Между сталью и пеплом

Сознание возвращалось к Францу медленно, пробиваясь сквозь пульсирующую боль в виске, что отдавалась глухим эхом во всем теле. Первым, что он услышал, был нежный, неуместный щебет птиц и успокаивающее журчание воды. Он заставил себя открыть глаза. Над ним было ясное, безмятежное небо, а склонившийся над ним Денис смотрел на него взглядом, в котором смешались облегчение и вина. — Мммх... что... что произошло? — прошептал Франц на своем языке, с трудом приподнимаясь и хватаясь за раскалывающуюся голову. Острая боль заставила его вздохнуть с облегчением. — Боль чувствую... Значит, я не в аду. — Очнулся? — голос Дениса был тихим и усталым. Он поворачивал на самодельном вертеле двух подстреленных рыб, и дымок от костра щекотал ноздри. — Прости, я... не рассчитал силу. Очень болит? Он коротко объяснил сумасшедший побег: как ворвались советские солдаты, как ему пришлось притвориться, что он убивает «фашиста», и как под этим прикрытием он вытащил его из горящего города. — Ты... ты покинул своих? — с трудом соображал Франц, инстинктивно опасливо оглядываясь по сторонам. Лес казался слишком тихим, слишком мирным. — И что теперь? Мы не можем здесь оставаться вечно. — Я в тебя стрелял, — вдруг тихо сказал Денис, его взгляд упал на окровавленный рукав Франца. — Если бы я знал... если бы хоть на секунду представил, что это ты... я бы никогда не нажал на спуск. Он помог другу снять пропитанный потом и кровью китель и, порвав на полосы свою собственную рубаху, принялся промывать рану на плече. Пальцы его помнили отцовские уроки выживания, но дрожали от нахлынувших эмоций. — Я не знаю, что будет дальше, — честно признался он, затягивая тугой узел. — Мои могли потерять меня в той неразберихе. А могли и объявить предателем. Если так... НКВД найдёт меня и пристрелит как собаку. Без разговоров. Он протянул Францу дымящуюся рыбу. —На, ешь, пока горячая. Франц взял её и почти жадно впился зубами в нежное, тающее во рту мясо. Они сидели у тихой речки, всего в нескольких километрах от ада, который сами же и покинули. Два друга по разные стороны фронта, два дезертира, два живых призрака на краю войны. Впереди — лишь пугающая неизвестность, а за спиной — весь оставленный ужас. Но они были живы. И пока они были вместе, в этой обманчивой тишине, у них был шанс.

***

— Тебе... не стоит возвращаться туда, — сквозь стиснутые зубы прошипел Франц, закатывая глаза от новой волны боли, когда Денис заканчивал перевязку. Он откинулся на прохладную землю, пытаясь перевести дух. — А где... твои родители? Твоя сестрёнка? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Рука Дениса дрогнула, будто от удара током. — Погибли... — его голос сорвался, стал тонким и надтреснутым. — Снаряд. Прямое попадание. Я... я должен был быть с ними, но вернулся за твоим кулоном. Он смахнул рукавом предательские слезы, но боль, вина и отчаяние остались на его лице, как открытая рана. — Нет, ты ещё жив. Но я не хочу, чтобы ты возвращался туда... У меня никого не осталось, кроме тебя, Франц. Если и ты... то я... Новость сжала сердце Франца ледяной тиской. Он до последнего надеялся, что те добрые люди, что приняли его, даже ярая противница Злата, смогли спастись. — Мне... так жаль, Денис... — его рука легла на плечо друга, крепко сжимая его, пытаясь передать то, для чего не находилось слов. Воздух в лесу стал звенящим, неестественно густым. Казалось, сама природа затаила дыхание. — Нам лучше идти. Потом поговорим. Здесь нельзя останавливаться, — резко, почти отрывисто сказал Денис. — Но я... не знать... — неуверенно начал Франц, отвечая на его безмолвную мольбу уже на русском. — Я... не могу предать Германию... Слова Франца о верности Германии прозвучали для него как приговор, как нож в спину. Он с внезапным недоверием посмотрел на немца, отпрянул от его руки и поднялся. В его глазах плескалась горькая обида. — Иди к своим нацистам. Он не мог поверить, что их дружба оказалась ничтожной. Что Франц мог участвовать в том, что обрекло на смерть его семью. Вся их прошлая жизнь теперь казалась гнусной ложью. — Или давай, застрели меня! Будь хорошим солдатом! Тёте дас руссиш швайн! Убей эту русскую свинью! В его глазах стояла лишь всепоглощающая боль и унижение. Весь его мир рухнул, и теперь он просто шёл, не разбирая пути, ослепленный горем. Осознав фатальную ошибку, Франц резко вскочил, подхватил каску и винтовку и бросился вдогонку. Настигнув Дениса, он грубо схватил его за шиворот, с силой развернул к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Что ты нести, черт тебя побери?! — его голос был хриплым от ярости и отчаяния. — Я бы никогда не предал тебя! Никогда! И даже сейчас, слышишь, я на твоей стороне! Его голубые глаза, полные искренней боли, впились в глаза друга, в которых бушевала буря из обиды, ненависти и страха потери последнего родного человека. — Я не против тебя! Но я и не дезертир! Достигни ты этого, наконец, в своей упрямой башке! Денис не пытался вырваться. Он стоял, и по его лицу текли тихие слезы, вопреки всем отцовским наказам о том, что мужчины не плачут. — Хорошо... — прошептал он, сдаваясь. Голос его был полон усталости. — Прости... Они сами... Он вытер лицо грубым рукавом, пытаясь собрать в кулак свою волю, хоть те и продолжали бежать по щекам. В ответ крепкие руки Франца притянули его к себе в объятие, которое было одновременно и суровым, и полным безусловной защиты. — Я не смог быть без тебя, а ты не смог бы без меня, — на лице Франца появилась лучезарная, хоть и усталая улыбка. Он похлопал друга по спине и отпустил. Заметив следы слёз, он большим пальцем, с неожиданной нежностью, смахнул влагу с его щеки. — Нам нужно найти ночлег. Скоро стемнеет. Какое-то необъяснимое тепло растопило лед в груди Дениса. Он так же крепко, по-братски, обнял немца в ответ, чувствуя, как впервые за долгие дни в его душу пробивается слабый луч спокойствия. —...Ты прав, — тихо согласился он, и слезы на его лице окончательно высохли.

