Silence

Это был один из тех дней, когда Джордж жалел, что не остался в Великобритании — сидел бы на скамейке в парке, с чаем в бумажном стаканчике, под аккомпанемент пения птиц. Тело закутано в пальто, а он бы вел дневник в какой-нибудь старой тетради, купленной давно, но на которую никак не находилось повода. Позволял бы себе потеряться в своих мыслях и в звуках озера. Вместо этого он сидел перед водой, которая не казалась живой. Просто синяя, спокойная, и всё то, что можно увидеть в туристическом каталоге. Даже солнечный свет, смешанный с легким бризом, не мог смыть бурю в его голове. Чай был слишком горячим для такой погоды, а одежда прилипла, будто вторая кожа, особенно с учетом того, что его уже тошнило от кондиционированных помещений. Ему нужно было что-то настоящее. Что-то, что не было бы просто тишиной, засевшей в костях глубже, чем обычно. Что-то, от чего бы не казалось, что Макс от него отказался. Он тяжело вздохнул, оторвав взгляд от открывавшегося перед ним вида и переведя его на дневник. С тех пор как он начал писать, он стал только беспорядочнее. Между страниц были вложены письма, полные ночных признаний, которые он хотел бы написать на другом языке. Правильно подписанные, но никогда не отправленные. Потому что это казалось слишком окончательным. И вот тогда он понял, что слова «Я тебя люблю» в каждом запечатанном конверте были слишком заезженной фразой и в то же время — гораздо тяжелее, чем стоили. Они были слишком аккуратными, чтобы лежать среди беспорядочных страниц. Слишком далекими, чтобы находиться рядом с открытками из мест, где он чувствовал себя ближе к Максу. Слишком собранными, что делало невозможным замену вырванных страниц. Те были полны правдой, с какой Джордж боялся столкнуться. Слова были подобраны так, чтобы складываться в мягкие фразы, даже когда он был всегда на полшага впереди в своей боли. Даже когда в Абу-Даби было жарко, Джордж видел, как мир становится холодным. Как он поблек. Как одиноко было даже в заполненных людьми комнатах, с осознанием, что он ни о чем не сожалеет, даже когда его надежды увядали в сердце. Потому что все, чего он когда-либо хотел, никогда ему не принадлежало. И иногда, когда дует теплый ветер, касаясь его спины и заставляя вздрагивать, он думает, что его тело знало — Макс не останется. И он завидует ветру, который все еще может ощущать его присутствие. Он уставился на бумагу, поправляя хватку ручки. Стол был завален — повсюду были разбросаны листы, а развернутая тетрадь была заполнена лихорадочными записями, которые выглядели скорее как отчаяние, а не любовь. Между страницами были засунуты испачканные чернилами салфетки, но его внимание приковала к себе одна вещь посередине. Старое помятое письмо, которое следовало бы выбросить в мусорную корзину, каким-то образом умудрилось спрятаться среди его вещей. Не то чтобы он часто перебирал эту тетрадь — вероятно, это было последнее, чем он хотел бы заниматься в жизни. Он собирался написать открытку семье, но, пока искал ее, наткнулся на эту записку и погрузился в мысли, пока рука сама выводила слова. Он закончил, но это все равно ощущалось как незавершенная глава. Как и все остальные, что он пытался написать. Все они имели один и тот же смысл, лишь в других словах и с другими датами. Его взгляд, как всегда, задержался на имени голландца. Макс, Я даже не знаю, зачем пишу это. Я клялся, что не буду. Он оторвал глаза от остального текста, внезапно переполненный эмоциями. Эти письма всегда были похожи на «прощай», даже когда он знал, что не отправит их, слишком боясь обнажить свои чувства перед кем бы то ни было. Он нахмурился, вычеркивая слова, которые казались слишком тяжелыми. Бросил ручку и потянулся к давно забытому чаю. От порыва ветра бумаги разлетелись по мостовой. Он встал и протянул руку, чтобы собрать их, как вдруг заметил чью-то обувь. Он закрыл глаза, сильнее сжав собранные листы. Его ноздри ударил запах, который преследовал его с самого начала. Медленно он поднялся с земли и мгновенно встретился взглядом с голландцем. Время будто остановилось, воздух застыл, а мир накренился, напоминая о вещах, сказанных, но не подразумевавшихся. И внезапно они снова в том туалете в аэропорту. Он замедлился, прежде чем взглянуть на руки Макса, и поймал взгляд на раненых костяшках правой. Звон разбитого о пол стекла до сих пор звучал в ушах, однако он стих, как только ладони скрылись из виду. Он быстрo осмотрел окружение, прежде чем вернуться к его лицу. Он вздохнул и затолкал все в переполненный дневник, готовясь уйти. Но едва он сделал шаг, чья-то твердая рука обхватила его руку. — Джордж. Все его тело напряглось. Джордж ненавидел то, как сильно он скучал по звуку своего имени на губах этого человека. Как было больно, оставаться у него на зубах и не слышать, как он называет его своим. Правда была горькой на вкус и имела большую глубину. Он чувствовал, как сердце гонит кровь, которая заставляла его говорить вещи, которые он имел в виду слишком сильно. Горячую и тяжелую. Потому что это было подавляюще. Он был тем, кем больше не является. Чем-то таким сладким и полным жизни, что теперь испортилось. Забыто, как плод, гниющий на месте своего падения, никогда не выброшенный, словно пыль. Что-то, что заставило Джорджа знать лишь отказ. — Не смей играть с моей головой, — выплюнул он, с каждым словом изливая яд. Макс уже слишком много играл с его рассудком, чтобы позволить ему пасть еще глубже. Он стряхнул с себя руку голландца и ушел, не оглядываясь. Ветер дул так, словно умолял его обернуться. Признать, что один-единственный листок остался лежать под столом, где он сидел. И Макс заметил его. Он поднял его, разгладил бумагу и стряхнул пыль. Ему хотелось выбросить его, поскольку это его не касалось, пока он не нашел на нем свое имя. Макс не хотел читать, но все же сделал это — не в силах остановиться. Однако он замер на одной строчке, пропустив все, что было написано выше. «Я люблю тебя. И, возможно, я оставляю тебя». Он скомкал листок. Его дыхание стало прерывистым, коротким. Мгновение нерешительности затянулось дольше, чем он себе позволял. Он хотел разорвать его в клочья, чтобы ничего не осталось. Однако лишь сунул его в карман джинсов, желая, чтобы он исчез. Но он стал только тяжелее. Невысказанный и многозначительный. И что-то, чего он не мог назвать, закипало внутри. Макс Ферстаппен, мужчина с тысячью стен, складывает смятое письмо, будто это самая хрупкая вещь в его жизни. Подавляя чувство дрогнувшей гордости. Мужчина, превративший слово «молчание» в целый язык между ним и Джорджем, потому что он не позволял себе быть мягким, когда люди умирали от любви. А любовь до смерти его пугала. Это была единственная вещь, от которой рушился весь его мир — перекашивала реальность в направлении, в котором ей не следовало быть. Особенно когда она заставляла его смотреть, как уходит тот, кого он любил. Забирая с собой часть Макса, оставляя сквозняк в груди и в мыслях. Мысли о возвращении становились пустым пространством, которое падало из разума, чтобы осесть между ребер, ноя каждый раз, когда их взгляды встречались, а губы произносили вещи, которых они не имели в виду. Джордж и Макс думали, что могут безрассудно любить, трахаться, класть руки, куда не следует, и все равно сохранять дистанцию. Это будет и наслаждением, и болью, но никогда — чем-то настоящим на следующий день. Но не сейчас. Не тогда, когда они так глупы, так влюблены, так напуганы — так типичны для себя — что это убивало их обоих. Джордж не просто писал историю их любви, но проводил ее вскрытие. Искал разрыв, который мог бы объяснить, что пошло не так, рану, которая отказывалась заживать — трещину, из которой все вытекло. Все это, чтобы вернуть ее к жизни. Позволить их любви задержаться чуть дольше. Тем временем Макс закопал ее заживо и носил могилу с собой в кармане. Заворачивая молчание вокруг нее, как землю вокруг гроба. Складывая письмо с такой любовью, надеясь, что оно станет достаточно маленьким, чтобы уместиться в кармане. Будто их любовь можно удержать, а молчание — не дать ей выплеснуться. Молчание для него никогда не было пустым. Это был гроб, забитый изнутри, слова, что стучались о ребра с каждым шагом. Он носил эту могилу с собой повсюду. На подиуме. В гостиничных номерах. В пустоте между победами. Если Джордж вскрывал тело в поисках ответов, Макс знал только, как прикрыть его землей, чтобы скрыть. Он принимал погребение за выживание. И в своем молчании он называл это любовью, превращая его в морг эмоций, которые длились дольше, чем призраки. И, возможно, их любовь была на полпути к погребению, когда Макс осознал, что на этот раз он хочет, чтобы Джордж остался.

