Il diario di Enid

***

Дверь номера в отеле "Гритти Палас" распахнулась с тихим щелчком, и в проеме, подсвеченные золотистым светом коридорных бра, возникли две фигуры. Они стояли так тесно прижавшись друг к другу, что казались одним целым - одним израненным, дрожащим существом, нашедшим, наконец, пристанище. Энид, вся в грязи и запекшейся крови, с порванной футболкой и синяком на щеке, буквально вросла в Уэнсдей. Та, бледная как полотно, с ввалившимися глазами, держалась с привычной прямой спиной, но ее пальцы, вцепившиеся в спину жены, были белыми от напряжения. Она была закутана в длинное черное пальто Гомеса, под которой ничего не было. Йоко и Дивина, забившиеся в дальний угол дивана, как перепуганные птенцы, замерли на секунду. Их лица, искаженные бессонной ночью и ужасом, были обращены к дверям. И затем, как по команде, они сорвались с места. Тишину разорвал сдавленный, душераздирающий вопль Дивины. Она первая достигла их, и ее объятия были не столько нежными, сколько яростными, защитными. Она обвила обеих руками, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули, и заголосила, уткнувшись лицом в плечо Уэнсдей:       — Вы! Вы! Черт вас побери! Я так боялась! Я так боялась! — Йоко, обычно такая сдержанная, подбежала следом. Ее объятия были тише, но не менее крепкими. Она обняла Энид сбоку, прижалась к ее липкой от пота и грязи щеке, и из горла вырвался тихий, прерывистый стон. Она не говорила ничего, просто плакала, беззвучно, трясясь всем телом. Энид ответила на объятия с такой силой, словно тонула. Она впилась пальцами в спину Дивины, ее собственное тело затряслось в немом, беззвучном рыдании. Уэнсдей стояла внутри этого круга из рук, плача и дрожащих тел. Ее собственная маска треснула - всего на мгновение. Она зажмурилась, и по ее мертвенно-бледным щекам скатились две единственные, черные, как смоль, слезы. Она не рыдала. Она просто позволила им течь, пока ее подруги, ее семья, держали, запечатывая своим теплом тот ледяной ужас, что остался позади. Так они стояли несколько минут - сбившаяся в кучу группа из четырех девушек, объединенная горем, страхом и безграничным облегчением. Наконец Йоко отстранилась первая, утирая лицо изящными пальцами.       — Проходите, — Прошептала она, голос сорванный и хриплый. — Сейчас... Сейчас все будет хорошо. — Она повела их в номер, поддерживая Энид под локоть. Дивина, не отпуская Уэнсдей, потащила ее за собой. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Номер был теплым и уютным. На столе дымился забытый чайник, на полу валялись скомканные пледы - свидетельства их долгой, тревожной ночи. Йоко усадила Аддамсов на край огромной кровати с балдахином, как двух беспомощных детей. Дивина тут же набросила на их плечи все одеяла и пледы, что нашлись под рукой, хотя они и не дрожали от холода - их трясло изнутри, от нервного истощения.       — Чай, — Распорядилась Йоко, уже кипятя новый чайник на подставке. Ее движения были точными, выверенными - она цеплялась за бытовые мелочи, чтобы не сойти с ума. — Крепкий, черный, без сахара. — Она разлила чай по фарфоровым чашкам, ее руки чуть дрожали, звеня о блюдца. Чашки были переданы в руки девушек. Блондинка взяла свою обеими руками, жадно прижалась губами к горячему краю, но не пила - просто грелась о него. Уэнсдей держала свою чашку машинально, глядя куда-то внутрь себя, в темноту, куда еще не добрался свет безопасности. Дивина села рядом с Уэнсдей, обняла ее за плечи и принялась гладить рукой по спине, по костяшкам позвонков, выступающим под тонкой тканью рубашки. Ее прикосновения были неуклюжими, но бесконечно нежными.       — Все кончено, малышки, все кончено, — Бормотала она, сама не зная, кого утешает - их или себя. — Вы дома. Вы в безопасности. Эта тварь... Она больше никогда... — Танака села напротив, на корточках, чтобы быть на одном уровне с Энид. Она взяла ее свободную, холодную руку в свои и сжала ее.       — Эни, — Тихо сказала она. — Милая. Ты можешь говорить? Ты должна говорить. Выговори это. Выброси из себя. — Синклер подняла на нее глаза. Ее голубые океаны, обычно такие яркие, были мутными, полными незаживших ужасов. Она сделала глоток чая, обжигая горло, и кашлянула. И затем, снова уставившись в свою чашку, начала говорить. Сначала тихо, сбивчиво, словно слова были осколками стекла, которые она выплевывала. Она начала сначала. С того, как ее схватили в переулке. Охранники, безликие, сильные. Фургон. Запах бензина и страха. Потом склад. Холод металла стула, впивающийся в спину. Наручники, затянутые до побеления кожи. Йоко слушала, не дыша, сжимая ее руку все сильнее. Дивина перестала гладить Уэнсдей и замерла, уставившись на блондинку широко раскрытыми глазами. Энид говорила о появлении Мэй. О ее сладком, ядовитом голосе. О ее словах, которые впивались, как отравленные иглы. Она повторяла их почти дословно, ее собственный голос на мгновение становился томным, насмешливым - жутким пародированием.       — "Она придет за тобой... Она будет думать, что пришла спасать... А я встречу ее..." — Шептала Энид, и по ее лицу текли слезы, но она их не замечала. Она описала унижения. Порванную футболку. Холодный, оценивающий взгляд Мэй, скользящий по обнаженному телу. Ее оскорбления, ее насмешки над ее "посредственностью". Свою ярость, свою попытку защитить честь Уэнсдей словами. И последовавшую за этим пощечину - звонкую, унизительную. Йоко сжала кулаки, ее изящное лицо исказила гримаса чистой, беспомощной ярости. Дивина громко сглотнула, и из ее глаз тоже потекли слезы - тяжелые, медленные. И затем Энид дошла до главного. До появления Уэнсдей. Она описала, как та вошла - не сломленная, не испуганная, а словно сама Смерть, явившаяся на зов. С прямой спиной, в своем черном бархатном платье, с лицом из белого мрамора.       — Она пришла одна... — Выдохнула Энид, и в ее голосе впервые пробилась дрожь настоящего, леденящего ужаса. — Совершенно одна... Я умоляла ее уйти... Кричала... А она... Она просто смотрела на меня... И я поняла... Она знает. Она все знает и все равно пришла. — Она рассказала о торге Мэй. О ее требованиях. О том, как Уэнсдей молча, не сопротивляясь, позволила снять с себя платье. Как стояла обнаженная, терпя прикосновения, оскорбления, унижения. Как ее тело, ее неприкосновенная крепость, было выставлено на поругание. Дивина закрыла рот ладонью, ее плечи затряслись. Йоко встала и отошла к окну, чтобы скрыть ярость и слезы, но ее спина была напряжена как струна. Голос Синклер срывался, переходил в хриплый шепот, описала самый страшный момент. Свое вынужденное прикосновение. Приказ Мэй. Дуло пистолета у виска Уэнсдей. Свое отчаяние. И как тело Уэнсдей, холодное и мертвое для прикосновений Мэй, отозвалось на ее, Энид, прикосновение с такой немой, оглушительной силой. Ее немой, мощный оргазм - не как удовольствие, а как акт высшего подчинения и жертвы.       — Она кончила... От моих рук. — Рыдала Энид, уже не в силах сдерживаться. — Она кончила молча... Только посмотрела на меня и кивнула... Чтобы я знала... Что это ради меня... Все ради меня... — Она говорила дальше, сквозь рыдания, о новых извращениях Мэй. О вынужденном поцелуе, когда на губах Уэнсдей был вкус другой женщины. О своей боли, о своей ненависти. О том, как она целовала ее, пытаясь очистить, зацеловать до смерти этот чужой привкус. Йоко вернулась к кровати, ее лицо было мокрым от слез. Она села рядом с Энид и снова взяла ее руку, молча, просто слушая. И наконец, блондинка описала финал. Сигнал Уэнсдей. Тот странный, изящный жест рукой, который она тогда не поняла. Оглушительный грохот. Тени, ворвавшиеся в подвал. Семью Аддамс: Гомеса, Мортишу, кузенов - возникших как мстительные призраки из самого ада. Мгновенную, сокрушительную нейтрализацию Мэй. Она замолчала, переводя дух. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием и тихими всхлипываниями Дивины.       — И тогда... — Голубоглазая выдохнула, ее голос стал тихим, почти бесцветным. — Тогда Уэнсдей подошла к ней. Та уже была связана. И Уилла... — Она сглотнула ком в горле, — ...Уилла ее казнила. Выстрелила ей в голову. Все было кончено. — Она закончила. Слова повисли в воздухе, тяжелые и кровавые. Никто не говорил ничего. Йоко смотрела на нее с ужасом и бесконечным состраданием. Дивина, все еще гладившая брюнетку, застыла с широко раскрытыми глазами. И тогда заговорила Аддамс. Она произнесла всего одну фразу, тихо, ровно, без единой эмоции, глядя прямо перед собой в пустоту:       — Это было адекватное завершение истории. — Ее холодность, ее абсолютная, леденящая уверенность в собственной правоте, наконец, сломили блондинку полностью. Та вся затряслась, как в лихорадке, ее чашка с грохотом упала на пол, облив ковер темным чаем. Она закрыла лицо руками и зарыдала - громко, безутешно, всеми фибрами своей израненной души. Уэнсдей тут же отозвалась. Ее собственная скорлупа ледяного спокойствия треснула окончательно. Она повернулась к Энид, развернувшись всем телом, и обняла ее - крепко, почти грубо, впиваясь пальцами в спину, прижимая ее голову к своему плечу.       — Шшшш, — Прошептала она, голос, наконец, дрогнул, в нем послышались нотки той самой, запрятанной глубоко боли. — Все кончено, милая. Она мертва. Она никогда не тронет тебя снова. Я здесь. Я с тобой. — Синклер вцепилась в нее, словно тонущая, ее рыдания стали тише, но глубже, исходящими из самой глубины ее существа. Йоко и Дивина молча обняли их обеих, создав живой, теплый, защитный кокон из своих тел. Они сидели так, не двигаясь, пока за окном ночная синь начала медленно разбавляться первыми, робкими лучами солнца. Пробило пять утра. За окном, в просвете между бархатными шторами, жила своей жизнью Венеция. Гондольер где-то вдали запел свою утреннюю песню. Послышался скрип уключин, всплеск воды. Город просыпался, прекрасный, вечный и совершенно равнодушный к маленьким человеческим трагедиям, разыгрывавшимся в стенах его древних палаццо. Так они просидели несколько часов - четыре девушки, сплетенные воедино горем, облегчением и усталостью. Постепенно дыхание Энид стало ровнее, рыдания стихли, сменившись глухими всхлипами. Уэнсдей не отпускала ее ни на секунду, рука продолжала медленно гладить спину. Наконец, Йоко и Дивина, обменявшись взглядами, осторожно поднялись.       — Мы принесем вам воды, — Тихо сказала Йоко. — И еды. Вы должны поесть.       — И спать, — Добавила Дивина, утирая с лица следы слез. — Вам нужно поспать. — Они вышли, оставив дверь в спальню приоткрытой. Уэнсдей и Энид остались одни. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из полумрака их силуэты - два изможденных тела, все еще не отпускавших друг друга. Энид первой нарушила тишину. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть лицо невесты. Ее пальцы, дрожа, коснулись ее щеки, провели по линии скулы, тронули уголок ее губ.       — Прости... — Шепнула еле слышно девушка, голосом, хриплым от слез. — Прости, что из-за меня... Что ты через это прошла... Это я... Я была ее мишенью... Я была твоей слабостью... — Аддамс покачала головой. И тогда на ее лице, обычно таком строгом и непроницаемом, появилось нечто удивительное. Уголки ее губ дрогнули и потянулись вверх. Это была не ее обычная язвительная усмешка. Это была настоящая, мягкая, беззащитная улыбка. И на мгновение в ней даже обозначились те самые, редчайшие ямочки, которые видели лишь самые близкие.       — Глупость, — Тихо сказала она. Пальцы нашли руку блондинки и сцепились с ее пальцами. — Ты не слабость, Энид Синклер. Sei la ragione per cui sto ancora respirando. L'unica ragione — Девушка смотрела на нее, на эту улыбку, на эти ямочки, на эти усталые, но бездонно любящие глаза, и ее собственное сердце, казалось, перевернулось в груди. Боль, ужас, отчаяние - все отступило перед этим зрелищем, перед этой немыслимой, хрупкой нежностью. Она не сдержалась. Ее руки поднялись, обе, и она принялась тискать ее щеки, гладить ее брови, водить кончиками пальцев по вискам, заплетать и расплетать пряди ее черных волос. Слова полились из нее потоком - торопливые, сбивчивые, полные обожания.       — Ты... Ты просто невероятная. Ты самая сильная, самая красивая, самая храбрая девушка на всей земле. Ты пришла за меня... Ты выдержала все это... Ты... Ты моя героиня. Моя богиня. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что у меня внутри все разрывается. Ti amo, Wensday Addams, hai capito? Amore, amore, amore! — Она осыпала ее лицо поцелуями - в лоб, в веки, в кончик носа, в те самые предательские ямочки на щеках. Каждый поцелуй был клятвой, благодарностью, причастием. Уэнсдей позволила ей это. Она сидела с закрытыми глазами, улыбка не сходила с лица. И тогда с ней случилось то, чего не случалось никогда. Ее собранность, ее железный контроль, выдержавший пытки и унижения, окончательно рухнул под натиском этой бури любви и обожания. Стена пала. Она обняла Энид снова, прижалась к плечу, а голос, тихий и срывающийся, прозвучал прямо у нее в ухе:       — Я так испугалась... — Проговорила она, и это было похоже на признание, вырванное силой. — Когда я поняла, что тебя нет... Когда отец сказал... Что твой телефон не отвечает... У меня внутри все оборвалось. Я думала... Я думала, что потеряю тебя. La mia ragazza solare, rumorosa e bella... La mia unica gioia. Non potevo... Non sopravviverei a questo, Enid. Non farmi mai più questo. Non andartene mai. Promettimi. — Энид застыла, пораженная. Она слышала подобное лишь однажды - в самые сокровенные, самые темные ночи, когда кошмары были сильнее ее. Но сейчас это было громче, откровеннее, уязвимее.       — Обещаю, — Тут же выдохнула она, целуя ее висок, в шею, в плечо. — Te lo prometto, amore mio. Il mio unico. Non vado da nessuna parte. Siamo sempre insieme. Sempre. — Она плакала снова, но теперь это были слезы очищения, слезы любви, смывающие всю грязь и боль прошлой ночи. Она целовала каждую слезинку на лице Уэнсдей, каждую частичку ее кожи. И затем она вспомнила. Вскочила с кровати. — Подожди тут. Сиди. Никуда не двигайся. — Она юркнула в ванную комнату. Послышался звук бегущей воды, звон аптечки. Через минуту она вернулась с тазиком с теплой водой, мягкой губкой, полотенцем и пластырями. Девушка опустилась перед женой на колени, как рыцарь перед своей дамой. И с бесконечной, почти религиозной нежностью принялась за работу. Она смочила губку в воде, отжала и провела ей по лицу Уэнсдей - по лбу, по щекам, по шее. Смывала пыль, пот, следы чужих прикосновений. Ее движения были медленными, ритуальными. — Вот тут синяк... — Тихо проговорила она, найдя след от удара на скуле. Она приложила к нему прохладную губку, потом аккуратно промокла полотенцем. Она обработала каждую царапину, каждое красное пятно на ее бледной коже. Она нашла тонкую, уже затянувшуюся полоску ссохшейся крови - и осторожно смыла и ее. Потом пластыри. Она выбрала самые маленькие, самые незаметные. Наклеила один на царапину на подбородке, другой - на ключице. Каждое прикосновение было словно заклинание, исцеляющее, запечатывающее раны. Уэнсдей сидела с закрытыми глазами, полностью отдавшись ее заботе. Ее дыхание стало глубоким и ровным. Когда блондинка закончила и отставила тазик, она открыла глаза. И снова улыбнулась. На этот раз улыбка была усталой, но светлой.       — Наша история любви, — Произнесла она задумчиво, и ее голос снова обрел легкую, почти неуловимую ноту иронии, — Начинает напоминать какой-то бесконечный, чрезмерно драматичный сериал. Со сценами пыток, психологическими дуэлями и обязательным хэппи-эндом. — Она тихо хихикнула, и звук этот был похож на звон хрустального колокольчика. Синклер смотрела на нее, на вымытое, перевязанное пластырями лицо, на улыбку, и сердце наполнилось такой всепоглощающей нежностью, что она едва могла дышать.       — А я его обожаю, этот наш сериал, — Сказала она, и ее голос дрожал от любви. — Потому что в главной роли - ты. Моя самая романтичная, самая нежная, самая прекрасная Уэнсдей Аддамс. Моя будущая жена. И я бы не променяла его ни на какую другую историю на свете. — Она поднялась с колен, села рядом с ней и снова обняла, уже нежно, бережно, прижимаясь к чистому, пахнущему теперь только ею и водой плечу. За окном совсем рассвело. Венеция озарилась золотым утренним светом. Где-то далеко проплыла гондола с смеющимися туристами. Жизнь продолжалась. А они сидели в тихом, теплом номере, сплетенные воедино, как два уцелевших дерева после урагана, и потихоньку учились дышать заново.

***

Солнечный свет, густой и теплый, как мед, заливал спальню номера в "Гритти Палас". Пылинки танцевали в золотых лучах, падающих сквозь щель в бархатных шторах. Тишину нарушало лишь ровное, глубокое дыхание двух спящих девушек. Энид и Уэнсдей уснули, наконец, истощенные до предела, но не отпуская друг друга. Они лежали на огромной кровати под балдахином, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Энид, уткнувшись носом в шею невесты, одной рукой обнимала ее за талию, а другой крепко держалась за ее рубашку, даже во сне не решаясь отпустить. Уэнсдей повернулась к ней всем телом, ее лицо, обычно такое суровое, теперь было безмятежным и размягченным сном. Ее черные волосы растрепались по подушке, образуя шелковистый ореол, а тонкие пальцы бессознательно сжимали край футболки девушки. Они проспали так несколько часов, пока солнце не поднялось высоко в небо и шум жизни Венеции не стал громче. Первой проснулась Энид. Она медленно открыла глаза, и первое, что она увидела, было лицо Уэнсдей, освещенное утренним светом. Оно было чистым, без следов крови и пыли, только несколько маленьких пластырей на скуле и подбородке напоминали о вчерашнем кошмаре. Боль, ужас и отчаяние отступили, сменившись всепоглощающей, тихой нежностью. Она не стала двигаться, боясь потревожить сон возлюбленной. Она просто лежала и смотрела. Смотрела на каждую черточку ее лица: на длинные, темные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки; на идеально очерченные, чуть поджатые губы; на знакомую родинку у уголка глаза. Она дышала ее запахом - теперь только чистотой, ее собственным мылом и едва уловимым ароматом самой Уэнсдей, темным и прохладным, как ночной лес после дождя. За дверью в гостиную царила тишина. Йоко и Дивина, настоящие ангелы-хранители, не тревожили их. На полу в гостиной остались следы их собственной бессонной ночи - скомканные пледы, пустые чашки. Они тихо переговаривались на кухне, готовя что-то, их голоса были приглушенными, почти шепотом. Дивина на цыпочках принесла и поставила у двери в спальню поднос с двумя термосами (с кофе и бульоном), свежими булочками и стопкой чистых полотенец. Они давали им пространство, этот драгоценный день для исцеления наедине друг с другом. Блондинка осторожно приподнялась на локте. Уэнсдей даже не шевельнулась, погруженная в глубокий, восстановительный сон. Синклер не могла больше сдерживаться. Ее пальцы, легкие как перо, потянулись к лицу невесты. Она начала с висков. Кончиками пальцев едва касалась кожи, проводя медленные, гипнотические круги. Затем пальцы перебрались на лоб, разглаживая невидимую морщинку озабоченности, все еще застывшую между бровей. Уэнсдей во сне вздохнула глубже, и ее губы чуть разомкнулись. Воодушевленная, Энид продолжила свой немой ритуал обожания. Она погладила ее брови, проводя по их изгибу, затем спустилась к скулам, ощущая под пальцами хрупкость и твердость кости. Она коснулась пластыря на скуле, и сердце сжалось от боли, но затем снова наполнилось нежностью. Она наклонилась и тихо-тихо, почти неслышно, чмокнула в щеку, прямо рядом с пластырем. Аддамс во сне пошевелилась, и на ее лице появилось выражение такого блаженного, такого чистого удовольствия, что Энид едва не расплакалась от этих чувств. Она продолжала ласкать лицо, и с каждым прикосновением ледяная крепость брюнетки таяла прямо у нее на глазах. Мышцы лица расслабились, губы приоткрылись в беззащитном и мягком выражении. Энид перевела руку на ее волосы. Она принялась расчесывать их пальцами, распутывая воображаемые узлы, погружая пальцы в густую, прохладную шелковистую массу. Она массировала кожу головы легкими, круговыми движениями, и тогда из груди Уэнсдей вырвался тихий-тихий, почти невесомый стон. Он был таким нежным, таким томным, полным полного расслабления и доверия. Энид не удержалась и тихо хихикнула, ее сердце затрепетало от счастья.       — Ну надо же, — Промурлыкала она, склонившись к ее уху. — Мисс "не трогай меня, я айсберг" тает от простых поглаживаний. Я это запомню. — Она ожидала саркастичного ответа даже во сне, но Уэнсдей лишь глубже уткнулась носом в ее плечо, ища тепла. Это придало смелости. Ее рука спустилась ниже. Она принялась гладить ее бок через тонкую ткань рубашки, чувствуя под пальцами изящные ребра, линию талии, резкий изгиб бедра. Каждое прикосновение было медленным, полным обожания, исцеляющим. Она накрыла ее ладонью, ощущая тепло и жизнь под кожей. Девушка наклонилась и снова принялась осыпать ее лицо поцелуями - в веки, в кончик носа, в ту самую родинку. И когда ее губы коснулись щеки в очередной раз, Уэнсдей снова издала звук. Тихий, растяжный, блаженный стон, который закончился почти что мурлыканием. Она не проснулась, но ее тело отозлось на ласку, выгнувшись под ее рукой, как котенок на солнышке. Энид чувствовала, как тает ее собственное сердце. Она продолжила свой нежный массаж, уже целуя шею, плечо, вновь и вновь возвращаясь к лицу. Она жила этим - возможностью дарить ей покой и нежность, быть ее тихой гаванью после бури. Так они провели большую часть дня. Уэнсдей просыпалась ненадолго, чтобы сделать несколько глотков горячего бульона из термоса, который Энид подносила ей чуть ли не по ложке, и сразу же погружалась обратно в тяжелый, восстанавливающий сон. Синклер почти не отходила от нее. Она сама едва касалась еды, ее собственным исцелением было заботиться о ней. Позже, когда солнце начало клониться к закату, Энид уговорила ее пойти в душ. Она отвела брюнетку в большую мраморную ванную комнату, включила теплую воду и помогла ей раздеться. Она мыла ее с той же нежностью, что и утром - снова смывая с нее остатки пережитого кошмара, но теперь уже не слезы и боль, а просто усталость. Она намылила ее тело ароматным мылом, осторожно массировала кожу мочалкой, омывала ее волосы, следя, чтобы пена не попала в глаза. Уэнсдей стояла покорно, позволяя ей это, ее глаза были полны тихой, бездонной благодарности. Она была уязвимой и мягкой, как никогда раньше. После душа голубоглазая закутала ее в огромное, пушистое полотенце и отвела обратно в постель.       — Лежи, — Сказала она, укладывая ее. — Я принесу тебе поесть. — Она принесла из гостиной поднос, который Йоко незаметно обновила - там была паста с томатным соусом, теплый хлеб и фрукты. Она уселась на край кровати и уговаривала Уэнсдей поесть хоть немного. Та ела с ее рук лениво, с полузакрытыми глазами, и после каждого съеденного кусочка позволяла себе улыбнуться -!маленькой, усталой, но настоящей улыбкой.       — Ты прекрасна, — Тихо сказала Уэнсдей, когда Синклер наклонилась, чтобы убрать тарелку. Ее голос был хриплым от сна и молчания. — И невероятно заботлива. Как у тебя это получается? — Блондинка вспыхнула от комплимента. Она привыкла к колкостям и сарказму, но не к такой прямой, искренней нежности.       — Это ты прекрасная, — Возразила та, садясь рядом и снова касаясь лица. — И самая сильная. Я просто... Я просто люблю тебя. — Она снова принялась гладить - по руке, по плечу, по волосам. Уэнсдей закрыла глаза и погрузилась в эти прикосновения, как в теплую воду. Ее тело полностью расслабилось, отдаваясь ей во власть. Энид чувствовала, как под пальцами тает каждый зажим, каждый остаток напряжения. Она наклонилась и поцеловала невесту в щеку, потом в другую, потом в лоб. Она целовала медленно, нежно, с чувством. И тогда Уэнсдей снова издала тот самый тихий, нежный стон удовольствия, который заставил Энид замереть. Это был звук чистой, беззащитной слабости и наслаждения. Синклер мягко рассмеялась, ее губы все еще касались ее кожи.       — Тебе нравится, да? — Мурлыкнула она. — Когда тебя так любят? Я никогда не слышала, чтобы ты так стонала. — Аддамс открыла глаза. В них не было ни смущения, ни сарказма. Только глубокая, бездонная нежность и усталость.       — Только от твоих прикосновений, — Тихо призналась она. — Только от твоих. Больше никто не может заставить меня чувствовать... Это. — Блондинка поняла, что "это" означало безопасность, любовь, дом. Она прижалась к ней, обняла и просто держала, пока за окном гасла вечерняя заря и огни Венеции начинали отражаться в темных водах каналов. В тот вечер заголовки новостных сайтов и газет, оставленных у двери портье, пестрили сенсационными сообщениями: "Трагическая гибель наследницы империи Мэй Ли!", "Загадочная смерть в Венеции: найдено тело дочери магната", "Концы в воду: расследование смерти Мэй Ли заходит в тупик". Текст пестрел намеками на криминальные разборки, несчастный случай при невыясненных обстоятельствах, но ни одна из версий даже близко не подходила к правде. Мир громко и бестолково шумел, пытаясь осмыслить уход столь яркой и скандальной фигуры. А для четырех девушек в номере отеля "Гритти Палас" эта история была закрыта. Навсегда. Они больше никогда не произнесли это имя вслух. Йоко и Дивина, прочитав заголовки, молча обменялись взглядами. Они свернули газеты и убрали их подальше. Они понимали, что лучшая помощь сейчас - это тишина и пространство. Когда совсем стемнело, Энид снова уложила Уэнсдей спать. Та уже не сопротивлялась сну, ее тело само требовало покоя. Они легли лицом к лицу, и голубоглазая до момента, пока дыхание Уэнсдей не стало глубоким и ровным, не прекращала гладить ее лицо, ее волосы, ее руку, лежащую между ними. Аддамс заснула первой, с легкой, почти детской улыбкой на губах. Ее сон был глубоким и безмятежным, без тени кошмаров. Она знала, что находится в безопасности. Она была любима. Она была дома. Энид еще долго лежала и смотрела на нее, слушала дыхание, чувствовала тепло тела. И наконец, под этот тихий, убаюкивающий ритм, она тоже позволила себе уснуть - с рукой на талии возлюбленной и с миром в израненном, но теперь исцеляющемся сердце. За окном, в теплой венецианской ночи, плескалась вода, и город, вечный и равнодушный, продолжал жить своей жизнью, обходя стороной их маленький, тихий островок покоя и любви.

