Метафорически и буквально

Задолго до их расставания, Джей впервые почувствовал, что Дэн неумолимо от него ускользает. Точнее, как он признался себе потом, знал изначально, что Дэн — не его, но предпочитал лгать себе. Между ними случались очень хорошие моменты, он видел: Дэн старается чувствовать к нему… то, что принято чувствовать в таких случаях, но ему это удавалось с очень и очень переменным успехом. Джей все еще вспоминал. Со временем становилось не так больно, как в начале. В конце концов, не все было так уж безнадежно. И был один момент, когда он почти поверил. Они были у Джея дома, зашли днем после школы. Отец был на работе, Ма — тоже подменяла кого-то в библиотеке. Джей почти что дрожал от предвкушения. Он отчетливо помнил, как солнечный свет бил в окно, скользил по смуглой коже и высветлял карие глаза едва ли не до золотого. Он нежно провел большим пальцем по скуле Дэна, поцеловал правую бровь. Тот вздрогнул под этим прикосновением, в темных глазах мелькнула боль, и он опустил веки, но тут же, с видимым усилием, снова расслабился и чуть улыбнулся. Виновато. Твою мать. Он прекрасно знал, о ком подумал Дэн, чьи руки вспомнил. Делал ли тот, другой, так же? Как далеко Дэн позволил ему зайти, как глубоко пустил — метафорически и буквально? Иногда Джей жутко злился. Порой ему хотелось схватить Дэна за волосы, нагнуть и вытрахать из него все мысли об ублюдке-Галлахере. Потом он опоминался, конечно, и злился уже на самого себя. Знал, что так нельзя, особенно с Дэном — несмотря на все его барьеры, на плотную раковину, внутри тот скрывал нежную сердцевину, и последнее, чего хотел Джей — это ранить. Стать еще одним. Он просто хотел, чтобы Дэн его увидел. Не другом, не заменой, не вечным утешителем — а партнером. Чтобы сделал, наконец, выбор — и выбрал его. Смешно, но Дэн, похоже, и правда, не понимал, что происходит. Джей не переставал удивляться, как тот одновременно может быть таким чутким и таким слепым, и так упорно лгать самому себе, будучи искренним с другими. Положив ладони на талию Дэна, Джей подтолкнул его к стене, а сам медленно опустился на колени. — Джей, я… Ты не… — Тш… тихо. Закрой глаза. — Джей провел ладонями по его груди, спустился ниже, коснулся пряжки ремня. Сердце бухнуло тревожно и предвкушающе. Он хотел, так хотел его. И хотел, чтобы Дэн тоже… Внутри все мерзко ныло при мысли, что, возможно, Дэн сейчас представляет вовсе не его, что закрывает глаза и видит белую кожу, светло-каштановые вихры и зеленые глаза Кирана Галлахера. Так хотелось, чтобы Дэн сейчас схватил его за волосы и, ощутив фактуру, знал, точно знал, кто делает ему так хорошо, кто готов дать ему все: открытость, заботу, нежность, принятие. Внутри всколыхнулся болезненный клубок: злость, влюбленность, зависть и желание сплелись словно змеи. Давай, Дэн, посмотри на меня. Нет, только не смотри. Он провел языком по головке, вычерчивая витиеватую линию, словно рисуя узор веве, призывая, привязывая… Сердце стучало как барабан, сладко и больно. Сладко и больно — вот что для него Дэн. Сладко, больно и недостижимо. Короткий стон: — Нгх… «Да, мой хороший, — думал Джей обреченно, — сейчас ты назовешь меня чужим именем. Ну». — Ах… Барабан в груди сорвался в бешеный ритм, и Джею показалось, что он сам сейчас умрет. Или кончит. Дэн, со своим певческим голосом, стонал мелодично и красиво. На очередной фрикции Джей взглянул на его лицо — прикушенная губа, трепещущие ресницы. «Давай, сладкий, давай» — Джей ни за что не стал бы сейчас говорить вслух, зная, — это может все испортить, разрушить иллюзию. Джей вообще большой мастер иллюзий — сгодится любой материал — тень, свет, самообман. Дэн старался быть тише изо всех сил, но явно проигрывал в битве с накатывающим оргазмом: теперь он стонал и хныкал почти непрерывно. Так хорошо. — Джей… Я… Ммм… — Дэн вплел пальцы в его волосы. Звякнули костяные бусины, радость накатила солнечным бирюзовым приливом. — Джей… Густое и солоноватое полилось Джею в рот, и он взял все, что Дэн был готов ему дать. Тот все еще немного дрожал, но уже тянул его вверх. Впился губами в губы — грязный, абсолютно неприличный поцелуй — провел кончиками пальцев по груди, затем ниже, пока не коснулся пуговицы на штанах. Вопросительный взгляд в глаза — ну просто олененок со следами спермы на губах. Кивок Джея, и Дэн уже расстегивает ширинку, лезет рукой под белье, высвобождая ноющий член. Джею было нужно немного — десяток движений тонких пальцев на члене, пара поцелуев — и он излился Дэну в руку со стоном, от которого тот вздрогнул и покрылся мурашками. Зелень и бирюза под веками, тонкое солнечное дрожание — не счастье, но, наверное, где-то близко… Вынырнув из воспоминания, Джей почувствовал странное дежа вю. Разве сейчас происходит не то же самое? Ему хорошо, да. Он снова рядом с кем-то, снова чувствует тепло, направленное внимание, какую-то почти-близость — и все равно заранее готовится к моменту, когда окажется лишним. Как будто внутри встроен таймер, который отсчитывает время до неизбежного: сейчас хорошо, потом станет больно, а в конце ты опять останешься пустым. После Хэллоуина Джей постарался максимально аккуратно извлечь себя из их общего пространства. Он не слился, не оборвал связи — это выглядело бы странно и даже грубо, — в конце концов, ничего, по сути, и не случилось. Просто сознательно убрал все… слишком личное. В чате отвечал быстро, четко, по пунктам. Свет — да. Макет — пришлю. Время — подходит. Никаких ставшим привычными шуток, никаких отступлений, никаких «как вы там?». Казалось, лишние слова могут что-то непоправимо изменить, а ему сейчас нужно было, чтобы все стояло на своих местах. А еще в нем кипела вина, было чувство, что он сделал что-то плохое, хотя вроде бы ни в чем не был виноват. Так что он погрузился в учебу, работу, проекты и скетчинг. Вечерами предпочитал зависать с Бреттом, когда тот не уходил к Стеф, или один в своей комнате. Марисса, впрочем, не теряла энтузиазма в попытках его расшевелить, не была исключением и пятница в середине ноября. Ты сегодня как? Некоторое время он тупо пялился в экран.