***

Они двинулись вглубь леса, и между ними повисло неловкое молчание. Прежняя легкость исчезла, и Денис не знал, что сказать. Внезапно он резко остановился, всматриваясь в чащу. — Кто здесь?! Из-за ствола старого дуба возникла фигура. Его форма была грязной и порванной, а взгляд — настороженным и усталым до смерти. Автомат в его руках был уверенно направлен на них, не оставляя Францу ни шанса на перезарядку его винтовки. При виде незнакомца немец замер, как вкопанный. Любое неверное движение — и пуля найдет его лоб. Мышцы Франца напряглись до предела, готовясь к отчаянному броску. К счастью, вдали хрустнула ветка. Незнакомец на мгновение отвлёкся. Этого мгновения хватило. Франц рванул вперёд, сбил русского с ног и попытался выбить из его рук оружие. — Чёрт! Отъебись, пока я тебе кишки не вспорол! — выругался тот, ловко перевернувшись и прижав Франца к дереву, приставив холодное лезвие ножа к его животу. — Шевельнёшься — уложу обоих. Тебя — за то, что немец. Его — за предательство. Ясно? Он отпустил Франца, отступил к своему автомату и с отвращением отряхнул форму. — Нашлись мне тут, чеченцы облезлые. — ...А... почему вы... тут? — осторожно спросил Денис, подходя к Францу, готовый в любой момент броситься между ними. — Отбился от своих. Не хотел на войну, заставили. Я там ещё не был и быть не собираюсь, — бросил незнакомец, его светлые, почти золотые волосы выбивались из-под пилотки. — А вы почему вместе? Немец и русский — интересная парочка. — Тебя это не должно волновать, самый умный здесь, да? — не унимался Франц, пытаясь вырваться от Дениса, который удерживал его. — Я, может, и немец, но не стану этого скрывать. В отличие от некоторых. — Скрывать? — русский усмехнулся, и в его глазах мелькнула холодная усмешка. — Поясни, нацист. — Франц, тихо, — пытался успокоить его Денис, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. Но незнакомец уже смотрел на него. — Печешься о своём дружке? Тебя не смущает, что он один из них? Мне ничего не стоит пристрелить тебя и доложить в НКВД о предателе. — А ты попробуй! — закричал Франц, его голос сорвался на хриплый, почти животный рёв. — Попробуй убить меня! Давай! Тебе же за это награду дать, да?! Он орал, будто его резали по живому. Вся накопившаяся ненависть, вся боль и ярость этой бессмысленной войны вырвались наружу. Советская форма на незнакомце была для него красной тряпкой. — Твоя одежда... Почему такая грязная, а? С трупа снять? Или почему ты выглядишь как гребаный кусок сала? — он уже хрипел, но не останавливался, выплескивая наружу всю свою ярость. В ответ незнакомец расхохотался, но смех его был ледяным, без единой нотки веселья. Его голубые глаза, холодные, как озерная гладь, смерили Франца презрительным взглядом. — Харэ орать, щас наши набегут и точно всех троих прикончат. Тебе оно надо? — Он сплюнул и протёр ствол автомата. — Ты кто такой, ублюдок? Уклонист? Сам ведь тоже предатель своей родины! — Успокойся! — взорвался наконец Денис, отпуская Франца и наступая на незнакомца. — Я ни за кого! Понятно? Я просто хочу выжить. У меня никого нет, и воевать мне не за что. Родина меня пинала, сколько себя помню. Меня что немцы расстреляют, что свои. Воевать, чтобы вернуться калекой туда, где меня не ждут? Спасибо, от такой альтернативы я воздержусь. Незнакомец внимательно выслушал его, и его напряженная поза слегка расслабилась. Он похлопал Дениса по плечу, а потом перевёл взгляд на Франца, но уже без прежней злобы. — Я ничего против Германии не имею. Так что... я не собирался тебя убивать. Ты слишком вызывающе себя ведёшь. Будь проще — выживешь. Он устало потер переносицу, будто эти двое вытянули из него все оставшиеся силы. — Здесь скоро будут советские части. Минск почти пал. Лучше не задерживаться и уходить на юг. Его взгляд снова остановился на Франце, но теперь в нем читалась лишь усталая отстраненность. Вся его показная дерзость куда-то испарилась, обнажив холодную, расчетливую суть. — Если хочешь вернуться к своим — иди в сторону Минска. Его уже захватили. Тебя примут обратно. Предложение повисло в воздухе, тяжелое и неотвратимое. Путь на юг сулил неизвестность и бегство. Путь на запад — возвращение в ад, из которого он только что чудом вырвался. И теперь этот выбор, этот страшный раздор в душе, предстояло сделать ему. Прямо здесь, в тихом лесу, под пристальными взглядами двух людей, олицетворявших собой две стороны его разорванной надвое жизни.