***

Макс стоял перед гостиничной дверью, которая не была его. С натянутым на голову капюшоном, скрывавшим его лицо от остального мира, он дважды постучал по дереву. Звук, казалось, отозвался эхом в коридоре. Ответа не последовало. Ни щелчка замка. Ни тихого «пошёл вон» из-за двери. По правде говоря, не было и признаков, что кто-то там вообще есть. Ни шагов, ни единого слова. Тишина. Сердце Макса сжалось. Он попытался нажать на ручку, ведь был шанс, что дверь открыта. Но нет. Дверь будто застыла на месте. Закрытая перед ним. И самое худшее? Он знал, что Джорджа по ту сторону даже не было, потому что в ответ на его стук последовала лишь тишина. Каждый раз, когда они расставались, это было громко, больно, незабываемо — а теперь Джордж подарил ему единственное, что, как он знал, Макс сможет вынести. Медленно он отступил на шаг, сжимая дрожащие пальцы в кулак до боли. Потому что так оно и было. Он повернулся к своей комнате, сделав неровный вдох легкими, которые умоляли его вернуться, в то время как разум кричал — отпустить. Позволить всему рухнуть. Позволить этому болеть, потому что это он заставил Джорджа уйти от него эмоционально, прежде чем тот ушел физически. И Макс больше не мог этого выносить. Единственная слеза скатилась из его глаза, по щеке, на шею. Он был совершенно один — настаивал его мозг — даже когда приходилось вжиматься в толпу незнакомцев. Дрожащими руками он открыл дверь. Как только дверь его номера щёлкнула, заглушив шум оживлённого коридора, он прислонился к ней и закрыл глаза, тихо выругавшись и проведя руками по лицу. Урон уже был нанесён. Медленно он побрёл вглубь комнаты, швырнул одежду на пол и, щёлкнув выключателем, направился в ванную. Он смыл с тела остатки пота и шампанского, в надежде, что чувство вины утечёт вместе с водой. Но оно, казалось, возвращалось под кожу, едва он надел первую вещь. Затем он медленно побрёл и сел на край кровати. Простыни были холодными, аккуратно заправленными. Было непривычно сидеть одному после месяцев, проведённых с Джорджем. Месяцев, наполненных шумом и присутствием. И в его голове они снова в Абу-Даби — но годом ранее. Он выиграл чемпионский титул, и весь мир лежал у его ног. Джордж собирался перейти из Williams в Mercedes. Их окружение было таким разным, и таким близким. Все были сосредоточены на заголовках, а не на людях, с ними связанных. Пока Макс Ферстаппен купался в шампанском, Джордж Расселл ломал голову над своим следующим карьерным шагом. Он помнит, как их руки слегка соприкоснулись, вызвав мурашки на коже. Потом они были на кровати. Это было интенсивно и стремительно, одна лишь голая потребность. Макс кусал, Джордж кусал в ответ. Затем Монако — яркое и золотое, разительный контраст с их первой тёмной и безмолвной ночью. Оно было достаточно гламурным, чтобы скрыть то, что происходило между ними. Со всем их светским обществом и вечеринками, переливающимися на улицы, это было идеальное место для ошибок, совершённых под градусом. Свою первую ошибку Макс совершил, влюбившись в Джорджа, и тут же последовал ей первым плохим решением — уйти от него, когда тот заснул. Море перед ним было таким безграничным, что он не знал, где его поверхность начинается и где соединяется с небом. Звёзды отражались на воде, словно и правда ей принадлежали. Казалось, у всего было своё место, и всё же Макс чувствовал, что всё предназначенное ему было вне его досягаемости. И, возможно, Макс боялся Бога, потому что ему говорили о хороших поступках, которые он совершил, вместо того чтобы сказать, что Бог всё ещё там, даже когда тебя отвергли. Наблюдает, но не отворачивается. Просто остаётся рядом. Прямо как Джордж. Всегда оставляя пространство, когда Макс становился слишком невыносим, но возвращаясь, когда это было нужно им обоим. Появляясь, когда звёзды сходились, и исчезая до того, как последний вздох тоски вырывался из их лёгких. Шум в его голове был оглушительным, в ушах звенело, будто он был в клубе, а не в тихом гостиничном номере. Макс вздрогнул, возможно, от изнеможения или от ползучего неприятного чувства, гулявшего по венам. Его взгляд сосредоточился на листке, который он подобрал накануне. Он прикусил губу, сомневаясь, стоит ли его читать. А что, если оно не для него? Этот вопрос всё ещё застрял в груди, свербя сердце. Может, Джордж хотел показать, что больше не нуждается в нём, но он так и не сказал, что не хочет Макса тоже. А Макс хотел стать лучше — стать достаточно хорошим, чтобы заслужить его. Он всё время слышал, как его лучшая версия себя прокашливается в соседней комнате. Он знал, что стать значительнее в жизни другого — долгий путь. Его разум кричал: «Я люблю тебя, и, возможно, я оставляю тебя» снова и снова, пока его хватка не сжала письмо ещё сильнее. Потому что он хотел вернуть Джорджа любой ценой, даже если для этого придётся молить на коленях перед Богом. Макс, Я даже не знаю, зачем пишу это. Я клялся, что не буду. Возможно, потому что если я не перенесу это на бумагу, правда вечно будет прожигать дыры в моей груди. А говорить это тебе в лицо — никогда не работало. Мы всегда разрывали друг друга на части, пока один из нас не уходил. Возможно, потому что тишина, что следовала за этим, была хуже наших криков. Я ненавижу тебя. И ты мне нужен. Эти чувства не должны существовать одновременно. Но они существуют, и я ненавижу это. Потому что я не знаю, делает ли это меня человеком или просто слабым. Наша первая ночь и твой вопрос о том, чего я хочу, до сих пор застряли у меня в голове. Правда? Я хотел, чтобы мы остались, чтобы меня называли твоим. Я хотел, чтобы ты смотрел на меня на следующее утро не как на очередную случайную ошибку. Я хотел, чтобы ты положил конец моему голоду, когда я уже убедил себя, что оставленных тобой крошек было достаточно. Но ты не можешь этого сделать. Не потому что ты ничего не чувствуешь. Я знаю, что чувствуешь. Я видел трещины в том, как ты почти разбиваешься, когда целуешь меня, словно утонешь, если остановишься. Любовь пугает тебя сильнее, чем поражение. Потому что уязвимость кажется страшнее неудачи. И я всё равно любил тебя. И, Боже, я всё ещё люблю, даже если это больно. Я любил тебя фрагментами, между перелётами, в синяках, поте и тишине, что следует за всем этим. Я любил тебя, даже когда знал, что не исключение, а просто ещё одна страница, которую ты решил не дочитывать. Я ненавижу, что мы до сих пор не разговариваем. Я ненавижу, что мы умеем только терять себя и всё