Нормально. Загружен.

Три минуты спустя: Мы тоже. Но это не ответ *улыбающийся смайлик Он не стал отвечать. Через час в чат прилетела фотография: Лукас сидит на полу в студии, среди разбросанных костюмов, и роется в какой-то коробке, Марисса корчит рожицу в камеру. Доказательство, что мы живы. Твоя очередь. Джей отправил фото скетчбука и подпись:

Тоже жив. Работаю.

Словом, они продолжили писать ему, как раньше. Значит, надеялся Джей, показалось. Отлично. Все пока еще под контролем. Просто не выходить за границы — и ничего не разрушится. Когда они встречались, было так же. Марисса привычно сокращала дистанцию: касалась, приобнимала; Лукас спрашивал его мнения о свете и декорациях. Ребята иногда показывали ему этюды или любимую Мариссой импровизационную хореографию, спрашивали мнение. Но Джею казалось, что между ним и происходящим появилась прозрачная перегородка: он все видел, слышал, предлагал решения, но не разрешал себе вовлекаться. Только не снова, потому что ну какое ему тут место? Бред. Однажды после прогона в Миллере, когда они все устали как собаки, и Джей уже собирался уходить, Марисса просто сказала: — О, Джал, ты домой? Мы тоже. Пойдем вместе. Она коснулась плеча Лукаса и долгим взглядом посмотрела ему в глаза. Джею показалось, что между ними происходит какой-то диалог, в котором они, впрочем, быстро пришли к согласию. Лукас быстро закинул вещи в рюкзак, коротко махнул своим одногруппникам и первым пошел к выходу. Тогда Джей шел с ними молча, не будучи уверенным, что вообще можно говорить. Что думает Лукас? Знает ли Марисса? Было ли вообще хоть что-то, или Джею просто померещилось от алкоголя и усталости? Он чувствовал себя лишней деталью, пятым колесом в телеге или грубым кривым штрихом поверх изящного узора. Лукас рассказывал про приемы в постановках Шекспира, Марисса смеялась, льнула к нему и иногда касалась плеча Джея — легко и будто машинально. Зачем она так? Так тепло, естественно, близко. Джей же не железный, он устал быть один, устал не знать, кто он и для чего. Так хочется поверить, что это не просто дружеские жесты, а что-то большее. Пусть не романтика, но близость. И вместе с тем было страшно допустить такую мысль, дать ей прорасти. Лукас и Марисса ни о чем не спрашивали, не тянули его обратно, не торопили, просто оставались рядом, но Джей не мог не наблюдать в тревоге, не анализировать, не сравнивать. Он упорно чувствовал: что-то сдвинулось и балансирует, а дальше Джею дают право решить, в какую сторону толкнуть. Оставить все так, сделав вид, что не было этих странных долгих переглядываний Лукаса и Мариссы, взгляда Лукаса на крыльце и касания, которое словно все еще горело на скуле Джея как клеймо. Было страшно и как-то маятно. И теперь Джей не знал, что делать, поэтому пока решил не делать ничего. *** Телефон завибрировал, когда они втроем сидели в одном из учебных помещений в общаге и, матерясь о долбаном деконструктивизме, делали макет для «Клэйборн-парка». Имя отца на экране выглядело сюрреалистично: когда они вообще в последний раз разговаривали? В груди неприятно стянуло, пальцы похолодели. — Да? — Джей спешно вышел в коридор. — Мать