***

Утро началось с запаха свежесваренного кофе, который Йоко и Дивина, как элитные ниндзи заботы, тихо поставили у двери вместе с завтраком. Энид, уже бодрая и сияющая, принесла поднос и увидела, как Уэнсдей с легким недовольным сморщиванием носа пытается пробиться сквозь остатки сна.       — Доброе утро, моя ненаглядная готическая принцесса, — Прощебетала девушка, ставя кофе на прикроватный столик. — Смотри, какой день потрясающий! — Аддамс лишь хмыкнула, потягиваясь так, что хрустнули все ее изящные косточки. Она посмотрела на окно, где яркое итальянское солнце казалось личным оскорблением ее эстетике. Энид присела на край кровати, взяла ее руку и принялась гладить пальчики.       — Слушай, а давай... Давай не уезжать? — Выпалила она, глаза ее сияли надеждой. — Йоко и Дивина тоже не против остаться. Еще на недельку. Только мы четверо. Просто... Чтобы прийти в себя. Настоятельно прописано доктором Энид. — Уэнсдей подняла на нее взгляд. Глаза были все еще немного сонными, но в них уже читалась привычная аналитика.       — Неделю? В этом городе, который состоит из воды, толп туристов и патологической романтики? — Ее голос был хриплым от сна.       — Да! Именно в нем! — Энид наклонилась ближе, ее нос почти касался носа Уэнсдей. — Мы можем просто ничего не делать. Спать до обеда. Есть пасту. Смотреть старые ужастики с плохим переводом. Я буду делать тебе тот самый четвертной эспрессо. Пожалуйста? Для меня? — Она сделала самые жалобные щенячьи глаза, какие только могла. Брюнетка смотрела на нее, и по ее лицу проплыла тень борьбы между практичностью и... Чем-то другим. Этим другим оказался уголок ее рта, который дрогнул и пополз вверх в едва заметную, но совершенно искреннюю улыбку.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Неделю. — Синклер взвизгнула от восторга и набросилась на нее с объятиями, засыпая поцелуями в щеку, в шею, в подбородок.       — Я знала! Я знала, что ты самая романтичная и мягкая моя девочка! Ты просто скрываешь это под слоем сарказма и черной одежды! Ты моя кем-то-непонятая, самая чувственная...       — Энид, — Уэнсдей цокнула языком, но тут же сдалась, и та самая улыбка расползлась по всему ее лицу, делая его совершенно юным и беззащитным. — Ты сведешь меня с ума своими комплиментами.       — Но это же правда! — Парировала девушка, целуя ямочку на ее щеке, которая проступала, когда та улыбалась. — Смотри какая ты! Улыбаешься! Это же исторический момент! — Вечером они устроились в огромной кровати. По настоянию Энид, они обе надели шелковые пижамы - подарок от Йоко. На Уэнсдей была черная, сливающаяся с ее волосами, на Энид - персиковая, делающая ее кожу еще более золотистой. На экране ноутбука черно-белые монстры несли какую-то чушь с итальянской озвучкой. Блондинка сидела, поджав ноги, и ее взгляд постоянно скользил с экрана на невесту. Рука лежала на колене девушки, большой палец нежно водил по шелку, ощущая под тканью твердую чашечку колена. Она смотрела, как при свете экрана меняется выражение лица брюнетки, как она чуть хмурится, когда сюжет становился совсем уж нелепым. Не в силах сдержаться, Энид наклонилась и прильнула губами к ее щеке, к той самой предательской ямочке. Она оставила там нежный, влажный поцелуй, затем еще один. Аддамс вздохнула, и из ее груди вырвался тихий-тихий, почти кошачий стон удовольствия. Она даже непроизвольно выгнулась навстречу ее губам, как цветок к солнцу. Синклер хихикнула ей прямо в ухо, горячим шепотом:       — Ну вот опять... Мисс Ай-Не-Прикасайтесь-Ко-Мне издает такие распутные звуки от простых поцелуев. Я все записываю на диктофон. — Брюнетка, не отрывая взгляда от экрана, подняла руку и ткнула ее указательным пальцем прямо в нос. Но тут же развернула ладонь и погладила по щеке, а большой палец провел по нижней губе. Это было так нежно, что у девушки перехватило дыхание. — Ты совсем другая здесь, — Прошептала голубоглазая, ловя ее руку и прижимая ладонь к своей щеке. — Такая... Открытая. Спокойная. Я впервые тебя такой вижу. Ты не представляешь, как ты прекрасна, когда расслабляешься.       — Это потому что ты здесь, — Тихо, почти смущенно ответила та. Ее глаза наконец оторвались от экрана и встретились с глазами Энид. — Ты... Создаешь это пространство. Где можно быть такой.       — Я люблю тебя, — Выдохнула Энид, и эти слова повисли в воздухе, затмив собой все происходящее на экране. Она наклонилась и поймала ее губы своими. Поцелуй был нежным, исследующим. Аддамс-младшая будто заново открывала для себя их форму - мягкую, чуть упругую. Она нежно сминала нижнюю губу, водила кончиком языка по линии, чувствуя, как та вздрагивает. Она дышала на нее, их дыхание смешивалось, становясь одним целым. Ее руки не отпускали лицо Уэнсдей, большие пальцы гладили скулы, виски, линию бровей. Они медленно сползли на подушки, так и не разрывая поцелуя. Энид оказалась сверху, оседлав бедра Уэнсдей, все еще одетые в скользкий черный шелк. Руки брюнетки мгновенно обвили ее талию, прижимая ближе. Синклер издала одобрительный гул и прижалась к ней всем телом, продолжая целовать ее с той же медленной, почти гипнотической нежностью. Они целовались так минуту, другую, полностью потеряв счет времени. Мир сузился до пространства их кровати, до вкуса кофе и ее губ, до ощущения шелка под пальцами и ровного дыхания друг друга. Это был не страстный, а исцеляющий поцелуй. Поцелуй, который закреплял обещание. Обещание безопасности, любви и этого нового, мягкого пространства, которое они создали для себя посреди венецианской сказки. Этот нежный и исследующий поцелуй, казалось, растянулся в вечность, наполненную лишь тихим звуком их дыхания и далекими, приглушенными голосами с итальянских улиц за окном. Энид полностью погрузилась в ощущения: вкус Уэнсдей, смешанный с горьковатым послевкусием эспрессо, прохладу ее кожи под своими пальцами, шелковистую текстуру ее волос, в которые она бессознательно вплетала свои пальцы. Девушка продолжала целовать ее с той же неторопливой, почти ритуальной нежностью. Ее губы скользили по губам, то слегка нажимая, то едва касаясь, словно она боялась спугнуть это хрупкое, новое состояние расслабленности своей невесты. Ее большой палец не прекращал своего медленного, гипнотического движения по скуле, рисуя невидимые круги, которые, казалось, усыпляли бдительность еще больше. Именно в этот момент, когда Энид чуть сместила вес, чтобы лучше устроиться на ее бедрах, она почувствовала под собой легкое, едва уловимое движение. Не резкое, не протестующее, а скорее нервное, непроизвольное. Бедра под ней слегка заерзали, ее тело выгнулось едва заметной дугой, словно от внезапного щекотного импульса, и так же быстро вернулось в прежнее положение. Энид немедленно прервала поцелуй, оторвавшись всего на пару сантиметров. Ее губы были влажными и припухшими, а в глазах вспыхнули озорные искорки. Она не сказала ничего сразу, просто посмотрела в темные, немного затуманенные глаза, которые уже начинали щуриться от смущения и легкого раздражения. И тогда Энид тихо хихикнула. Звук был низким, бархатным, абсолютно довольным и полным нежности.       — Ой-ой-ой, — Мурлыкала она, горячее дыхание смешивалось с дыханием Уэнсдей. — Что это было? Моя непробиваемая, всегда невозмутимая Уэнсдей Аддамс... Заерзала? Прямо подо мной? Как будто тебе... Щекотно? Или, может быть, приятно? — Уэнсдей попыталась отвернуться, ее щеки слегка порозовели даже в полумгле комнаты, но блондинка мягко, но настойчиво вернула ее лицо к себе, не отпуская его из своих ладоней.       — Не смей, — Выдохнула Уэнсдей, но в ее голосе не было привычной стали, лишь смутная дымка, больше похожая на попытку сохранить лицо.       — Не смей что? — Игриво парировала Энид, снова склоняясь к ней. — Замечать, какая ты на самом деле чувствительная? Это же прекрасно. — Она не стала форсировать события, не вернулась сразу к поцелую. Вместо этого ее пальцы возобновили свой нежный танец. Большие пальцы плавно скользнули от скул вниз, к уголкам губ, ощущая их легкую дрожь. Затем ладони мягко обогнули овал лица и медленно, словно сканируя каждый миллиметр, спустились к шее. Энид чувствовала под своими пальцами тонкую, хрупкую кость челюсти, затем уязвимую мягкость под ней, где бился ровный, но участившийся пульс. Ее пальцы скользили по бледной коже, лаская боковые стороны шеи, чуть касаясь кончиками пальцев линии волос на затылке, вызывая легкую дрожь. И только потом, когда она почувствовала, как брюнетка снова полностью расслабилась под ее прикосновениями, погрузившись в эту ласку, Энид вернулась к ее губам. На этот раз поцелуй стал глубже, увереннее, хотя и не потерял своей первоначальной нежности. Энид чуть сильнее надавила, как бы желая прочувствовать форму губ до конца. Она не просто целовала их - она словно впитывала их в себя, оттягивала нижнюю губу, зажимая между своими, слегка всасывая, ощущая упругость и мягкость одновременно. Затем кончик языка, уже не просто скользящий по линии, а более настойчивый, коснулся губ, прося разрешения на вход, но не торопясь его взять. Это был намек, обещание большего, но выполненное с такой бесконечной нежностью, что оно не могло напугать. И в этот момент, когда ее язык едва коснулся зубов, а губы мягко оттянули - Аддамс снова заерзала. На этот раз движение было более явным, менее контролируемым. Ее бедра под персиковым шелком блондинки дернулись, руки, лежавшие на спине, непроизвольно сжали складки пижамы, а из горла вырвался тот самый, тихий, перехваченный стон, который Синклер слышала раньше. Это было движение чистого, непроизвольного удовольствия, смешанного с толикой смущения от потери контроля. Энид немедленно смягчила поцелуй, снова отведя лицо на считанные сантиметры. Ее глаза сияли триумфом и такой всепоглощающей нежностью, что, казалось, могли осветить всю комнату. Она смотрела на свою невесту, на ее полуприкрытые веки, на губы, влажные и покусанные, на легкий румянец, проступающий на обычно фарфорово-бледных щеках. И снова это низкое, довольное хихиканье вырвалось из ее груди. Оно было тихим, интимным, предназначенным только для них двоих. Оно отвлекало от всего, от плохих мыслей, от ужасных событий. Словно их и не было. Это была ее магия, под названием: "Эффект Энид Синклер".       — Вот видишь? — Прошептала та, ее голос дрожал от сдерживаемого смешка и умиления. — Опять. Ты просто не можешь усидеть на месте, когда я так тебя целую. Твое тело выдает все твои секреты, мисс Аддамс. Оно прямо поет у меня под губами. Оно маленькое, капризное и такое отзывчивое... Оно обожает, когда его целуют вот так... Нежно, но... Немножно настойчиво. — Она наклонилась и провела кончиком носа по щеке, по линии скулы, оставляя за собой след мурашек. — Ты пытаешься сохранить свою суровую мину, — Продолжала она шептать, перемещаясь к ее уху, — Твои брови уже сведены в легкую гримасу раздражения... Но твое тело, твоя кожа, твой пульс здесь, на шее... Они кричат о другом. Они говорят "не останавливайся". Они говорят "Энид, пожалуйста, продолжай"... Так что я просто выполняю их просьбу. Я ведь всегда стараюсь угодить своей девочке. — И, подкрепив свои слова действием, Энид снова погрузилась в поцелуй, уже зная, какие именно прикосновения заставляют ее невозмутимую, прекрасную невесту терять контроль и ерзать под ней от переполнявших ее чувств. Этот второй, более глубокий и уверенный поцелуй уже не был вопросом или исследованием. Это было утверждение. Заявление. Энид, почувствовав первую, крошечную брешь в обороне жены, теперь мягко, но неумолимо расширяла ее. Ее язык, который до этого лишь робко касался линии губ, теперь скользнул внутрь, встретившись с прохладной влагой ее рта. Это было не вторжение, а медленное, тщательное освоение новой территории. Она не спешила, позволяя своему языку скользить вдоль зубов, ощущая их идеальную ровность, касаясь неба, чувствуя его свод, затем снова возвращаясь к языку, едва касаясь кончиком, вызывая новую, едва слышную дрожь в теле девушки под ней. Именно тогда Уэнсдей начала ерзать по-настоящему. Это было уже не то быстрое, почти рефлекторное движение, а продолжительное, беспокойное смещение бедер под шелковой тканью пижамы Энид. Она не просто дернулась - она будто искала точку опоры, угол, трение, которое могло бы облегчить нарастающее, томительное напряжение в самом ее центре. Ее таз слегка