равно умудряемся находить дорогу друг к другу. И я продолжаю верить, что любовь между нами существует, словно от неё нет спасения. Всё же мы пытаемся любить по-своему, так, что это почти похоже на правду. Мы оба хотим этого, но не можем иметь. И всё же не можем держаться подальше. Потому что боль заставляет нас совершать глупости, что оставляют нас в клочьях. Худшее, что мы знаем, что чувствуем, но всё равно смотрим, как выбираем отпустить. Я всё ещё пытаюсь убедить себя, что если Вегас был иллюзией, то Абу-Даби не закончится разбитым сердцем. Но я чертовски разбиваюсь, Макс. Я люблю тебя, и, возможно, я оставляю тебя. Потому что эти две правды никогда не перестанут сталкиваться во мне. Я не хочу истекать кровью, чтобы доказать, что существую в твоём мире, когда меня там попросту нет. Вернись. Пожалуйста, вернись ко мне, как всегда, и останься чуть дольше. Я люблю тебя. Ненавижу это, но всё ещё люблю. И, возможно, если тебе когда-либо захочется меня найти, я буду у берега, где вода поглощает шум. Потому что я больше не могу выносить эту тишину. С грустью, Джордж. – 19 ноября 2022 года. И, возможно, Бог наконец услышал его мольбы.

***

Звук прибоя нарастал с каждым его шагом по направлению к пляжу. Было темно, лишь луна висела над головой. Место казалось непривычным, слишком открытым, с непроговоренными истинами, носившимися в свежем бризе. Впервые Макс почувствовал, что может дышать полной грудью. Вид медленно танцующей воды не был для него просто прекрасной мечтой. Он чувствовал, что это место, где он должен побывать, чтобы сложить недостающие кусочки — в своем теле и в своей голове. Оно манило его. Его пот, слезы и соль в крови были связаны с океаном. Он даже не потрудился снять обувь, прежде чем ступить на песок, и тот, поддаваясь под его весом, приземлил его. Он вытащил руки из кармана худи, изо всех сил стараясь не дрожать, пока его взгляд скользил вдоль береговой линии. Он даже не помнил, что надел перед уходом. Он был слишком занят, заставляя себя поверить, что Джордж и правда здесь, что еще есть надежда что-то исправить. Что он не испортил всё окончательно, цепляясь за ложное ощущение удачи. Наконец, когда его взгляд упал на стройный силуэт, ему показалось, что на восстановление уйдут дни. Пальцы защекотало, и он снова спрятал их. Выглядело так, будто Джордж стоял посреди ничего и всего одновременно, ветер трепал его волосы, а лунный свет окутывал его кожу. Края его рубашки танцевали на ветру, и Макс заметил, как он вздрогнул. Джордж казался умиротворенным, даже будучи более разбитым, чем голландец. Слишком уставшим, чтобы притворяться, что не тоскует по рукам, которые даже не хотели его обнимать, но слишком изголодавшимся, чтобы позволить себе развалиться на части, зная, что у него не хватит сил собрать себя обратно. Поэтому он позволил себе погрузиться в песок, словно брошенная ваза, больше не способная удерживать жидкость. Ему больше не было дела до цвета воды или количества звезд над головой, он лишь мечтал быть поглощенным морем целиком. Гадая, достойна ли его агония вообще какой-либо любви. Макс почти подумал, что Джордж не узнал его, когда тот остановился рядом, но это было бы ложью. Потому что воздух всегда сгущался, прежде чем он входил в комнату. Они чувствовали присутствие друг друга без всяких объявлений. Его дыхание споткнулось, когда Джордж наконец оторвал взгляд от волн. Он увидел смятение и недоверие, и то, как он попытался скрыть это, опустив ресницы. Как задрожала его нижняя губа, прежде чем сжаться в тугую ниточку. Эта реакция была ясным, жгучим напоминанием о том, что его здесь в принципе не ждали. Макс услышал, как тот глубоко вздохнул. — Как ты узнал, что я буду здесь? — голос Джорджа был хриплым, почти тонущим в шуме волн. Макс почувствовал, как его рот открывается, но звука не последовало. Слишком много чувств клубилось в его груди, и голос затих. Ветер окутал их, как последний свидетель их воссоединения. В ушах звенело, пальцы дергались, а глаза сузились. Смятая бумажка по-прежнему лежала в его кармане. Он сомкнул губы, доставая то, что заставляло его чувствовать, будто все дороги ведут к Джорджу, а не в Рим. Он развернул ее и протянул владельцу. Их пальцы соприкоснулись при передаче. Он сразу заметил резкую перемену — ветер словно исчез, испугавшись мимолетного прикосновения. Внезапная остановка, прежде чем все рухнет. Лицо Джорджа неожиданно побледнело, весь цвет сбежал, как только его взгляд скользнул по словам на помятом листке. Его зубы впились в нижнюю губу, сражаясь с беспокойством, поселившимся в животе. Дыхание Джорджа стало более тяжелым, чем прежде. Макс заметил это, и в него медленно заползла жалость за то, что вернул письмо. Были бы слова лучше, чем вручать рушащийся алтарь их невысказанной правды разбитому любовнику? — Ты не должен был это читать, — голос Джорджа дрогнул, когда он наконец посмотрел на него. — Я прочел не всё, — солгал Макс, его тон был низким и грубым. Он приложил ладонь к щеке другого, чувствуя, насколько она горячая и мокрая. — Мне не нужно было, — добавил он ворчливо. Он убрал непослушный локон за ухо Джорджа. В глубине души он знал, что будет перечитывать его снова и снова, пока не потеряет зрение. Лишь бы это означало, что он сможет почувствовать, как они оба трепещут в унисон от внезапного признания. Он опустил ладонь на шею Джорджа, чувствуя, как тот вздрогнул, и каждую мышцу напрягло от прикосновения. Он пытался сохранять взгляд мягким, даже когда медленно терял самообладание. Они двигались к неизведанной территории, и всё, чего хотел Макс, — защитить его, потому что пути назад уже не будет. Он попытался снять напряжение, поглаживая кожу большим пальцем. — Так ты выиграл гонку и пришёл сюда, чтобы тыкать меня в это носом? — горько выпалил Джордж, явно чувствуя себя неловко от осознания, что Макс, возможно, перечитывал письмо. — Чтобы напомнить мне, что я достаточно жалок, чтобы ждать тебя? Рука Макса застыла. Глаза Джорджа расширились в панике, нижняя губа снова оказалась в плену у зубов, словно он сожалел, что выплеснул эти слова. Он хотел забрать их назад. Потому что в последний раз они говорили в Бразилии, и они, вероятно, испортили то, что в них оставалось, вместо того чтобы что-то исправить. — Нет. — это слово резко пронзило все стены, что Джордж выстроил вокруг себя, чтобы защитить свой покой. Макс почувствовал, как он дрогнул. — Я пришёл сюда, потому что не могу перестать думать о