в больнице, — коротко сказал отец. — Кровотечение. Врачи наблюдают. Мир сузился до белой пульсирующей ужасом точки. — Что… насколько… — слова застряли, горло перехватило. — Не знаю. Энди там. Он напишет. — Пауза. — Я еще на работе. Позвоню позже. — Связь оборвалась. Джей стоял, уткнувшись невидящим взглядом в стену, и терял ощущение тела. Руки висели бесполезными плетьми, сердце частило, в голове было пусто. И страшно-страшно-страшно. Через минуту позвонил Энди. — Джей, отец звонил, да? — голос брата был быстрым, взволнованным, но в нем не слышалось истерики. — Спокойно, слышишь? Ее госпитализировали, на капельницах сейчас. Врачи говорят, шанс хороший. Это угроза, да, но не… не конец. Ребенок в порядке. Пока все в порядке. — Я приеду, — тут же сказал Джей. — Не надо сейчас, — сразу ответил Энди. — Серьезно. Тут ничего не решится за ночь. Она под наблюдением, к ней не пускают. Ты только сорвешься с учебы и будешь сидеть в коридоре. Она бы этого не хотела. Логично. Отвратительно логично. Но как он может просто продолжить жить как ни в чем не бывало пока Ма… Джей вернулся в комнату, но уже не слышал, что говорят ребята. Сел на край стула, уставился в пол. Мысли метались какими-то обрывками, как пепел от горящей бумаги на сквозняке; глаза заволокло каким-то странным тошнотворным зеленым. — Джал? — тихо. Марисса присела перед ним на корточки, положила ладонь на его колено. — Что случилось? — Лукас уже стоял рядом. — Ма… моя мама в больнице. Угроза выкидыша. — Слова, казалось, пытались зацепиться за что-то в горле, лишь бы не быть произнесенными. Марисса ничего не сказала, просто подвинула стул, села рядом и обняла. Джей уткнулся лбом ей в плечо, и мир наконец замедлился. Лукас подтащил еще один стул и сел тоже. — Ты говорил с братом? — спросил он. — Да. — Что по фактам? Этот тон помогал. Структура, порядок. — Под наблюдением. Шанс хороший. Ехать… не надо сейчас. Лукас кивнул: — Тогда действуем из этого. Ты остаешься. Ешь, пьешь воду. Вечером созвонишься снова. Если что-то меняется — реагируем. Это Джей был способен понять. Просто смотреть прямо перед собой, не дальше, и делать маленькие шаги. Марисса гладила его по спине медленно и мерно, и Джей понял, что, кажется, не разваливается. Близок к этому, да. Но сейчас он не один. Это было до странности новым ощущением. И Ма в порядке… Пока все хорошо. Под контролем. Ей вовремя помогли. Он посмотрел на Лукаса и Мариссу; глаза жгло: — Ребят, я… Спасибо. Правда. — О, Джал. — Марисса встала, прижала его голову к груди и поцеловала в макушку. — Ну о чем ты вообще? Пойдем на кухню, сделаем чай. Лукас тоже подошел ближе, положил руку на плечо: — Мы тебя с этим не оставим. — Голос был ровным, а взгляд — прямым. Они пошли на кухню, приготовили сэндвичи и заварили чай. Сначала сидели там же, в обеденной зоне, потом пошли в комнату к Мариссе, соседка которой куда-то уехала. Просто полулежали на кровати: Марисса… Мар прижалась к его груди, Лукас — рядом, касался плечом. Говорили ни о чем или просто молчали, и Джей, сквозь тревогу и фоновую панику, вдруг осознал, как сильно он скучал по ним… По Лукасу и Мар, и по себе рядом с ними.