по крайней мере. Он снова захватывает его губы и целует его сильнее вместо слов. Это не жестокость — это отчаяние. Он кричит в ответ на единственном языке, который знает. — Я люблю тебя, эгоистичный ублюдок. Вот. Ты этого хотел? Бери. Я, чёрт возьми, люблю тебя, и я ненавижу себя за это! Слова Джорджа взорвали тишину, и тогда гнев вспыхнул жарче. Теперь он боялся и любви Джорджа тоже. Чего-то, что не должно было ощущаться наждачной бумагой на сердце. Ему тошно от мысли, что он использовал Джорджа, хотя в глубине души знал, что способен любить его. Просто разбрасываясь этим, словно никаких серьёзных последствий не будет. Потому что это самый интимный акт, который он может совершить с другим человеком, и он же оказывается самым вызывающим зависимость набором химических реакций. И где-то внутри Макс подсел на него и желал не чувствовать ничего после каждой ночи, проведённой с Джорджем. Но он чувствовал слишком много. Потому что он не полностью прогнил, как он сам себе говорит. Он не отключил ту часть мозга, что отвечает за эмпатию — единственное, что отделяет его от психопатов. Любовь к Джорджу для Макса была подобна сложному набору чувств. Слишком сложных, а Макс знал лишь гнев и молчание. Любовь требует взаимности — чего-то, чего у Макса нет. С другой стороны, Джордж почувствовал, как он дрожит. Сдавленный всхлип вырвался из его рта. Всё рухнуло разом. Его тело отпускало всё, что удерживало его в собранном состоянии. Потому что он сказал это. Он раскрыл все карты в самый неожиданный момент. Это не была бесполезная информация. Не для Джорджа. Он сказал это не для того, чтобы услышать «я люблю тебя» в ответ. Он просто хотел, чтобы Макс знал: он даёт ему повод уничтожить себя, доверяя, что тот не воспользуется им. Было слишком поздно. Так было всегда. И он знал, что это не так, но его научили именно такому. Время всегда останавливалось позже, чем он пересекал финишную черту, чтобы заставить его чувствовать, будто он ничего не выиграл. Чтобы он чувствовал разочарование. Чтобы заставить его работать усерднее ради отца, чтобы не казаться неудачником в конце каждой недели. И напоминать об этом следующие две. Он и правда не знал, был ли он опутан чьими-то пальцами, или же его горло было сжато ложью. Всё уходило и возвращалось, как ветер. Присутствовало, но его невозможно было поймать. Он хотел Макса так, как плоть хочет срастись над раной. И он хотел хранить эту мысль за зубами до самой могилы. Ему нужно было уйти — сейчас он слишком уязвим. Но прежде чем он успел избавиться от Макса, рука вцепилась в его локоть, приковывая его на месте, хотя он не сделал ни шага к двери. — Тогда не убегай, как чёртов трус! Нельзя просто бросить такое в разговоре и уйти! — Макс сжал его крепче, его голос был сорванным, потому что он увидел, как Джордж уходит, ещё до того, как его тело последовало за этим решением. — Чёрт возьми, могу! — резко ответил он, пытаясь вырваться от голландца, одновременно борясь с надвигающимися слезами. — Ты последний, кто должен говорить об уходе, Макс. Ты это знаешь. Я не ухожу сейчас, раз уж изначально от меня не ожидали, что я останусь. Я весь год стоял на стартовой решётке рядом с тобой, отдавая всё, а ты сидишь и притворяешься, что ничто из этого тебя не касается! Ты прячешься за рулём, потому что это единственное место, где ты не боишься. А Макс знал об уходе всё. Он чувствовал прохладный воздух на своей шее, но это не шло ни в какое сравнение с тем жаром, что он чувствовал тогда. Когда его собственный отец бросил его на той заправке. Он знал чувство потерянности, оно не должно было быть знакомым, но это было так. Как и молчание, что длилось следующую неделю. Он до сих пор чувствует ту тревогу, что испытывал, глядя, как машина отъезжает назад по улице. Взгляд незнакомца, говоривший громче слов. Тишина, что повисла, когда кто-то спросил, что случилось. Для Макса молчание было силой. Оно говорило громче слов, и с его помощью можно было добиться чего угодно. Его отец получил чемпиона Формулы-1 с его помощью, но та же стратегия не смогла заставить Джорджа Рассела остаться. Потому что Джордж знал слова для разочарования, а Макс — нет. — Я не боюсь, — ответил он, протягивая руку, чтобы стереть слёзы со щеки Джорджа. И Макс не хотел, чтобы Джордж видел его обнажённую душу после падения каждой маски. — Нет, Макс. Ты в ужасе. Ты скорее разобьёшь всё вдребезги, чем признаешь, что что-то чувствуешь. По крайней мере, когда я проигрываю гонку, я, чёрт возьми, не вру об этом. Макс лишь отступил на шаг, забыв о