нём, — мягко добавил он. — Не надо, — резко парировал Джордж. Его пальцы обхватили запястье у своей шеи. Голландец осторожно высвободил свою руку из этой хватки. — Джордж, — он сделал шаг вперёд. — Макс, просто— не надо. — Рука Джорджа легла на грудь Макса, буквально отодвигая его на расстояние вытянутой руки. Макс почувствовал, как что-то сдвинулось в его рёбрах, когда пальцы задрожали о его грудину. — Не говори этого, если не имеешь в виду. Я не могу быть тем парнем, к которому ты возвращаешься, когда тебе удобно. — И с этими словами Джордж отступил на шаг. Он повернулся, желая уйти. Зарыть всё в песок. Забыть. На этот раз, однако, Макс не хотел его отпускать. Его рука метнулась вперёд, прежде чем он осознал это, его хватка, словно стальные тиски, сомкнулась на руке Джорджа, не позволяя ему сделать шаг. — Думаешь, меня это не добивало? — бесстрастно бросил Макс. Всё затихло после этих слов, потонув в остекленевших глазах Джорджа. Бутылка с посланием, предназначенным быть найденным его возлюбленным. — Тогда почему ты продолжаешь это делать, Макс? — вопрос вырвался сквозь зубы Расселла, грубый по краям. — Почему ты продолжаешь оставлять меня с пустыми руками? Их взгляды встретились, и его смущённый вид застал Макса врасплох. Люди были музеями, полными воспоминаний о тех, кого они встречали, и о том, что они называли ошибкой. И Джордж, будучи живым человеком, просто собирал каждый фрагмент, даже те, что не подходили. Он жил с этим, ведь у жизни нет гарантий. Но Джордж всегда извинялся за всё, что делало его человеком. Так что смотреть людям в глаза было всё равно что смотреть на выставку, принимая выбор автора в цвете, форме и содержании, не задаваясь вопросом, как это произведение искусства оказалось на стенах. Дело было в том, что Макс видел пустое место, которое оставил в интерьере Джорджа, трещины, впускавшие ветер. Он видел боль, что заливала его внутренности слезами, чтобы те сгнили, словно они могли её смыть. Вместо этого влажность пускает корни в их любви, оставляя её плесневеть на полу вместе с бесконечными страницами неотправленных писем Джорджа. Потому что уход Макса заставлял другого чувствовать, что быть брошенным — это норма, позволяя голым стенам рушиться. Джордж не романтизировал это — и в этом была его честность. — Потому что я не знал, как ещё это пережить. Думаешь, мне было легко? Что я уходил с улыбкой? Теперь Макс хотел спасти единственное место на Земле, где он чувствовал себя любимым, даже если поначалу ему будет от этого плохо. Он сделает его снова домом. Для них обоих. Ему нужно было отстроить их заново, вместе. — Но ты уходил. Каждый раз, — заметил Джордж, наконец повернувшись к нему лицом. Сначала им нужно было позволить всему рухнуть — разрушить стены, что они возводили, просто чтобы расчистить место для чего-то стабильного. — И это убивало меня. Каждый раз. Не только ты один страдаешь, Джордж. Думаешь, я не знаю, что разрушаю нас? Думаешь, я не слышу твой голос в голове каждую чёртову ночь? — он ответил тише, но яростно. Он осмелился поднять руку и снова приложить её к щеке Расселла. — Слышу, Джордж. Слышу, пока не могу дышать. И я ненавижу, что продолжаю причинять тебе боль, но я не знаю, как остановиться, потому что не знаю, как перестать причинять боль и себе. — Его голос дрогнул. Он почувствовал, как по его пальцам заскользили слезы, и другой мужчина затрясся. Джордж смотрел на него. По-настоящему смотрел. И Макс поклялся, что и в своих глазах увидел слёзы. — Тогда перестань заставлять меня чувствовать, что это я один пытаюсь всё исправить. Перестань бросать меня разгребать тот беспорядок, что ты устраиваешь между нами, если сам не знаешь, чего хочешь. Ты даже не знаешь, хочешь ли ты меня, Макс, — голос Джорджа пресекся. И, возможно, у Джорджа был ключ к воротам сердца Макса, но он боялся его открыть. Он боялся утонуть в том, что окажется по ту сторону, даже будучи готовым любить то, что останется. — Я не знаю, как это делать, — с трудом выдавил Макс. — Я не знаю, как хотеть кого-то, не испортив всё. Я не знаю, как любить тебя, не ломая, Джордж. Даже крошечно. — Тогда перестань ломать меня. Или, по крайней мере, впусти меня вместо того, чтобы захлопывать каждую дверь перед моим носом, — всхлипнул британец, обвивая пальцами руку, прижимавшуюся к его лицу, и прижимаясь к ней. Джордж был готов тщательно обернуть всё любовью и держать, ожидая, когда перестанет болеть. Пока это не станет добрым, нежным и больше не будет пугать их прочь. Это было похоже на побег из сточной канавы под дождь, выбор промокнуть насквозь лишь бы вода смягчила боль. И он знал, что завтра утонет здесь, но был готов пойти ко дну. И теперь оба промокали насквозь в слезах друг друга. — Я захлопываю двери не потому, что хочу, Джордж. Я захлопываю их, потому что боюсь, что ты увидишь, если оставлю их открытыми. Потому что если ты увидишь всего меня — слабые, разбитые части — ты решишь, что я того не стою. И каждый раз, когда мне кажется, что я справлюсь, я всё порчу и смотрю, как ты ускользаешь всё дальше, — почти взмолился Макс, качая головой и избегая его глаз. — Макс… — начал Джордж, но слова застряли в горле, пока голландец продолжал. — Ты не понимаешь. Я не могу это выключить. Я заканчиваю гонку и всё ещё сражаюсь в голове — каждая ошибка, каждый поворот, каждое слово, что не должен был говорить тебе. И к тому времени, когда я заканчиваю разрывать себя на части, мне уже нечего тебе дать. Лишь огрызки. И я ненавижу, что это — лишь огрызки меня — я продолжаю вручать тебе. — Он провёл свободной рукой по волосам, дёрнув достаточно сильно, чтобы стало больно. — А потом ты смотришь на меня так, словно я стою большего, и на полсекунды это приятно, а потом от этого тошнит. Потому что ты не заслуживаешь этого, Джордж. Ты не заслуживаешь ждать того, кто не знает, сможет ли он вообще появиться, не сломав всё, что ты построил за это время. — Наконец его застекленевшие глаза поднялись. — Я даже не знаю, как сказать, что у меня в голове, чтобы это не вышло опять неправильно, чтобы снова не оттолкнуть тебя. И я не… я не знаю, переживу ли я, если увижу, как ты уходишь, потому что я был слишком сложным. Макс вздрогнул, почувствовав, как стройные пальцы вытирают его щёку, проводя кончиками под глазами и стирая выпавшие слёзы. — Разве ты не понимаешь? — Джордж сделал паузу, наконец-то довольный, когда глаза другого устремились на него. — Это всё, чего я когда-либо хотел. Увидеть тебя. Всего тебя. Мне не нужна какая-то отполированная версия, притворяющаяся, что всё в порядке — мне нужен ты, запутанный, напуганный, сложный. Это всё, чего я хочу. А прикосновение британца? Его дрожащие руки держали Макса так, будто он был чем-то стоящим того, чтобы его сохранить. — Я не впускаю людей. Не… не по-настоящему. — Макс осмелился открыть рот, даже когда всхлип вырвался посередине фразы. Джордж притянул его ближе. — И когда я это делаю, я боюсь, что они уйдут, прежде чем я пойму, как их удержать. Джордж, я не хочу терять тебя. Не в тишине. Не в дистанции между нами. Только не так. И вот они здесь. — Боже, ты ужасен в этом, — горько рассмеялся британец, нежно стирая слёзы с лица голландца, чувствуя, как мелкие песчинки прилипли к его щекам. Другой ответил ему тем же. Посреди прикосновения, посреди сломленности. — Знаю, — Макс выдавил слабую улыбку, сырую и уязвимую. — Я не хочу, чтобы ты видел, как я сломлен. Они наклонились друг к другу, их лбы встретились на полпути. — Тогда всё равно покажи мне, — тихо прошептал Джордж. — Останься. Просто… Останься, Макс. Макс прикрыл его лицо ладонями с такой заботой, что это было больно. — Я здесь. Я никуда не уйду. — С этими словами он стёр расстояние между ними. Прикосновение Макса было нежным, словно он пытался прочесть каждую мольбу, давно забытую между рёбер Джорджа. Пытаясь понять, пока его пальцы вырисовывали невидимые трещины по всему его телу. Шрамы от тоски, разрывавшей его на части в ожидании чего-то, что склеит его обратно. Его руки скользнули вниз, к талии британца, сжав её, пытаясь закрыть дыры, не смягчившиеся со временем — шрамы, что Джордж пытался соскоблить, веря, что урон лишь временный, слишком стыдясь признать, что с Максом он сгорал в слезах. А Макс? Он целовал каждую грань его души. Бриз между ними стал теплее. Слёзы превратились во что-то менее пугающее, чем слабость. Ни хватаний, ни швыряний о стены. Ни гнева в поцелуях. Лишь близость. Руки, исследующие друг друга. Вздох. Безмолвие. Это ещё не была безопасность. Но нечто, способное ею стать. После месяцев ненависти к себе, токсичной созависимости и обиды, это наконец привело к чему-то, похожему на близость. Теперь они могли позволить себе развалиться и стать чем-то, что впервые казалось правильным. Казалось, они оба наконец-то были здесь — не как тела, а как личности.

***

Может, та ночь и научила Джорджа, что двое могут собрать себя обратно, даже когда они оба напуганы и разбиты — теряя частички с каждой правдой и ложью, что следовала за ней. Она вновь соединила двух людей, у которых не осталось ни укрытий, ни дверей, чтобы запереться. Впервые за долгое время его мысли были кристально чисты. Не было тревожных эмоций, которые нужно было бы объяснять самому себе на бумаге. Впервые его дыхание не казалось застрявшим в лёгких. Его руки твёрдо держали лицо Макса, хотя сердце билось чаще обычного. Их губы сплелись в танце, который больше не походил на борьбу за доминирование. Макс, человек, выстроивший вокруг себя кирпичную стену, сложился, как мокрая бумага, когда тело Джорджа затрепетало в предвкушении. Каждое прикосновение было нежнее предыдущего, словно они двое продолжали тянуться друг к другу истекающими кровью руками. Радужки Джорджа тонули в океанах слёз, что он приберегал на случай, если радость так и не вернётся, и ему понадобится что-то знакомое. Рубашки полетели на пол, пока Джордж вёл их к кровати. Песчинки на коже голландца под его пальцами заставляли его вздрагивать. Очертания широких плеч Макса приземляли его каждый раз, когда его руки ложились туда. Они не были заняты целью, просто находились там, держась за него, как за спасательный круг. Ночной бриз, теперь смешавшийся с неприкрытыми словами, наконец позволил ему вздохнуть полной грудью после месяцев утопления в океане отрицания. В комнате стояла кромешная тьма, но они оба знали дорогу, хотя были здесь лишь однажды. Тогда они не знали, куда деть руки или чего хотят. Макс и Джордж сплетались в хаосе между ними — хватая, что могли, целуя, что было в досягаемости, пытаясь ухватиться за себя, прежде чем реальность поглотит их целиком. И среди этого беспорядка родилось пугающее, безымянное чувство. Оно не было ожидаемым, но и не было нежеланным. Никто из них не был достаточно смел, чтобы признаться, что хочет тянуться друг к другу, даже когда страсти не бушевали. Джордж изливал свою правду на бумагу, пока Макс закупоривал свою в бутылку. Голландец мягко уложил его на матрас, застыв над ним. Рука Макса отодвинула светлые кудри с глаз Джорджа, и их взгляды наконец встретились в темноте. Глаза Расселла сияли сквозь влажные ресницы, в то время как глаза Макса были спокойны, как ночное небо, но подёрнуты нежностью, от которой что-то сжалось внутри Джорджа. Дрожащие пальцы нашли путь к его скуле, чтобы погладить щёку, словно пытаясь стереть остатки слёз. Наконец голландец склонился над ним, поцеловав уголок губ Джорджа в последний раз, прежде чем переместиться к его челюсти, покрывая её лёгкими, как бабочка, поцелуями. Его руки нашли путь к плечам Расселла, мягко пригвоздив его к кровати, но этого давления было недостаточно, чтобы остановить лёгкую дрожь тела Джорджа под ним. Макс запечатлел полновесный поцелуй на шее Джорджа, прежде чем начать покрывать кожу голодными прикосновениями. Наградой ему стал пойманный на полуслове вздох, медленно превратившийся в тихие стоны. Ощущение было вызывающим привыкание: горло Джорджа работало под губами Макса, их бёдра терлись друг о друга, а руки бродили в поисках своего места. Макс почувствовал, как жар разгорается у него в животе, когда рука другого скользнула к его нижней части живота. Джордж дёрнул его за волосы. Макс даже не заметил, как рука британца запуталась в них. Прежде чем он оторвался от карты отметин на шее Джорджа, благоговейно относясь к каждой из них, он почувствовал, как холодные пальцы сомкнулись на его ремне. — Тебе не обязательно, — прошептал он, ловя запястье Джорджа. Он не оттолкнул его, а лишь создал между ними небольшую дистанцию. Как бы Макс ни любил то, как они подходили друг другу в этом сценарии, он не хотел, чтобы Джордж чувствовал себя обязанным отдаваться. Макс хотел преклоняться перед каждой частичкой, что Джордж был готов ему отдать, даже заниматься с ней любовью. Он хотел поместить Джорджа в золотую рамку, в безопасности от прикосновений, что могли разбить его, и просто любоваться им. Но Макс был слишком уставшим, чтобы