том, что хотел сделать. Желание быть мягким с ним исчезло так же быстро, как их работа была вброшена в это. Выдернув их обратно в реальность. — Я не играю в безопасность, Джордж. Я рискую, ищу щель для обгона. Не для того, чтобы оставаться. Как бы они оба ни ненавидели это, это было правдой. Они жили в одном мире, где не могли быть вместе, но всё равно хотели этого. — Тогда в следующий раз, когда будешь вызывать меня перед ними, запри чёртову дверь! Потому что похоже, что только я всегда стою у тебя на пути — тот самый риск, которого ты пытаешься избежать, — Джордж оттолкнул его ещё дальше. Потому что они были эгоистичны и определённо не осторожны, когда дело доходило до игр друг с другом. Оставляя Макса в ярости, а Джорджа — с разбитым сердцем. Потому что Джордж мог пожертвовать всем ради Макса, тогда как другой был готов потерять его, если на кону будет то, чего он хочет. — Это ты тот, кто уходит, — Макс лишь вернулся, чтобы схватить его за руки, словно пытаясь встряхнуть его, вложив в него хоть каплю здравого смысла. Дело в том, что они всегда возвращались. Потому что у них это работало — иногда сломанно, болезненно, но они имели то, чего хотели, те несколько часов, что Макс хранил при себе, а Джордж пытался разгадать каждый раз. И Рассел задавался вопросом: была ли сейчас какая-то веская причина хранить молчание, когда он знал, что покой уже никогда не вернётся к нему, как только Макс окончательно решит уйти? — Это ты тот, кто оставляет дверь открытой, — прошептал он. Джордж очень старался думать, что не будет никаких последствий, когда дело касалось голландца. Он хотел притвориться, что не знает ответа. Что дело было не в дверях и не в желании чего-то, чего они не могли иметь. Покрывая друг друга грязью, пытаясь очистить их обоих от ночей, что они были вместе, и тех, что провели порознь. — Я оставляю их открытыми, потому что это всё, что у меня есть, — резко сказал он. — Ты продолжаешь хотеть, чтобы я был мягким, чтобы любил — я не могу, Джордж. Кровь Джорджа вскипела. Он ударил обеими руками в его грудь, сбивая с равновесия. Макс поскользнулся на плитке, тяжело рухнув на пол. Звук отозвался эхом. И он лишь наблюдал за этим, лишь слегка вздрогнув, когда подумал, что тот поднимется и сделает то же самое с ним. Макс не сделал ничего, словно принимая, что это конец. Взгляд Рассела задержался на нём чуть дольше, сканируя его. Заметив, как дрожат его пальцы — почти незаметно, но он уловил это. И он знал, что это будет преследовать его. Он не хотел бить ниже пояса. Он не был настолько жесток, чтобы унижать его так. Он должен был гордиться. Это был первый раз, когда Макс не заставлял его хотеть вернуться. Но он чувствовал, будто потерял всё разом. Даже то, что изначально ему не принадлежало. Его сердце даже не билось как его собственное, слишком разбитое этим решением. Оно принадлежало Максу с самого начала, и Джордж смыкает губы, раз уж всё ещё верит, что может так легко отделаться. И, возможно, на этот раз жертвой этой истории на самом деле был злодей. Он оттолкнулся от раковин, направившись к выходу, и замер, дотронувшись до дверной ручки, что была холодной под его ладонью. Или, может, боль от чувства, что тебя невозможно любить, исходящая от того, кто сам не получал любви с самого начала, заставила его совершить то, что он совершил? — Я не стану разрывать себя на куски, чтобы ты мог проглотить меня, не прожёвывая. Ты можешь подавиться этим, Макс. И упаси Бог, если ты сможешь это переварить, — выдохнул он, плечи напряжены, голос хриплый, но окончательный. Горло и глаза горели. — Тебе не следовало возвращаться, если мои, чёрт возьми, чувства так тебя расстраивают. Иди и выигрывай свои гонки. Просто оставь меня в покое. Единственным звуком, наполнившим комнату после его слов, был щелчок замка и скрип открываемой двери. Джордж исчез за дверью.

***

Идя по пустому коридору, он вздрогнул, услышав звук чего-то разбивающегося о пол за закрытыми дверями. Звук был похож на стекло. Он просто старался, чтобы его шаги были твёрдыми, убеждая себя, что если он не уйдёт, то окажется в осколках на кафельном полу вместо зеркала. Его разум вернулся к реальности. На его губах промелькнула саркастическая улыбка. В следующем году они поедут в Лас-Вегас вместо Абу-Даби. И он ненавидел то, как часто возвращался к Максу, даже когда выходил из комнаты после того, как тот швырял его. Пункт назначения следующего года подходил им больше. Потому что Вегас построен на иллюзиях. И, возможно, это всё, чем Джордж и Макс когда-либо будут.