бороться со своим желанием, и слишком влюблённым, чтобы остановить нежность, что следовала за ним. — Я хочу. — Джордж поправил хватку на металлической пряжке, дёрнув за неё. Наконец-то выбирая близость для себя, вместо того чтобы позволять всему происходить с ним. Макс содрогнулся. Его глаза встретились с глазами Джорджа, его тело пыталось следовать за британцем. Лязг металла был громким в тишине комнаты, когда ремень ослаб вокруг бёдер Макса. Он расстегнул молнию на штанах Джорджа и стянул их, слезая с кровати. Затем он расстегнул молнию на своих и стянул джинсы с бёдер. На их коже не осталось ничего, кроме тонкой полоски трусов, голой потребности и заботы, существовавших в одном сердцебиении. Макс позволил своему взгляду задержаться чуть дольше обычного. Не то чтобы он не видел этого раньше, но, возможно, впервые он заметил всю красоту. Джордж опирался на локти, кожа, обтягивающая его горло, была украшена отметинами. Очерченные ключицы выглядели неземно в лунном свете. Его грудь поднималась с каждым вдохом, а мышцы на животе напрягались, словно Макс касался его в тех местах, где его взгляд задерживался слишком долго. Правда была в том, что для голландца этого никогда не было слишком долго и вечно было недостаточно, ведь эта близость между ними наконец ощущалась заслуженной. Всё это не было идеальным, как в кино, но показывало, как двое сломленных людей могут любить, будто они целы, заставляя их чувствовать, что они наконец-то принадлежат своей собственной коже. Пальцы Джорджа стянули последний предмет одежды, слегка приподняв бёдра и открывая всё, что больше не имело смысла скрывать. Его взгляд всё ещё возвращался к Максу, ища утешения в этой неловкости. Как его неуверенность таяла, когда голландец делал то же самое. Флакон с лубрикантом утонул в простынях рядом с Джорджем. Макс устроился между его ног, проводя ладонями вниз по бёдрам к его бокам. Прикосновение было покалывающим, оставляя мурашки на тех местах, где тепло голландца призрачно задерживалось мгновение назад. Макс склонился над ним, уткнувшись в изгиб его шеи. — Боже… Джордж, ты прекрасен, — сказал Макс, отстраняясь, чтобы положить руку на челюсть другого. Глаза Джорджа расширились, дыхание перехватило. Прежде чем он успел что-то сказать, Макс прервал его лёгким поцелуем в уголок губ, мягко укладывая его на спину, полностью возвышаясь над ним. Макс захватил его губы в очередном поцелуе, в то время как руки Джорджа бродили повсюду — от его спины, где скользили ногти, до его затылка, где костлявые пальцы впивались в волосы. Поцелуй был влажным и неряшливым, полным отчаяния. Макс застонал, жар опускаясь в живот. Джордж подал бёдрами навстречу ему, а он в ответ надавил вниз. Рука Макса скользнула к тазовой кости другого, сжимая её, пригвождая к матрасу. Он проглатывал стоны Джорджа, погружая язык в его рот и заявляя права на него. В тот миг, когда Расселл растаял в простынях, Макс понял, что никогда не покончит с ним. Потому что всё, что делал британец, — это так идеально подходил под него, с нетерпением ожидая, чтобы его разорвали на части и разрушили. Наконец-то позволяя себе чувствовать себя увиденным, быть тронутым — быть желанным. Джордж отдал Максу своё доверие давным-давно, даже когда знал, что однажды голландец может зайти слишком далеко. Мысль о готовности Расселла заставила его член дёрнуться на животе другого, горячий и тяжёлый рядом с его собственным. Его сердце ныло от этого. Он переместил губы вниз по телу британца. Его зубы скользнули по его плечу — без укуса, лишь лёгкое трение о кожу, от которого дыхание другого споткнулось. Он знал, что Джордж, возможно, ждал момента, когда он вонзит их, когда его рука сомкнулась вокруг обоих членов, но вместо этого Макс лишь шипел от внезапного ощущения и оставил открытый поцелуй, прежде чем поднять голову. Макс чуть не поперхнулся своим стоном, когда его взгляд нашёл самодовольную улыбку, украшающую губы Джорджа. Рука британца начала с намеренно медленных движений, постепенно наращивая ритм. Это сводило голландца с ума, то, как они оба знали тела друг друга: как человек под ним знал точно, где усилить хватку или провернуть запястье, и когда замедлиться. Стоны Джорджа прилипали к стенам мозга Макса, пока его глаза искали взгляд голландца, затуманенный наслаждением. Тело британца трепетало, его ладонь была влажной от предэякулята. Каждое движение было выверенным, громким и грязным. Тихий стон вырвался из губ Макса, когда Джордж провёл большим пальцем по головке его члена, затем опустил руку ниже. Его бёдра дёрнулись в руку Джорджа, руки тряслись, пытаясь удержать его в вертикальном положении, контроль едва держался. Тёплое, знакомое чувство начало оседать внизу живота, затем другой убрал свою руку. Член голландца дёрнулся от внезапной потери, и в его глазах вспыхнул вопрос. — Я не хочу, чтобы это закончилось слишком быстро, — ответил Джордж, прежде чем Макс успел пошевелить губами. Джордж знал, что ситуация, в которой они оказались, была иной, но те же страхи и привычки остались в его костях. Порыв отстраниться, когда вещи становились слишком близкими. Абу-Даби ощущался прямо как они — слишком жарко, когда их тела прижимались, слишком поздно, когда ночь тянулась, слишком близко к концу, когда сезон подходил к завершению. Он не хотел чувствовать себя ещё одним трофеем, отброшенным в сторону, когда Макс клал на него руки. Его пугало, как сильно он хотел, чтобы его оставили при себе. Дрожь пробежала по телу Джорджа, когда голландец отстранился от него. Слабый всхлип вырвался из губ британца от внезапной потери давления, пригвождавшего его к простыням. Его спина выгнулась, ища источник тепла, лишь чтобы встретить голодную тяжесть взгляда Макса, прожигающего его кожу. — Не волнуйся, не закончится, — сказал Макс, слова опьянённые чистой жаждой. Он усмехнулся ему, смазывая пальцы лубрикантом. — Ты не единожды кончишь сегодня ночью. Джордж откинул голову на матрас, из его рта вырвался тихий стон. Если бы он посмотрел на другого мужчину, то увидел бы, как тот живёт внутри тела Макса. Как глубоко он укоренился в его костях, зажигая тот же огонь в них обоих. Его тело — холст их любви, от губ Макса вниз по его шее, где красовались красные засосы, до следов твёрдой хватки на его бедре. Он существовал в мыслях Макса и настроениях, что он носил. Каждый звук, срывавшийся с губ Джорджа, заставлял кровь голландца шептать его имя, превращая красный в чистый бордовый. Макс утонул в том, как глаза Джорджа искрились искрами любопытства. Его губы были влажными и распухшими от поцелуев, жар полз по его шее вниз к груди. Красные синяки напоминали ему, кому он принадлежит, лихорадочная кожа обвивала его вены, кипятя кровь. Его член ныл, умоляя о разрядке, желание медленно пожирало его. Голландец позволил своему взгляду опуститься к возбуждению британца. Его член стоял гордо, розовый и блестящий от предэякулята. Мелкие капли стекали по видимым венам его ствола, вид почти греховный. Он прикусил губу, увидев, как он дёргается, явно заинтересованный вниманием. Его сдержанность была на грани, борясь не заковать электризующее чувство между их телами, позволяя любви просачиваться в их ядра, пока для них ничего не останется. Лубрикант, медленно стекающий по его ладони, выдернул его из мыслей. Он перевёл глаза, мгновенно встретив нуждающийся и отчаянный взгляд Расселла. Макс снова опустился, не отрывая глаз, пока проводил нижней губой вверх по груди Джорджа, чувствуя, как сердце британца хочет вырваться из грудной клетки. Наконец, он вновь соединил их губы, проталкивая первый палец в тугой жар. Джордж подавился стоном, когда язык голландца погрузился в его рот, касаясь его собственного. Вскоре один палец стал двумя, заставляя его захотеть сомкнуть ноги, будто это могло сделать ощущение менее подавляющим. Джордж не знал, нравится ему или он ненавидит это. Он чуть не подпрыгнул на кровати, когда рука на его внутреннем бедре надавила, раздвигая его шире, чем прежде. Макс отстранился и посмотрел на него, прищурившись, всё ещё подготавливая его. А Джордж? Он немедленно закрыл глаза, зная, что если их взгляды встретятся, он кончит на месте. — Почему прячешься, Джордж? — слова едва долетели до его ушей, но когда долетели, его взгляд снова устремился к голландцу. — Стыдишься того, как хорошо выглядишь, принадлежа мне? Эти слова заставили британца всхлипнуть, его тело дёрнулось под их тяжестью, веки закрылись, покрывшись румянцем. Это вызвало усмешку на лице Макса над ним, остро осознающего преимущество, которое он имел над Джорджем — медленно заставляя его раскрываться, воздействуя на простату, которую он наконец нашёл, пока последние слова срывались с его языка. — Макс… чёрт, — задыхаясь, вырвалось у Джорджа, гонясь за своей разрядкой. Всё это закружило голову Джорджа. Его глаза блуждали повсюду, кроме другого мужчины, поскольку утверждение Макса было слишком близко к правде его чувств. Уязвимость в признании этого была именно тем, чего он хотел. Эта горячая цепь правды так туго обвила его шею, что почти заставила его умолять голландца любить его. Но сегодня ночью он жаждал наконец-то сделать всё правильно. Его подбородок был охвачен свободной рукой другого, заставляя его смотреть на него. Вещи начали проноситься в голове Джорджа, потому что он не мог поверить, что забота, согревавшая холодный взгляд Макса, была настоящей. Казалось, будто Земля споткнулась на своей оси, перемена произошла за одну ночь. Он искал то, что мог пропустить, поскольку всё, что с ним происходило, было подобно Омеласу — месту, где счастье и покой приходят ценой страдания. Эта мысль пронеслась в его голове, пока огонь скапливался внизу живота. Джордж выругался про себя, наблюдая, как Макс опускается и целует его по пути вниз к животу. Его мышцы напрягались от поцелуев-бабочек, смешанных с ощущением пальцев, всё ещё восхитительно пытающих его. Смесь стонов и всхлипов наполняла комнату. Он боролся с позывом выгнуть спину, когда увидел, как голова голландца устроилась между его ног. Это сводило его с ума — то, как Макс держал его, словно он не был человеком, сформированным разочарованием и страхом, чьим первым уроком близости был кто-то, кто изначально не хотел его полностью. — Ты хотел быть моим. — Лёгкий поцелуй на его тазовой кости, прежде чем Макс отстранился, глядя прямо в его глаза. — Так будь им. Из него вырвался жалкий звук, отдалённо напоминающий имя другого. Его спина непроизвольно выгнулась, пальцы вцепились в простыни, бёдра задвигались в ещё более отчаянном ритме. Он хотел остановить это, но оргазм накатил, словно камень, разбивающий стекло. Он окутал его волнами, обжигающими кожу как огонь, а Макс проводил его через это. Спустя мгновение он вздрогнул, пальцы голландца всё ещё были глубоко внутри него. Джордж был завораживающим в глазах голландца. Его кожа выглядела и пахла, как латте макиато, а его затуманенный взгляд действовал на Макса, как мате. Это не должно было казаться нормальным, ведь он мог перепутать чай и кофе, просто глядя на Джорджа. Он мог бы написать эту картину своими грязными руками, как самую священную работу искусства. Дыхание Джорджа выровнялось, а его тело растаяло в хлопке, словно сахар в горячем чае, когда приходишь домой зимой. Пот и семя покрыли его тело словно блаженством, заставляя сиять в послесвечении. Просто глядя на него, Макс понял, что построил бы ещё один дворец в Версале, если бы британец его попросил. Его собственный член дёрнулся, напоминая, насколько он возбуждён. — Великолепный, — усмехнулся Макс, положив руки на колени Джорджа и проводя ими вниз по его ногам. Голландец оставил поцелуй на внутренней поверхности бедра другого, чувствуя, как оно дрожит под его губами, а затем слизал каплю семени с его ствола, желая распробовать вкус. Член слегка вздрогнул под его языком, и из уст Джорджа вырвалось короткое шипение. — Слишком? — спросил он, отстраняясь. Его взгляд был прикован к раскрасневшемуся лицу британца. Волосы были в беспорядке и раскидались по простыням, словно нимб. Его зрачки всё ещё были несфокусированы, затуманены наслаждением. — Это же ты. С тобой не бывает слишком, — вздохнул Джордж, поймав взгляд Макса и прикоснувшись к его щеке, нежно поглаживая её. — Всегда недостаточно. Воздух в комнате сдвинулся с искренностью, слетевшей с его губ. Возможно, дело было в том, как глаза Макса смотрели теплее, чем когда-либо, пока он подкладывал подушку под его бёдра. — Эй, — прошептал Макс, проводя большим пальцем по щеке Джорджа. — Ты мне ничего не должен. — Его голос был тёплым, но твёрдым. Джордж фыркнул с коротким смешком. — Тогда почему у меня ощущение, что я всё равно ждал, чтобы отдать это тебе? Его рука нашла руку голландца среди простыней, ободряюще сжимая её. — Я чист, ты всё ещё хочешь, чтобы я... Джордж не дал ему договорить, поняв его быстрый взгляд в сторону тумбочки. — Нет, не нужно. Кроме тебя никого не было. Я чист, если ты хотел это узнать. Во рту у Макса пересохло, в то время как что-то глубинное в груди британца сдвинулось с места, и это внезапное признание сводило их с ума, словно укол адреналина в сердце. Они снова потянулись друг к другу. Их губы встретились, а руки нашли свой путь. — Можешь остановить меня в любой момент, — выдохнул голландец. — И испортить первый раз, когда ты со мной по-настоящему нежен? — Джордж прошамкал в его губы, прежде чем они снова погрузились друг в друга. Каким-то образом эти слова окутали Макса, словно прощение, а открытость британца ощущалась как смелость, завёрнутая в заботу. Они жаждали этой близости, где они всё ещё хотели друг друга, несмотря ни на что. Они заново узнавали себя после месяцев отрицания и напряжения. В мольбе, сорвавшейся с губ Джорджа, не было отчаяния. Макс снова потянулся к лубриканту, смазанной рукой направляя себя туда, где британец так сильно этого жаждал. Это было подобно молитве — обещанию починить что-то сломанное. Но сейчас дело было в том, чтобы держать это близко, не ломая окончательно. Их дыхание спёрло, воздух стал горячим и тяжёлым. Макс двинулся вперёд, размазывая смазку у входа Джорджа, головкой приоткрывая его. С губ Джорджа сорвалось ругательство, и он обвил дрожащими бёдрами голландца, нуждаясь, преследуя ощущение наполненности. Его руки сомкнулись на спине Макса, ногти впились в кожу. — Макс! — Из него вырвался стон, звук преданности и абсолютного разрушения, от которого дрожь пробежала по спине другого мужчины. Макс лишь поцеловал его сильнее, смахивая пряди волос, влажные от пота. Воздух не лип к ним, как в Бразилии — нечто, полное желания, что оставило уродливую, сальную правду на их коже после того, как всё закончилось. Сначала они замерли, словно вспоминая свой первый раз и ожидая, когда они воссоединятся. Это было не как задержанное в лёгких дыхание, а как выдох после слишком долгого пребывания под водой. Нечто, что жгло им грудь в момент, когда они по-настоящему потянулись друг к другу, но позволило им снова вдохнуть свежий воздух. Боль, что когда-то ранила их, стала пространством, где они наконец могли исцелиться. Местом, где Макс научился сгибаться, а Джордж — тянуться навстречу. Их тела прижались, вес Макса пригвоздил Джорджа к матрасу. Британец смотрел снизу вверх, щёки пылали, губы дрожали, в то время как другой медленно растягивал его. Пальцы Джорджа царапали спину голландца с каждым миллиметром, что тот продвигался внутрь. Бёдра, обхватившие его, тянули его глубже. — Чёрт. — выдохнул Макс, наконец сдаваясь. Джордж всхлипнул, когда Макс вошёл в него до конца — он отступил немного, прежде чем медленно, контролируемо двинуться обратно, даже когда его самообладание было на грани. Его руки зафиксировались на бёдрах британца. Каждый толчок был осторожным, неудержимым, уверенным. — Ещё, пожалуйста, — умолял Джордж, голос едва слышен. — Быстрее— Макс, прошу— Каждое движение бёдер Макса становилось сильнее, быстрее и более выверенным, заставляя Джорджа выгибать спину. Каждый толчок посылал искры по их телам, приближая их к пику. Голландец уткнулся лицом в плечо другого мужчины, его дыхание было тёплым и мягким, когда он шептал имя Джорджа. Он позволил себе полностью погрузиться в бессвязные слова, слетавшие с губ британца, и в поцелуи, что тот оставлял на его теле. Гостиничный номер и дневник Джорджа стали одним пространством. Оба — беспорядочные, личные и пытающиеся осмыслить себя. Они писали вместе — через прикосновения, а не чернила. Эмоциональная перезапись, где слова подводили, но язык тела редактировал финальный черновик. Возможно, это и есть коридор между их стенами, где тлела надежда и жила любовь. Маленькая комната, где дезинтеграция остановилась и началось зашивание ран. Время, где они учились существовать внутри возведённых стен, вместо того чтобы разрушать их, ведь каждая дверь вела друг к другу. Будет преуменьшением сказать, что это было не об уходе и возвращении — это было о том, чтобы теряться в собственном лабиринте, пока их дороги снова не пересекались. Для них это была не просто секс. Это было признание в чём-то, что они оба не позволяли себе иметь. Любовь, что пугала Макса и заставляла Джорджа трепетать. — Я люблю тебя, — слова выскользнули из самых костей, прежде чем Макс успел их остановить, подталкивая его к краю. Всё замерло. Однако не это поразило его. А звук, сорвавшийся с губ Джорджа, когда тот кончил. Вместо стона раздался тихий, почти неслышный рыдающий вздох, который, тем не менее, отозвался эхом от стен. — Я не хочу, чтобы это стало ещё одной темой, о которой мы не говорим, прошу, — прошептал Макс, когда к нему вернулись чувства, его ладони бережно держали лицо Джорджа. Их тела трепетали, пока волны отзвуков накатывали на них, позволяя себе рассыпаться на части, когда их тела содрогались друг перед другом. В ту ночь лились слёзы, а руки тянулись друг к другу, закрепляя их в этом моменте после столь долгого пребывания в шторме. Впервые кульминация ощущалась Джорджем как возвращение домой, а не как поиск укрытия от Макса. Это было спокойно и тепло. Он наконец мог быть уязвимым, не будучи вынужденным это скрывать. — Я тоже тебя люблю, — прошептал британец, боясь, что если скажет это громче, то разрушит момент. От этого оно только стало реальным. Тихий, сломленный смешок вырвался из губ Макса. Джордж вытер слёзы с глаз голландца, заглянул в них и утонул в очередном поцелуе. Их ладони сплелись, наконец подходя друг другу, словно недостающие кусочки пазла.

***

Макс обладал им, когда восход выглядывал из-за штор. Его рука всё ещё лежала на щеке британца, всё ещё внутри него, пока он покрывал его поцелуями, и тихие слова восхищения слетали с его губ. Макс обладал им, пока их ладони были прижаты друг к другу, а тело Джорджа трепетало. Макс обладал им, с каждым тихим «я с тобой», что слетало с его губ, когда всё становилось слишком давящим. Макс целовал его, успокаивал и держал до самого конца, пока они оба не спали с пика, свободно сплетаясь в простынях. Голландец перебирал пальцами волосы Джорджа, даже когда британец понял, что опоздал на свой обратный рейс. И всё же, он был более чем желанен, чтобы уснуть в объятиях Макса, пока волны спокойно встречались с берегом, а солнце пыталось дотянуться до них из-за штор. Оба сломленные, но достаточно целые, чтобы остаться в объятиях друг друга. Потому что Джордж принадлежал Максу так же, как Макс принадлежал Джорджу.