приподнимался, отрываясь от матраса, затем снова опускался, бедра совершали медленные, едва уловимые круговые движения, которые длились не секунду, а добрых двадцать, полные немой, отчаянной мольбы. Энид почувствовала это всем своим существом. Через тонкую ткань своего белья и ее пижамных штанов она ощутила это настойчивое, горячее движение. И из ее груди вырвалось низкое, глубокое, абсолютно довольное мурлыканье. Оно было громче предыдущего хихиканья, вибрации его отзывались в горле и передавались прямо в губы Уэнсдей, смешиваясь с самим поцелуем, становясь его частью. Это был звук чистого, животного удовольствия от власти, от знания, от той невероятной отзывчивости, которую она вызывала в своей обычно такой сдержанной невесте. И Уэнсдей, казалось, сама не понимала, что делает ее тело. Руки, до этого лежавшие на спине почти нейтрально, ожили. Пальцы впились в тонкую ткань пижамы, сжали ее в складки, а затем ладони уперлись в талию и притянули ее вниз, вжимая их тела еще ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. В этом движении была не просто страсть - была потребность, почти отчаяние почувствовать больше, забыть все плохое, окунуться в любовь, получить больше этого трения, этого давления, которое собственное тело искало всего мгновение назад. Ноги, до этого лежавшие прямо, инстинктивно согнулись в коленях. Она свела их вместе, а затем слегка развела, словно не в силах решить, хочет ли она закрыться от этого нахлынувшего чувства или, наоборот, открыться ему еще больше. Ее колени сомкнулись вокруг бедер Энид, создавая тесную, горячую клетку, в которой они теперь были заперты вдвоем. Синклер все понимала. Она чувствовала влажность, проступающую через слои ткани, жар, исходящий от тела, ее учащенное, сбитое дыхание, прерывающее их поцелуй. Она знала, что невеста сейчас на грани, что она мокрая до такой степени, что просто не может лежать спокойно, что каждое нервное, непроизвольное движение кричит о потребности, которую Энид намеренно, методично и с огромным наслаждением игнорировала. Она снова углубила поцелуй, ее язык теперь танцевал с языком девушки, уже не намеками, а вполне уверенно, но все с той же бесконечной, почти мучительной нежностью. Она втягивала ее губы в свои, слегка посасывала язык, когда он встречался с ее, руки не отпускали лицо, большие пальцы все так же нежно гладили щеки, создавая разительный контраст с тем, что происходило ниже пояса.       — Ммм... Вот видишь? — Шепотом говорила блондинка, ненадолго оторвавшись, чтобы перевести дыхание. Ее губы были блестящими, запыхавшимися. — Ты вся извиваешься подо мной, как моя маленькая, нетерпеливая змейка... Тебе так сильно этого хочется, да? Хочется, чтобы я коснулась тебя... Там, где сейчас так жарко и влажно... — Она слегка сместила бедра, намеренно создав легкое, едва уловимое давление именно в том месте, где Уэнсдей искала его секунду назад. Тело под ней выгнулось в немом стоне, а глаза, обычно такие темные и пронзительные, теперь были затуманены и полны мольбы. — Но я не буду, — Голос Синклер был ласковым, но твердым, полным обещания и пытки одновременно. — Еще нет. Потому что смотреть, как ты теряешь голову просто от моих поцелуев... Это слишком прекрасно, чтобы останавливаться. Ты вся горишь, моя Уилла. Вся трепещешь. И это только из-за моих губ. Только из-за них. — Уэнсдей попыталась что-то сказать, протестовать, но из ее губ вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. И затем, углы ее губ дрогнули. Сначала почти незаметно, а потом растянулись в крошечную, смущенную, но совершенно искреннюю улыбку. Она улыбалась сквозь томление, сквозь раздражение, сквозь всепоглощающее желание. Она улыбалась тому, как Энид ее любит, как играет с ней, как доводит до края исключительно силой своей ласки. Это была улыбка капитуляции и абсолютного доверия. Девушка увидела эту улыбку, и ее сердце едва не разорвалось от нежности. Их дыхание смешалось. Оно было громким, горячим, неистово ослепленным. Она снова накрыла ее рот своими губами, и на этот раз в поцелуе было все: и обещание будущей награды, и восхищение ее стойкостью, и бесконечная, всепоглощающая любовь. Этот поцелуй длился, казалось, вечность. Полчаса, которые растворились в одном непрерывном, меняющемся ритме. Энид целовала ее без устали: то нежно и ласково, почти детски, то глубоко и страстно, забирая себе ее дыхание. Она исследовала каждый миллиметр рта, каждый зуб, каждую шероховатость, каждую чувствительную точку. Она целовала губы, когда они уже начали слегка пульсировать от тысячи прикосновений, она покусывала их своими, зажимая между зубами, заставляя Уэнсдей вздрагивать от неожиданной остроты ощущения. Она чувствовала, как тело под ней постепенно теряет остатки контроля. Ноги Уэнсдей, сведенные вокруг нее, начали слегка подрагивать. Это была мелкая, ритмичная дрожь, говорящая о крайней степени напряжения и усталости мышц, зажатых в одном положении слишком долго. Эта дрожь передавалась блондинке, и она знала, что ее невеста на пределе. И все же она ничего не делала. Не спускала рук вниз, не ускоряла темп, не меняла стратегии. Не осмеливалась вторгаться. Она лишь продолжала целовать эти пухлые, вишневые, уже покрасневшие и слегка припухшие губы. Она пила из них тихие стоны, прерывистое дыхание, ее капитуляцию. Каждый раз, когда Уэнсдей, теряя последние остатки терпения, снова начинала ерзать, совершая эти беспомощные, томные движения бедрами, Синклер ненадолго прерывала поцелуй. — Ой, опять? — Она шептала, голос был хриплым от долгой ласки, но полным нежности. — Опять не можешь усидеть? Беспокойная моя девочка. Тебе мало просто целоваться? Тебе нужно больше? — Она мягко кусала ее распухшую нижнюю губу. — Но я же сказала... Сегодня только это. Тебе нужно спокойствие. Нужно отойти от всего. И своей любовью я буду окружать тебя вечно. Только мои губы. И твое терпение. Дай же мне насладиться тобой. Ты так красиво поддаешься... Я могла бы смотреть на это вечно. — И она снова погружалась в поцелуй, еще более настойчивый, еще более глубокий, высасывая из нее последние проблески мысли, оставляя только ощущения. Она была и мучителем, и утешителем, и причиной томления, и единственным спасением от него. Она целовала ее, пока тени за окном не стали длиннее, пока шум улицы не стих, пока их мир не сузился до размеров этой кровати, до пространства между их телами, до точки соприкосновения их губ. Эти дни протекали слишком быстро. И сейчас она целовала ее, зная, что заставляет испытывать самую сладкую, самую изнурительную пытку - пытку ожиданием и обещанием, данным лишь через прикосновение губ и ничегонеделание. И в этом была ее абсолютная, безраздельная власть и величайшее проявление любви. Этот поцелуй длился бесконечно. Он был не просто соединением губ; это был отдельный, дышащий организм, живущий по своим законам. Энид полностью погрузилась в него, в ритм их дыхания, в тепло, в едва уловимый вкус черного чая и чего-то неуловимо металлического, что всегда был присущ Уэнсдей. Ее большие пальцы продолжали свои нежные, гипнотические круги на ее скулах, изредка, почти случайно, смещаясь чуть ниже, к линии челюсти, к самым чувствительным местам под ушами, где кожа была тоньше и пульс бился предательски громко. Иногда, очень редко, ее пальцы скользили еще ниже, касаясь боков шеи. Это были мимолетные, почти эфемерные прикосновения, но от каждого из них тело девушки под ней вздрагивало, а в горле вырывался тихий, сдавленный звук. Уэнсдей, теряя контроль, инстинктивно поворачивала голову, подставляя шею, предлагая это уязвимое место для более продолжительной ласки. Это была мольба, написанная на языке ее тела. Но Синклер была безжалостна в своей нежности. Она лишь тихо хихикала прямо в ее губы, дыхание согревало уголок ее рта.       — Ох, хочешь вот так? — Шептала она, губы скользили по губам напротив, не давая им потерять контакт. — Хочешь, чтобы я оставила следы там, где все будут видеть? Чтобы завтра все спрашивали, что это у моей невесты на шее? — Она слегка покусывала ее нижнюю губу, заставляя стонать от разочарования и возбуждения одновременно. — Нет, моя маленькая вампирша. Сегодня все мои следы будут только здесь. — И она снова погружалась в глубокий, медленный поцелуй, забирая ее протест себе в рот. Уэнсдей закатывала глаза, но в этом жесте не было прежнего раздражения. Это была слабая, почти отчаянная попытка сохранить хоть крупицу своего достоинства, в то время как все ее тело предательски ему изменяло. Веки тяжелели, взгляд затуманивался, и она снова тонула в ощущениях. Забывая о мире вокруг. А ощущений было более чем достаточно. Энид, целуя, почти незаметно двигала бедрами. Это не было ни трением, ни стимуляцией. Это было едва уловимое, плавное покачивание, крошечные смещения веса, которые заставляли шелк ее пижамы скользить по шелку пижамных штанов брюнетки. Но для тела, заведенного до предела, и этого было слишком много. Каждое такое микроскопическое движение заставляло волны жара раскатываться от самого низа живота, заставляя внутренности сжиматься в тщетной попытке поймать что-то большее. Уэнсдей едва держалась. Ее пальцы впились в спину жены так сильно, что та наверняка почувствовала это даже через ткань, ноги дрожали от непрекращающегося напряжения. И вот, ровно в тот момент, когда часы где-то в глубине комнаты отсчитали очередной час их ласк, Уэнсдей поняла. Это осознание пришло не как мысль, а как физический, неотвратимый факт. Волна, которая до этого лишь накатывала и отступала, теперь собралась в единый, мощный вал и готовилась обрушиться. Без единого прикосновения блондинки. Без помощи ее рук. Только от этих бесконечных, сводящих с ума поцелуев, от ее власти, от ее голоса, от этих крошечных движений бедер. Ее глаза, полные ужаса и неверия, широко распахнулись. Она резко оторвалась от поцелуя, губы были влажными, запыхавшимися, растерянными.       — Эни... — Ее голос был хриплым, прерывистым. — Стой... Подожди... — Синклер приподняла бровь, ее взгляд был томным, полным понимания, которого у Уэнсдей сейчас не было. Она мягко ткнулась носом в ее щеку.       — Что такое, моя ненаглядная? Что-то не так?       — Я... — Аддамс попыталась собрать мысли, но они рассыпались, как песок. Она чувствовала, как нарастает давление, как мышцы ее живота непроизвольно напрягаются. — Я думаю... Я сейчас... Это... — Она не могла выговорить слово. Сказать, что она сейчас кончит просто от того, что ее целуют уже который час? Это было немыслимо. Унизительно. Невыносимо соблазнительно. Энид наблюдала за ее борьбой, и на пухлых губах расцвела медленная, торжествующая улыбка. Она все понимала.       — Ох, что? — Прошептала девушка, ее губы снова приблизились к уху. — Ты что-то чувствуешь? Там, внизу? Горячо? Влажно? И оно пульсирует, да? Совсем чуть-чуть. Словно хочет, чтобы его заметили. — Брюнетка могла только кивнуть, ее глаза снова закрылись от стыда и наслаждения. — Так чего же ты хочешь, чтобы я остановилась? — Голос был ласковым ядом. — Ты же не хочешь, чтобы это прекращалось. Ты хочешь, чтобы это случилось. Так ведь? Моя хорошая девочка. Моя нетерпеливая, прекрасная девочка. Кончи для меня. Просто от моих поцелуев. Дай мне это увидеть. — Она не дала ей ответить, снова захватывая ее губы в поцелуй, но на этот раз он был другим. Это не было нежное исследование или медленная пытка. Это был шторм. Это было владение. Язык требовал ответа, губы всасывали в себя душу, это дыхание стало ее дыханием. Она целовала с такой страстью, что у Уэнсдей перехватило дух. Она забыла о своем смущении, о своем удивлении, осталось только это всепоглощающее ощущение надвигающейся разрядки. И она не выдержала. Ее тело выгнулось, она с силой разорвала поцелуй, откинув голову назад и обнажив горло в немой, отчаянной мольбе. Ее грудь тяжело вздымалась, на бледной коже шеи выступали капельки пота. Энид не заставила себя ждать. Она не стала целовать ее шею. Она приникла к ней губами, чувствуя бешеную пульсацию в сонной артерии.       — Да, вот так, — Шепот был горячим, как печь, он обжигал кожу. — Просто отпусти себя. Я здесь. Я с тобой. Давай, Уилла. Кончи для меня. Покажи мне, как ты умеешь. Без моих рук. Только для меня. Пожалуйста, детка. Пожалуйста. Я хочу это видеть. Хочу слышать. Ты сделаешь это для меня? Моя девочка. Моя прекрасная, идеальная девочка. Кончай. Сейчас же. — Ее слова текли непрерывным потоком, смешиваясь с прерывистым дыханием. Она прижималась губами к шее, шепча прямо в кожу, вбивая каждую нежность, каждое повеление прямо в ее кровь. — Чувствую, как ты вся напряглась... Чувствую, как ты вся горишь... Ну же, Уилла. Я разрешаю. — Аддамс зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули звезды. Она снова отчаянно подняла подбородок, предлагая себя, моля о финальном толчке, о последней капле. Энид наконец сдалась. Она хихикнула - низкий, довольный, немного властный звук - и провела кончиками пальцев от основания шеи к подбородку, легкое, почти невесомое прикосновение, которое стало тем самым спусковым крючком. Тело Уэнсдей вздрогнуло, как от удара током. Оно выгнулось так сильно, что Энид действительно на мгновение подлетела на ее бедрах, едва успев опереться на руки по бокам от головы. Глухой, сдавленный стон вырвался из груди и затем ее затрясло. Это была не просто дрожь, это было землетрясение. Казалось, каждую мышцу в теле схватила судорога наслаждения. — Тш-ш-ш, тише-тише, малышка, — Тут же зашептала Энид, прижимаясь щекой к ее пылающей щеке, ощущая, как бьется ее тело под ней. — Все хорошо, я здесь. Просто отпусти. Отпусти все. — Оргазм был необычайно долгим. Волны накатывали одна за другой, не стихая, а лишь ненадолго затихая, чтобы обрушиться с новой силой. Казалось, это никогда не кончится. Уэнсдей была полностью беспомощна, ее конечности бились о матрас в немом экстазе, пальцы впились в плечи Энид, цепляясь за нее как за якорь. Она не могла дышать, не могла мыслить, могла только чувствовать. И тогда, на самом пике, когда очередная волна забрала у нее последние остатки сознания, она закинула голову назад и простонала. Громко. Так громко, что, казалось, стекла задрожали. И это было не мычание, не стон. Это было одно-единственное, четко произнесенное слово, ее фамилия, выкрикнутая так, как будто это было заклинание, спасающее от гибели:       — СИНКЛЕР! В комнате повисла тишина, нарушаемая только ее тяжелым, хриплым дыханием и тихим довольным мурлыканьем Энид. Сама блондинка на мгновение застыла, а затем ее щеки залил яркий румянец. Она широко улыбнулась, ее глаза блестели от восторга и умиления. Она прошептала прямо в ухо, все еще чувствуя, как под ней медленно утихают конвульсии:       — Да, детка. Именно так. Синклер. Твоя Синклер. — Она продолжала лежать на ней, полностью своим весом, прижимая к матрасу, давая ей почву под ногами, пока та медленно возвращалась к реальности. Она покрывала ее лицо крошечными, нежными поцелуями - в веки, в кончик носа, в уголки губ, в еще пульсирующий виск. Постепенно дрожь утихла, сменилась глубокой, приятной истомой. Тело Уэнсдей обмякло, стало тяжелым и расслабленным. Ее руки разжали хватку и беспомощно упали на простыни по бокам. Дыхание выравнивалось, но все еще было глубоким и немного вздрагивающим. Энид медленно, чтобы не побеспокоить ее, приподнялась на локтях, глядя на лицо. Уэнсдей лежала с закрытыми глазами, черные волосы растрепались и прилипли ко лбу и вискам от пота. Ее губы были ярко-красными, сильно припухшими и слегка приоткрытыми. Выражение лица было абсолютно безмятежным, таким, каким Синклер видела его крайне редко. На ее шее, там, где губы прикасались к коже, проступали легкие розовые следы, но не страстные засосы, а лишь нежные отметины, как будто ее кожу слегка отшлифовали бархатом. Девушка не открывала глаза, когда заговорила. Ее голос был тихим, хриплым, простуженным от долгого напряжения.       — Я... Я ненавижу тебя. — Девушка рассмеялась - тихим, счастливым, переливчатым смехом. Она знала, что это значит. Это значило " я люблю тебя больше жизни".       — Знаю, — Она прошептала, снова поцеловав ее в уголок рта. — Знаю, моя готическая кошечка. — Она медленно, очень осторожно скатилась с нее и легла рядом, на бок, опираясь головой на руку. Не переставая смотреть. Затем протянула руку и принялась мягко, почти матерински, отгонять влажные волосы с ее лба, затем провела пальцами по виску, по линии брови, по щеке. Уэнсдей наконец открыла глаза. Они были темными, глубокими и все еще немного стеклянными от пережитого. Она посмотрела на Энид, и в ее взгляде не было ни капли обычной колючести. Только уязвимость, усталость и бездонная, безмолвная благодарность.       — Это было... Не честно, — Выдохнула она, в голосе слышалась попытка вернуть себе хоть тень контроля.       — Все в любви и на войне честно, — Парировала Синклер, ее глаза сузились от улыбки. — А это определенно была война. Ты только что капитулировала с громким криком, на минуточку. — Уэнсдей покраснела - легкий, едва заметный румянец выступил на бледных щеках. Она отвела взгляд.       — Oh, stai zitto, stupido.       — Ни за что, — Энид хихикнула от этих слов, наклоняясь к ней. — Я буду помнить этот крик до конца своих дней. И, возможно, потребую реванша. Чтобы услышать его снова. — Она увидела, как кадык Аддамс дрогнул, и поняла, что даже намек на повторение уже заставляет ее тело реагировать. Она сжалилась над ней. — Эй, — Тон стал мягким, заботливым. — Все в порядке? Я не слишком...? — Уэнсдей покачала головой, все еще не глядя на нее. Потом, после паузы, она медленно, почти нерешительно, повернулась к ней на бок и прижалась лбом к плечу. Это было настолько несвойственно ей, что у Энид перехватило дыхание. Она немедленно обняла, притянула к себе, позволив уткнуться лицом в свою шею.       — Спасибо, — Прошептала брюнетка так тихо, что это было скорее ощущением дыхания на коже, чем звуком. Синклер просто крепче обняла ее. Они лежали так несколько минут, в полной тишине, слушая, как их дыхание синхронизируется, как бьются их сердца - одно все еще частое и возбужденное, другое уже медленное и умиротворенное. Затем Энид поцеловала девушку в макушку.       — Тебе нужно в душ? Или просто хочешь полежать?       — Лежать, — Немедленно последовал ответ, приглушенный тканью ее пижамы. Голубоглазая улыбнулась. Она дотянулась до одеяла, сброшенного на пол в самом начале, накрыла им их обоих. Комната погружалась в сумерки, и последние лучи солнца окрашивали все в золотисто-оранжевые тона. Под одеялом было тепло и безопасно. Она чувствовала, как Уэнсдей постепенно тяжелеет, ее дыхание становится глубоким и ровным. Она засыпала. Засыпала с доверчивостью ребенка, полностью расслабившись в ее объятиях. Блондинка лежала и смотрела в потолок, улыбаясь сама себе. Она мягко водила рукой по ее спине, чувствуя под тонкой тканью пижамы каждое ребро, каждый позвонок. Она думала о том, какую невероятную власть она сегодня имела, и какую еще большую ответственность это на нее накладывало. Она думала о смущенной улыбке, о крике, о абсолютной капитуляции. И она знала, что ни за что на свете не променяет эти часы тихой, безжалостной нежности ни на что другое. Она прижала губы к виску своей спящей невесты и прошептала уже совсем тихо, только для себя:       — Я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс. Безумно. Сон Энид был теплым, глубоким и пах Уэнсдей. Она утонула в нем, как в черном шелке, чувствуя каждым клеточным уровнем расслабленное, тяжелое тело невесты на своем плече, ее ровное, чуть слышное дыхание у себя на шее. Это был сон полной и абсолютной безопасности. Она проснулась первой. Так бывало часто. Ее внутренние часы, настроенные на ранние подъемы редко давали ей спать долго, даже если ночь была насыщенной. Комната была погружена в предрассветные сумерки, серые и безмолвные. Тишину нарушало только ровное дыхание Уэнсдей. Блондинка лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую, прекрасную картину. Уэнсдей спала на боку, лицом к ней, одна рука была закинута за шею, другая лежала на ее груди. Смоляные волосы были растрепанны по подушке, как воронье крыло, а губы, все еще слегка припухшие от вчерашних поцелуев, были приоткрыты. Выражение лица было настолько безмятежным, так лишенным привычной суровой маски, что у Энид защемило сердце от нежности. Осторожно, с кошачьей грацией, она приподнялась на локте. Аддамс даже не шелохнулась, погруженная в глубокий, восстановительный сон после эмоциональной бури. Энид не могла удержаться. Ее пальцы, легкие и невесомые, как перышки, потянулись к ее лицу. Она начала с того, что просто провела кончиками пальцев по высокой, идеально очерченной брови. Затем сместилась к виску, нарисовала крошечный кружок. Уэнсдей во сне наморщила нос, словно отгоняя назойливую муху. Энид беззвучно рассмеялась. Она продолжила, теперь уже тыкая легонько, игриво в ее бледную, почти фарфоровую щеку. Легкое, едва ощутимое давление.       — Мое сонное зомби, — Прошептала она, склонившись над ней. — Моя спящая красавица. Проснись, я скучаю по тебе. — Но Уэнсдей не просыпалась. Она лишь глубже уткнулась в подушку, а губы сложились в едва уловимую гримасу недовольства. Это только раззадорило Энид. Ее игривые пальцы сменились губами. Она начала оставлять крошечные, почти невесомые поцелуи вдоль линии челюсти, затем сместилась ниже, к шее. Она не кусала и не сосала, нет. Она просто прикасалась к коже губами, дыша на нее теплом, чувствуя под ними редкий, спокойный пульс. И тогда она замурлыкала. Тихо, глубоко, прямо ей в ухо. Это было не то громкое, довольное урчание, которое она издавала, когда была счастлива. Это было низкое, вибрационное, почти гипнотическое мурлыканье, которое исходило прямо из глубины груди. Звук, который она обычно использовала, чтобы успокоить или соблазнить. Одновременно с этим ее руки, лежавшие на талии, пришли в движение. Ладони скользили по гладкому, холодному шелку ее пижамной рубашки, ощущая каждый изгиб тела под тканью. Она водила широкими, ленивыми кругами по ее спине, по бокам, по животу. Шелк шептался под прикосновениями, и этот шепот сливался с ее мурлыканьем. А затем пальцы нашли то, что искали. Через тонкий шелк она нащупала два маленьких, твердых бугорка на ее груди. Соски девушки, напрягшиеся во сне от холода или, кто знает, может быть, от ее ласк. Энид замерла на секунду, прислушиваясь к ее дыханию. Оно оставалось ровным. Девушка снова принялась мурлыкать, еще тише, еще настойчивее, прямо в самое ухо, и в то же время большие пальцы рук начали совершать крошечные, едва заметные круговые движения прямо над этими бугорками. Она не сжимала, не давила. Она лишь слегка водила по ним подушечками пальцев, создавая легкое, мазохистски-нежное трение через шелк. И тогда это случилось. Из груди Уэнсдей вырвался звук. Не стон, не вздох, не мычание. Это был тончайший, высокий, как стеклянная ниточка, выдох. Почти что неслышный, но Энид, прильнувшая к ней всем существом, уловила его. Он был полным капитуляции, бессознательной, животной реакции на ласку. Протяжный, вибрирующий, бесконечно слабый и бесконечно соблазнительный звук. И этот звук, этот крошечный, непроизвольный стон, достигнув ушей, ударил по ней с силой разряда тока. Ее собственное мурлыканье оборвалось, захлебнувшись. Ее тело содрогнулось, и из ее горла сам собой вырвался ответный, уже гораздо более явственный, низкий и сдавленный стон. Ее бедра непроизвольно дернулись, ища точку опоры, наткнулись на бедро Уэнсдей и прижались к нему. Она сама себя поймала на крючок собственного соблазнения. И в этот самый момент она увидела, что темные глаза под ней открылись. Они не были сонными или затуманенными. Они были абсолютно ясными, острыми и полными такого интенсивного, хищного внимания, что у Синклер перехватило дыхание. Уэнсдей не просто проснулась. Она наблюдала. Возможно, последние несколько минут. Возможно, с самого начала. Не было никакого времени на реакцию. Одно мгновение блондинка лежала сверху, почти оседлав ее, а в следующее - мир перевернулся с сокрушительной силой. Руки Уэнсдей, которые секунду назад были беспомощно раскинуты, сжались в стальные тиски. Молниеносным, отточенным движением, унаследованным от поколений аддамсов, обладавших смертоносной грацией, она перекатила их, поменявшись местами. Голубоглазая ахнула от неожиданности, ее спина с глухим стуком ударилась о матрас. Вес Аддамс, легкий и костлявый, придавил ее к кровати. Прежде чем она успела что-то сказать, почувствовать, осознать, брюнетка уже приникла к ней всем телом, ее бедра вжались в ее талию, а губы оказались в миллиметре от ее уха.       — Ты... — Начала было Энид, но ее голос был тут же заглушен. Черноглазая пошевелила бедрами. Это не было грубым или страстным трением. Это было медленное, томное, невероятно точное движение. Она описывала крошечные круги, едва касаясь ее тела, но каждый микросдвиг отзывался огненной молнией в низах живота Энид. И одновременно с этим Аддамс издала звук. Низкий, глубокий, нарочито медленный стон прямо ей в ушную раковину. Он был настолько близко, что Синклер почувствовала тепло ее дыхания и влажность губ. Тело моментально вздрогнуло, как от удара кнутом. Она вся затряслась, ее пальцы впились в простыни. Она была абсолютно беззащитна перед этим.       — Тише, Синклер, — Мурлыкнула Уэнсдей, голос был обволакивающим, как черный мед. Она повторила движение бедрами и снова простонала ей прямо в ухо, на этот раз чуть громче, чуть протяжнее, намеренно подчеркивая каждую вибрацию. Блондинка зажмурилась. Ее ноги дернулись, бедра непроизвольно подскочили навстречу этому чудовищному, сводящему с ума трению. Она была насквозь мокрой, и один этот осознанный факт заставлял ее гореть от стыда и возбуждения. Стоны... Это была ее ахиллесова пята. Она таяла, теряла рассудок, когда Уэнсдей стонала. А девушка, черт возьми, знала это.       — Ты посмела, — Продолжил шепот у уха, ее губы скользили по краю, вызывая мурашки по всей коже Энид. — Посмела заставить меня кончить. Одними лишь поцелуями. Думаешь, это делает тебя главной? Думаешь, это дает тебе власть? — Девушка снова потерлась о талию, и снова сопровождала это томным, контрольным стоном. Энид издала сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием. Ее руки задрожали. — Нет, — Выдохнула Аддамс, голос зазвучал как холодная, отточенная бритва. — Это была твоя игра. Твои правила. Но ночь закончилась. Теперь рассвет. И рассвет - это время Аддамсов. Теперь моя игра. Мои правила. — Энид, пытаясь вернуть хотя бы крупицу контроля, действовала на опережение. Ее дрожащие пальцы нашли пуговицы на своей собственной пижамной рубашке. Она лихорадочно расстегнула их одну за другой, откинула полы ткани в стороны, обнажив грудь. Ее кожа покрылась гусиной кожей от прохладного воздуха. Она знала слабость Уэнсдей. Знала, как та тайно, украдкой, с жадностью смотрела на грудь, как теряла самообладание, когда могла прикоснуться к ней.       — Вот... — Прохрипела блондинка, выгибаясь, подставляясь. — Возьми. Пожалуйста. Я знаю, ты хочешь. — Она ждала, что Уэнсдей набросится, как голодный вампир, что ее холодные пальцы вцепятся в грудь, что ее губы сомкнутся на соске. Она ждала этого, молила об этом всем своим существом. Но Уэнсдей лишь замедлила движения бедер. Ее глаза, темные и бездонные, скользнули вниз, по шее, по ключицам, остановились на обнаженной груди. Энид увидела, как зрачки расширились, как губы приоткрылись в едва уловимом, предательском вздохе. Она видела голод. Настоящий, неконтролируемый голод. Но затем взгляд брюнетки снова встретился с ее взглядом, и в нем вспыхнула та самая аддамсовская сталь. Она покачала головой, почти с сожалением. Ее пальцы, лежавшие на простынях по бокам от головы Энид, сжались в кулаки, но не двинулись с места.       — Нет, — Повторила она тихо, и снова пошевелила бедрами, заставляя фигуру вздрогнуть. — Я не трону. Не сейчас. Не так, как ты хочешь. — Синклер ахнула от разочарования, которое было больнее любой физической боли. Она уже была на краю, ее тело кричало от необходимости, и эта пытка ожиданием была невыносимой.       — Но... Но ты смотришь, — Беспомощно прошептала девушка, ее голос дрожал. — Я вижу, что ты хочешь. Пожалуйста, Уилла, потрогай их. Сожми. Укуси. Что угодно. Пожалуйста... — Она выгнулась еще сильнее, предлагая себя, моля о прикосновении. Ее соски были тугими, болезненно твердыми, они буквально умоляли о внимании. Уэнсдей наблюдала за ее мучениями с невозмутимым, холодным интересом коллекционера, наблюдающего за мольбой редкого насекомого. Она видела, как дрожит грудь с каждым прерывистым вздохом, как напрягся ее живот. Она держалась. С нечеловеческим, аддамсовским самообладанием - она держалась. И тогда черноволосая наклонилась еще ближе. Ее губы почти касались уха, ее голос стал тише, но от этого только интенсивнее, каждое слово вбивалось прямо в мозг.       — Я смотрю, да, — Шептала она, и ее бедра снова совершили тот же томный, круг. — Я смотрю, как они напряглись. Как они просят, чтобы к ним прикоснулись. Как ты вся просишь. И это прекрасно. Гораздо прекраснее, чем если бы я просто дала тебе то, что ты хочешь. — И она снова простонала. На этот раз это был не просто звук. Это было оружие. Она вложила в него всю свою мощь, всю свою страсть, всю свою холодную, сконцентрированную ярость. Она прострочила этим стоном прямо по самому нерву Энид, и та взвыла. Тело затряслось в конвульсиях. Она забилась, закричала, ее ноги задергались в бесполезных, судорожных толчках. Она была так близко, так чудовищно близко к краю, что у нее потемнело в глазах. Собственная рука, движимая слепым инстинктом, рванулась к своей груди, к оголенным, страдающим соскам, отчаянно нуждавшимся в стимуляции. Но ее запястье было перехвачено в железную хватку. Уэнсдей поймала ее руку с молниеносной реакцией и прижала к матрасу над головой. Ее пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости так сильно, что Энид почувствовала боль.       — Не смей, — Голос прозвучал как хлыст. — Я не разрешаю. Sborrerai quando deciderò. E così, come decido io. Mi hai capito, Sinclair? Dai miei gemiti. Solo da loro. — Блондинка могла только бессильно закивать, рыдая от переизбытка ощущений. Ее ласкал лишь один голос невесты. Ее идеальный итальянский был как удар хлыста по оголенной коже. Она была полностью во власти. Тело пылало, разум помутнел, она была одной большой, пульсирующей точкой желания. Аддамс отпустила запястье и снова облокотилась на руки, глядя на нее сверху вниз. Глаза метали молнии. Она медленно, с демонстративной нежностью, склонилась к груди. Энид замерла в предвкушении, затаив дыхание. Но брюнетка лишь подула на ее напряженный, воспаленный сосок. Теплый воздух коснулся влажной кожи, и Синклер взвыла от этого мучительного, недостаточного прикосновения.       — Пожалуйста... — Взмолилась она, голос сорвался на визг. — Уилла, я умоляю! Я сделаю все что угодно! Пожалуйста, разреши... — Девушка смотрела на нее, на распахнутые, полные слез глаза, на перекошенное от наслаждения и боли лицо, на грудь, застывшую в немом крике. На губах играла та самая, редкая, торжествующая улыбка охотника, добивающего дичь.       — Нет, — Сказала она с ледяным спокойствием. — Ты заслужила это. За каждый свой победный поцелуй. За каждый свой шепот. За то, что заставила меня кричать твое имя. Теперь страдай. Страдай и молись, чтобы я сжалилась. — И она снова наклонилась к ее уху, прижалась губами к самой раковине, чувствуя жар исходящий от тела, и начала стонать. Не прерываясь. Это был непрерывный, низкий, вибрационный гул, который заполнил собой все сознание Энид. Он проникал в нее, вибрировал в костях, заставлял сжиматься внутренности. Она стонала, а ее бедра продолжали свое размеренное, невыносимое движение о талию. Девушка больше не могла держаться. Ее тело выгнулось в дугу, ее пятки уперлись в матрас, голова закинулась назад. Из горла вырывались бессвязные, хриплые звуки, смесь слов, стонов и рыданий. Она была на грани, весь мир сузился до этого звука, до этого взгляда, до этого имени. Уэнсдей увидела это. Увидела, как зрачки расширились до предела, как ее рот открылся в беззвучном крике. Она почувствовала, как все тело напряглось как струна. И именно в этот момент, за секунду до пика, она замолчала. Тишина обрушилась на них как удар. Энид замерла, ее тело дрожало в предоргазменном конвульсивном напряжении, лишенное последней капли, последнего толчка. Она смотрела на Уэнсдей широко раскрытыми, умоляющими, почти безумными глазами. Аддамс склонилась к ней. Ее губы коснулись ее уха в последний раз.       — Ну же, Энид, — Прошептала она с насмешливой, ласковой жестокостью. — Кончай же. Для меня. Покажи мне, как ты умеешь. Без моих рук. Только от моего голоса. Я разрешаю. — И она издала последний, тишайший, сдавленный стон. Едва слышный. Но его было достаточно. Вот он, тот самый, долгожданный толчок. Оргазм прокатился по телу с такой силой, что она буквально подпрыгнула на кровати. Глухой, сдавленный крик вырвался из груди,       — БОЖЕ, АДДАМС! — Затем ее затрясло. Это были не те сладостные, долгие конвульсии, что были у Уэнсдей. Это было землетрясение, извержение вулкана. Ее тело билось о матрас, ноги дергались, руки, вырвавшиеся на свободу, впились в простыни. Она кричала, захлебывалась, плакала, ее грудь заливал румянец, а из глаз текли настоящие слезы перегрузки и невыносимого, запредельного наслаждения. Уэнсдей не двигалась. Она сидела на ней, наблюдая, как жертва бьется в агонии экстаза, и на ее лице застыло выражение холодного, безмерного удовлетворения. Она наклонилась и провела языком по мокрой щеке, слизывая соленую слезу.       — Вот видишь, — Прошептала она, когда конвульсии наконец начали стихать. — Разве это не прекрасней, чем просто потрогать грудь? — Энид не могла ответить. Она лежала, полностью уничтоженная, разобранная по винтикам, ее тело было влажным, дрожащим и абсолютно бессильным. Ее дыхание было хриплым и прерывистым. Брюнетка медленно слезла с нее и легла рядом. Она не обнимала, не прикасалась. Она просто лежала и смотрела на потолок, позволяя ей прийти в себя. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Синклер смогла пошевелиться. Она медленно повернула голову. Ее глаза были красными от слез, но в них не было обиды. Был шок, непонимание, и бездонное, животное обожание.       — Я... Я ненавижу тебя, — Прохрипела она, повторяя ее вчерашние слова. Уэнсдей повернулась к ней на бок. На лице не было улыбки. Был лишь бесконечно утомленный, бесконечно довольный взгляд.       — Знаю, — Тихо ответила девушка. И после паузы добавила: — Но это была честная игра. — И только тогда она протянула руку и осторожно, почти невесомо, провела пальцами по мокрому виску, отгоняя прядь волос. Это прикосновение, первое за долгое время, заставило Энид содрогнуться.       — Никогда... Никогда еще... — Начала голубоглазая, но слова застряли у нее в горле.       — Спокойно, Аддамс, — Сказала Уэнсдей, и голос внезапно стал устало-нежным. — Просто спи. Ты заслужила отдых. — И Энид, повинуясь, закрыла глаза. Ее сознание отключалось почти мгновенно, убаюканное последним, эхом ее стона. Энид проснулась спустя несколько часов. На часах было около десяти часов.       — Доброе утро, мисс Синклер, — Произнесла Уэнсдей голосом, хриплым от сна, но уже обретающим привычную стальную твердость. В ее взгляде читалась легкая, едва уловимая усмешка. Энид отпрянула, чувствуя, как по щекам разливается густой румянец.       — Доброе... Уилла. Ты как?       — Цела. Перегружена твоими ночными экспериментами над моей чувствительностью, — Парировала та, медленно приподнимаясь на локте. Ее взгляд скользнул по обнаженным плечам невесты, по ее вспотевшей от сна шее. — Хотя, судя по всему, кто-то провел утро весьма продуктивно. Один только мой голос чего стоит. — Энид сглотнула, чувствуя, как под этим взглядом по ее коже снова пробегают мурашки. Она пыталась сохранить остатки достоинства.       — Ну, знаешь... Ты сама начала. Со своими стонами. Это была самозащита. — Уэнсдей подняла идеальную черную бровь.       — Мои стоны? Ах да, те самые, что вырвались у меня, когда ты довела меня до исступления одними лишь поцелуями. Кажется, я слышала нечто подобное и от тебя. Только гораздо громче. — Синклер вспыхнула еще сильнее. Она нырнула под одеяло, пытаясь скрыть смущение.       — Заткнись! Это не честно! Ты использовала против меня мое же оружие! — Из-под одеяла послышался низкий, довольный смешок Уэнсдей. Одеяло отдернули, и перед лицом Энид оказалось ее улыбающееся лицо.       — Все в любви и войне честно, моя дорогая. — Повторила ее же слова девушка. — Ты атаковала поцелуями. Я контратаковала стонами. Результат, как мы видим, оказался... Одинаково сокрушительным для обеих сторон. — Она наклонилась и быстро, почти нежно, чмокнула Энид в кончик носа. — А теперь хватит валяться. Я истощена твоими садистскими ласками. Мне требуется кофе. И завтрак. Немедленно. — Они поднялись, и комната наполнилась их привычными, уютными ритуалами. Энид, все еще красная и смущенная, налила две огромные кружки черного кофе. Уэнсдей, закутавшись в свой черный шелковый халат, стояла у окна и смотрела на просыпающуюся Венецию. Но обычная ледяная маска дала трещину. Уголки ее губ то и дело вздрагивали, пытаясь сложиться в улыбку, особенно когда она ловила на себе восторженный, влюбленный взгляд Энид. За завтраком продолжилась их немая дуэль. Синклер, сидя напротив, не могла удержаться от того, чтобы не протянуть ногу под столом и не коснуться ее босой ступни. Уэнсдей вздрагивала, но не убирала. В ответ она, делая вид, что тянется за солью, проводила пальцами по обнаженному запястью Энид. От этого легкого, мимолетного прикосновения у блондинки перехватывало дыхание, а кофе в кружке чуть не расплескался.       — Ты сегодня особенно невыносима, — Заметила Аддамс, отхлебывая кофе. Ее глаза блестели над краем кружки.       — Это потому что ты сегодня особенно целуемая, — Отбилась блондинка, сияя. Она поймала ее руку и перевернула ладонью вверх, чтобы оставить там быстрый, горячий поцелуй. — Моя маленькая, сонная, стонущая вампирша. — Уэнсдей фыркнула, но не отдернула руку.             — Напоминаю, это ты та, кто кричал "Аддамс!" так громко, что, я уверена, в соседнем палаццо до сих пор гадают, что это было.       — А ты кричала "Синклер!", — Не сдавалась девушка, целуя каждый ее палец по отдельности. — Что, по-твоему, звучит солиднее? — В этот момент в дверь постучали. На пороге стояли Йоко и Дивина с корзиной свежих круассанов и обеспокоенными лицами.       — Мы услышали крики, — Начала Танака, но тут же запнулась, увидев их сияющие, довольные лица. — То есть... Мы подумали...       — Что вы друг друга убиваете, — Закончила Дивина, широко улыбаясь. Ее взгляд метнулся от растерянной Энид к невозмутимой Уэнсдей. — Но, похоже, убивали совсем по-другому. — Аддамс испепеляюще посмотрела на нее, но краешек рта снова предательски дернулся.       — Ваши предположения оскорбительны и абсолютно безосновательны. Мы просто... Дискутировали. Очень громко.       — О, да, — Подхватила Энид, подмигивая подругам. — Дискутировали. Об искусстве стонать в унисон. — Йоко покраснела и сделала вид, что крайне заинтересована узором на паркете. Дивина фыркнула. Чтобы сменить тему, Уэнсдей, все еще сохраняя маску достоинства, предложила:       — Раз уж вы здесь, и учитывая, что наш отпуск продлен... Мы нашли неплохой бар неподалеку. Безумно претенциозный, с видом на канал и коктейлями под стать. Можем составить вам компанию сегодня вечером. — Энид всплеснула руками.       — Да! Отличная идея! Только... — Она бросила вызов брюнетке. — Только если это не будет еще один твой мрачный подвал со скрипучими стульями.       — Я предпочитаю термин "атмосферное заведение с уклоном в викторианскую готику", — Возразила Аддамс. — Но, к счастью для твоего неразвитого вкуса, этот бар соответствует твоим примитивным стандартам "мило" и "уютно". — Йоко и Дивина с готовностью согласились, почуяв начало нового, захватывающего действа. Как только дверь закрылась за подругами, в воздухе снова запахло порохом. Началась подготовка к вечеру, которая быстро превратилась в продолжение их приватной войны. Энид, с вызовом глядя на девушку, объявила:       — Ну что ж, мисс Аддамс. Наша игра началась, я надену свое самое убийственное платье. То самое, от которого у тебя подкашиваются ноги и ты пытаешься делать вид, что не смотришь.       — Любые твои попытки соблазнить меня заранее обречены на провал. Можешь стараться хоть днями напролет. — Парировала та, разбирая свою косметичку с убийственной холодностью. Но Энид заметила, как ее пальцы чуть дольше обычного задержались на флаконе с темно-бордовой помадой.       — Ах, так? Ты сама же первая и сорвешься, Аддамс. Месяц без интимной близости, раз ты так уверена в своих силах! — Показушно обиделась девушка и удалилась в гардеробную и вышла оттуда через двадцать минут в облаке парфюма и шелка. Платье было именно таким - убийственным. Короткое, цвета пыльной розы, оно идеально облегало каждый изгиб ее тела, оставляя плечи и спину почти полностью обнаженными. Тонкие бретели едва держались. Движения стали плавными, кошачьими, а в глазах заиграли опасные искорки. Уэнсдей, одевавшаяся у другого зеркала, замерла на мгновение. Ее взгляд, словно против воли, скользнул по отражению в зеркале, задержался на открытой спине, на линии бедер... Она резко отвела глаза, сжала губы и с удвоенной силой принялась втирать в лицо свой крем.       — Ну как? — Энид сделала медленный поворот, наслаждаясь моментом.       — Напоминает обертку от дешевой жевательной резинки, — Буркнула Уэнсдей, не глядя. Но Энид увидела, как напряглась ее шея и как она сглотнула.       — Ой, правда? — Ехидно протянула блондинка, подходя ближе. — А мне показалось, ты только что чуть не проглотила свой язык. Он у тебя там на месте? — Уэнсдей резко развернулась к ней. Ее собственный наряд был классической аддамсовской атакой. Длинная юбка из черного бархата, плотно облегающая бедра и расходящаяся книзу. И простой, но смертоносный черный топ из тончайшего кружева, сквозь которое угадывались строгие линии ее бюстгальтера и соблазнительный изгиб груди. Это было сдержанно, скромно и невероятно, вызывающе эротично. Ее глаза, подведенные черным, метали молнии.       — Мой язык там, где ему положено быть. В отличие от твоего платья, которое явно стремится куда-то вниз, — Словесно отстреливалась она. Синклер свистнула, ее взгляд скользнул по кружевному топу.       — Ох, нет, детка. Это твой наряд кричит "сними меня". Просто смотри, чтобы какой-нибудь итальянец не принял это за приглашение.       — Они боятся меня больше, чем ты, — Заметила Аддамс, но Синклер поймала на себе ее взгляд - быстрый, оценивающий, полный такого голода, что у нее перехватило дыхание. Они стояли друг напротив друга, два смертоносных оружия, заряженных желанием и непоколебимым упрямством. В баре царила расслабленная, богемная атмосфера. Глубокие кресла, приглушенный свет, мягкий джаз и стены, украшенные старыми театральными афишами. Они устроились у огромного окна, выходящего на маленький, тихий канал. Йоко и Дивина, чувствуя напряжение между ними, пытались вести непринужденную беседу.       — Так вы говорите, продлили отпуск? Это чудесно! — начала Йоко, отхлебывая свой мохито.       — Да, Энид настояла, — Сказала черноволосая, ее нога под столом нечаянно столкнулась с ногой девушки. Обе отдернули их, как от огня. Аддамс сделала глоток своего виски, не меняя выражения лица. — Она сказала, что мне требуется реабилитация после недавних событий, — Добавила Энид, нарочито медленно облизывая край своего бокала от маргариты. Она смотрела прямо на Уэнсдей, и ее взгляд говорил сам за себя. Брюнетка дернула плечом.       — Преувеличение. — Разговор продолжался, но настоящая битва велась под столом и взглядами. Энид, томно откинувшись на спинку стула, выставила напоказ свою длинную ногу в высокой шпильке. Она ловила на себе восхищенные взгляды со стороны бара, но ее глаза всегда возвращались к Уэнсдей. Та, в свою очередь, делала вид, что полностью поглощена изучением этикетки на бутылке вина. Но ее пальцы нервно барабанили по столу, а когда она подносила бокал к губам, ее взгляд неизменно скользил к обнаженным плечам жены, к линии ее декольте. В какой-то момент Аддамс, чтобы дотянуться до соли, наклонилась вперед. Кружевной топ слегка оттянулся, и Энид увидела обещанный соблазн - упругую грудь и темную линию бюстгальтера. У нее перехватило дыхание. Она бессильно опустила ложку в свой суп-пюре. Брюнетка выпрямилась, поймав ее взгляд. На губах играла едва заметная, торжествующая улыбка.       — Что-то не так, Синклер? Еда не по вкусу?       — Вполне... Вполне съедобно, — С трудом выдавила Энид, чувствуя, как горит лицо. Йоко и Дивина переглянулись. Они явно видели этот немой обмен ударами.       — Знаете, а ведь это похоже на какое-то соревнование, — Не выдержала Дивина. — Кто кого пересоблазняет. — Уэнсдей холодно взглянула на нее.       — Нелепая идея. Я просто наслаждаюсь вечером в хорошей компании. — Чтобы подчеркнуть свои слова, она отломила кусочек хлеба с таким видом, будто совершала священный ритуал. Энид, оправившись, решила нанести ответный удар. Под предлогом "мне жарко" она сбросила с одного плеча тонкую бретельку. Затем, через пару минут, сбросила и вторую. Теперь платье держалось на ней чудом. Половина бара замерла, наблюдая за этим спектаклем. Уэнсдей застыла с бокалом у губ. Ее пальцы так сильно сжали ножку, что казалось, стекло вот-вот треснет. Она медленно, превозмогая себя, поставила бокал на стол.       —Кажется, ты привлекаешь излишнее внимание, — Сквозь зубы произнесла она.       — Ой, правда? — Невинно удивилась Энид. — А мне казалось, это твое кружевной декольте сводит с ума половину заведения. — Йоко сделала вид, что уронила салфетку, чтобы поднять ее и спрятать лицо. Дивина просто смотрела на них, разинув рот, как на лучшем теннисном матче. Вечер тянулся, напряжение нарастало. Они говорили о музыке, о искусстве, о планах на оставшуюся неделю, но каждый невинный комментарий имел двойное дно, каждый взгляд был заряжен молниями. Наконец, Уэнсдей, исчерпав запас своего показного хладнокровия, откинулась на спинку стула. Ее глаза, темные и бездонные, уставились на Энид с новой, откровенно голодной интенсивностью. Она больше не пыталась скрывать это. Ее взгляд скользил по ее губам, по линии ключицы, останавливался на том месте, где едва держалось платье.       — Знаешь, Синклер, — Произнесла она тихо, и ее голос прозвучал как низкий, бархатный выстрел. — Ты права. Это платье - преступление против общественной морали. Его нужно немедленно снять. И сжечь. Желательно при мне. — Энид почувствовала, как по ее спине пробежал разряд тока. Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом.       — Ох, Уилла... А я-то думала, тебя ничем не проймешь. Кажется, наш спор близок к завершению. — Уэнсдей медленно провела языком по внутренней стороне губы, и этот простой жест был неприличнее любого поцелуя.       — Не торопись с выводами. Я еще не сказала "сдаюсь". — Но в глазах уже стояло это слово. Оно читалось в каждом ее вздохе, в каждом нервном движении пальцев. Окончание вечера в баре стало кульминацией немой дуэли. Слова Уэнсдей повисли в воздухе, густые и тягучие, как патока: "Я еще не сказала "сдаюсь"". Но в ее глазах, темных и бездонных, уже бушевала буря, которую она отчаянно пыталась сдержать. Гордость Аддамсов была непробиваемым щитом, но желание, разожженное Энид в ее платье цвета пыльной розы, было острым, как отточенный клинок. Синклер почувствовала эту дрожь под спудом ледяного спокойствия. Ее собственная кровь пела в жилах, но принцип был принципом. Она первой бросила вызов, первой объявила месяц воздержания. Отступать было нельзя. Это была война на истощение, и капитуляция теперь означала бы не просто поражение, а потерю лица. Она томно потянулась, заставив платье опасно съехать еще на миллиметр, и с насмешливым блеском в голубых глазах произнесла:       — Отлично. Тогда давай закажем еще одно вино. И посмотрим, кто первым сломается от простого взгляда. — Йоко и Дивина переглянулись. Воздух между их подругами был настолько густым, что его можно было резать ножом для масла. Они просидели еще добрый час, и этот час стал для всех четверых изощренной пыткой. Разговор тек плавно и ни к чему не обязывающе, но под столом и поверх него велась настоящая битва. Уэнсдей, демонстрируя железную выдержку, могла минут пять говорить с Йоко о реставрации фресок в какой-то церкви, но ее пальцы при этом бессознательно выбивали нервную дробь по столу. А взгляд, будто против воли, раз за разом возвращался к открытым плечам невесты, к тому месту, где тонкая бретелька все еще лежала сброшенной, к мягкому свечению кожи в барном полумраке. Энид, в свою очередь, делала вид, что полностью поглощена рассказом Дивины о новом альбоме ее группы, но нога в высокой шпильке под столом то и дело "случайно" задевала ногу брюнетки. Каждое такое мимолетное прикосновение заставляло Аддамс вздрагивать, как от удара током, и ее челюсть на мгновение сжималась так сильно, что были видны напряженные мышцы на скулах. Когда они наконец поднялись, чтобы уйти, напряжение достигло своего пика. Уэнсдей, проходя мимо, "случайно" задела рукой обнаженную спину блондинки. Девушка аж подпрыгнула от этого прикосновения, холодного и легкого, как прикосновение призрака, но от этого еще более возбуждающего. Она обернулась, поймав взгляд жены. В нем читалось все: и вызов, и обещание, и яростное, неукротимое желание.       — Не ушиблась? — ледяным тоном поинтересовалась Аддамс.       — О, нет, — Со сладкой улыбкой ответила девушка. — Я даже не почувствовала. Они вернулись в свой номер потемневшими от страсти и ярости. Воздух в их люксе буквально трещал от невысказанного. Но обе упрямицы продолжали держать оборону. Весь следующий день, а за ним и вся оставшаяся неделя превратились в изощренный ритуал взаимного соблазна и гордого самоистязания. Утро начиналось с того, что Энид, выходя из душа, "забывала" халат и шла через всю комнату к своему чемодану, демонстрируя Уэнсдей всю свою сияющую, влажную кожу, покрытую лишь крупными каплями воды. Уэнсдей при этом могла, не моргнув глазом, продолжать читать свою книгу на древнегреческом, но страница не перелистывалась у нее добрых десять минут. В ответ, вечером, готовясь ко сну, Уэнсдей, снимая с себя черную шелковую рубашку, позволяла ей соскользнуть с плеч с такой медленной, отточенной грацией, что у Синклер перехватывало дыхание. Она поворачивалась спиной, демонстрируя идеальную линию позвоночника, уходящую под узкие лямки нижнего белья, и замирала у зеркала, будто размышляя о чем-то. Энид в такие моменты кусала губу до боли, чтобы не издать предательский стон. Однажды ночью Энид, ворочаясь в кровати, и "нечаянно" сильно задела ногой чувствительную щиколотку Уэнсдей. Та вздрогнула и издала короткий, резкий выдох, больше похожий на всхлип. Энид тут же притворилась спящей, но сердце колотилось как бешеное. Аддамс пару минут лежала абсолютно неподвижно, а затем с яростью перевернулась на другой бок, с такой силой, что слетела подушка. Йоко и Дивина, проводившие с ними почти все дни, стали невольными зрителями этого театра военных действий. Они гуляли по музеям, катались на гондолах, ели мороженое на площади Сан-Марко, но фоном всегда было это незримое напряжение. Как-то раз, сидя в уличном кафе, Йоко, наблюдавшая, как Энид "случайно" облизывает ложку со сладкой начинкой с неприличной медлительностью, а Уэнсдей в это время смотрит на нее с таким видом, будто планирует убийство, не выдержала.       — Вы знаете, — Сказала она, отхлебывая свой апельсиновый сок, — Есть такие специальные отели. С звукоизоляцией. Для дискутирующих пар. Мы с Дивиной могли бы вам забронировать номер. На недельку. — Уотсон фыркнула, чуть не подавившись круассаном.       — Да, и мы бы потом постучались, чтобы убедиться, что вы еще живы после таких философских споров. — Уэнсдей испепелила их ледяным взглядом.       — Ваша забота тронула меня до глубины души. Прямо до слез. Кровавых. — Энид лишь хихикнула и пнула ногой Уэнсдей под столом. На этот раз не случайно. В ответ она получила такой же точный ответный удар по голени. Они сидели, улыбаясь друг другу сладкими, ядовитыми улыбками, пока у Йоко и Дивины не пробежали мурашки по коже. Последний день в Венеции обе девушки провели на взводе. Нервы были оголены до предела. Они срывались на официанте, который медленно подавал счет, на уличном торговце, настырно предлагавшему купить сувенир, даже на голубе, слишком громко ворковавшем на подоконнике. Друг на друга они не кричали. Их война велась молча, взглядами и едва уловимыми движениями. Когда их пальцы случайно соприкасались, обменивая паспортами на стойке регистрации в аэропорту, между ними проскакивала такая искра, что сотрудница аэропорта отшатнулась. В самолете их посадили рядом. Восемь часов полета стали для них новой, особой разновидностью ада. Они сидели в тесных креслах, их плечи почти соприкасались. От каждого движения, от каждого вздоха исходил запах друг друга, знакомый и сводящий с ума. Энид, делая вид, что потягивается, закинула руку на подголовник кресла Уэнсдей, и ее пальцы почти коснулись ее шеи. Брюнетка замерла, как окаменевшая, и просидела так все оставшееся время, не шелохнувшись, глядя в потолок пустым взглядом. Энид убрала руку лишь перед самой посадкой, с торжествующим и измученным вздохом. И вот, Нью-Йорк. Серый, шумный, пахнущий бензином и едой со всего света. После венецианской сказки он показался им грубым и резким, но в то же время - своим. Уэнсдей молча вдыхала его воздух, выйдя из такси у своей квартиры, с непроницаемым лицом. Энид, расплачиваясь с водителем, наблюдала за ней. Затем подошла, обняла сзади и поцеловала в ту самую, предательскую ямочку на щеке, которая появлялась только при улыбке. Сейчас ее не было.       — Ну что, моя готическая принцесса, — Прошептала она ей на ухо. — Вернулись домой. Скоро на работу. Готова к новым подвигам? — Уэнсдей не ответила, но ее тело на мгновение расслабилось в этом объятии. — Мы еще объездим весь мир, — Тихо добавила Синклер. — И в каждом городе будем спорить до хрипоты.       — Ты сведешь меня с ума, Синклер, — Наконец выдавила Уэнсдей, но в ее голосе не было злости. Была лишь усталая, почти счастливая обреченность.       — Это входит в мои обязанности жены, — Бодро парировала Энид и, щипнув ее за бок, побежала к дверям. Их квартира была точной копией них самих: темная дубовая мебель и готические витражи соседствовали с принесенными Энид яркими, цветастыми пледами и постерами с аниме. Уэнсдей, едва переступив порог, сбросила пальто на вешалку в виде скрюченной руки и направилась к телефону на старинном бюро.       — Я звонку Маре, — Бросила она через плечо. — Нужно узнать, не разорилось ли издательство за время моего отсутствия и не назначили ли главным редактором хомяка. — Энид, скидывая туфли, лишь ухмыльнулась. Мара была уникальным человеком. Молодая девушка с лицом аскета и умом стратега, она была единственным сотрудником, кто не боялся Уэнсдей Аддамс. Более того, она, казалось, понимала ее с полуслова, а иногда и предугадывала ее желания. Уэнсдей набрала номер, и ее поза сразу же сменилась на деловую. Она выпрямила спину, голос стал низким и собранным.       — Мара. Это Аддамс. Да, вернулись. Завтра будем на месте. Приготовь отчеты по продажам за последние две недели и все входящие по новому проекту Локи. Нет, кофе не нужен. Да. До завтра. — Она положила трубку и обернулась. Ее взгляд упал на Энид, которая, пригнувшись, пыталась достать из чемодана свой талисман - плюшевого волка с одним глазом.       — И убери этого уродца с глаз долой, — Добавила она уже своим обычным, ядовитым тоном. — Он меня гипнотизирует своим идиотизмом.       — Родной, не слушай ее, — Ласково проговорила Энид, прижимая игрушку к груди. — Она просто злая, потому что целую неделю не могла никого запугать.

***

На следующее утро они ехали в офис в полном молчании. Непримиримая война продолжилась и здесь: Энид надела обтягивающее платье-футляр нежно-сиреневого цвета и туфли на шпильке, от которых у нее ныли ноги уже в лифте. Уэнсдей же предстала в своем классическом виде: идеально скроенный черный костюм с юбкой чуть выше колена, белая блузка с жестким воротничком и жемчужными пуговицами, и туфли-лодочки на низком каблуке, которые делали ее походку бесшумной и смертоносной. Лифт открылся прямо в просторный холл с кирпичными стенами и высокими потолками. Воздух пах старым деревом, свежесваренным кофе и тревожным ожиданием. Когда Уэнсдей Аддамс вошла в холл, вместе с невестой, наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютеров. Десятки сотрудников замерли за своими мониторами, будто аисты в болоте. Уэнсдей не замедлила шаг. Ее каблуки отбивали четкую, неторопливую дробь по бетонному полу. Она шла, не глядя по сторонам, но каждый чувствовал на себе ее ледяной, сканирующий взгляд.       — Мисс Аддамс! Добро пожаловать назад! — Послышались робкие, вымученные голоса. Девушка лишь кивнула, не останавливаясь, и скрылась в дверях своего кабинета. За ней, словно яркий солнечный зайчик, проследовала Энид, бросившая на прощание общее:       — Всем привет! Как дела? — Дверь закрылась. По офису прошел коллективный выдох. Жизнь постепенно вернулась в свое тревожное русло. Кабинет Уэнсдей был просторным и минималистичным. Теперь в нем стоял новый, дубовый стол, снова заваленный стопками рукописей. Через несколько минут в кабинет вошла Мара. Она была такой же, как всегда: собранная, с идеальной гладкой прической и в безупречном строгом платье серого цвета. В руках она несла стопку папок.       — Доброе утро, Уэнс, Эни, — Произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом.       — Мара, — Кивнула Аддамс, уже погрузившись в просмотр почты на своем мониторе. — Отчеты. И что это за вопли из отдела маркетинга? У нас теперь бойня телят проходит? — Мара невозмутимо положила папки на стол.       — Это мистер Джейкобс пытается утвердить бюджет на рекламную кампанию новой серии вампирских романов. Он предлагает использовать инстаграм-блогеров. — Аддамс медленно подняла на нее взгляд. В кабинете похолодало на несколько градусов.       — Повтори, — Тихо сказала она. — Мне показалось, я услышала слово "инстаграм-блогеры" в контексте моего издательства. — Энид, устроившаяся в кресле напротив и листавшая глянцевый журнал, подавила хихиканье.       — Именно так, Уэнсдей, — Подтвердила Броуди, не моргнув глазом. — Он считает, что это привлечет молодежную аудиторию. — Брюнетка откинулась на спинку своего кресла из черной кожи. Она сложила пальцы домиком и уставилась на Мару.       — Мистер Джейкобс, — Начала она с ледяной вежливостью, — Видимо, уверен, что наша "молодежная аудитория" состоит исключительно из недоразвитых инфантилов, чей кругозор ограничен селфи и плоскими шутками. Пригласи его ко мне. Немедленно. — Мара кивнула и вышла. Энид не выдержала и рассмеялась.       — Бедный Джейкобс. Он еще не знает, что ты вернулась.       — Он узнает, — Без тени юмора ответила та, снова утыкаясь в монитор. — И, Синклер, займись, наконец, делом. Твой отдел тоже должен был подготовить синопсисы по новым проектам.       — Уже готово, босс, — Пропела Энид, доставая из своего ярко-розового портфеля аккуратную папочку. Она встала, подошла к столу и положила ее перед девушкой. Нагибаясь, она позволила своему декольте открыться чуть больше необходимого. Ее духи, цветочные и сладкие, окутали Уэнсдей облаком. Та не подняла глаз, но ее пальцы, лежавшие на клавиатуре - замерли.       — Отлично. Можешь идти.       — Как скажешь, — Сладким голосом ответила блондинка и, прежде чем уйти, провела пальцем по ее запястью. Уэнсдей дернулась, как от ожога, и наконец посмотрела на нее. В глазах вспыхнули знакомые молнии - ярость, желание, безумие. Энид вышла из кабинета с чувством глубокого удовлетворения. Рабочий день продолжился в том же духе. Аддамс, как истинный капитан тонущего корабля, металла гром и молнии по всему издательству. Она вызывала к себе сотрудников одного за другим, и каждый выходил от нее бледным, потным, но с четким пониманием задач на год вперед. Ее язвительность достигла невиданных высот. Она разносила в пух и прах дизайнеров за слишком "веселую" обложку, редакторов за пропущенные опечатки и даже уборщицу за слишком резко пахнущее моющее средство. Энид же парила по офису, как добрая фея, раздавая комплименты, шоколадки и исподтишка подливая масла в огонь. Зайдя в кабинет Уэнсдей с очередной папкой, она "нечаянно" задела рукой ее плечо, обнаженное из-под блузки.       — Ой, извини! — Воскликнула девушка, делая глаза круглыми от невинности. Уэнсдей вздрогнула и обернулась. Ее взгляд был готов испепелить.       — Синклер, если ты еще раз "случайно" прикоснешься ко мне, я пришпилю твою руку к столу этим степлером.       — Но он же не острый, — Парировала девушка, сияя.       — Для твоей кожи сойдет, — Процедила Аддамс и снова уткнулась в бумаги. Во время обеденного перерыва Энид устроила небольшой пикник у себя в кабинете, пригласив Йоко и Дивину, которые зашли проведать подруг. Они уселись на диван, доставая фрукты, сыр и бутылку вина. Уэнсдей, проходя мимо с лицом, как после битвы при Ватерлоо, остановилась в дверях.       — Что это? — Холодно поинтересовалась она. — Фестиваль безвкусицы и непрофессионализма в рабочее время?       — Обеденный перерыв, Уилла! — Весело позвала ее девушка. — Присоединяйся! Яблочко? — Она протянула ей ярко-красное яблоко, демонстративно облизнув губы. — Уэнсдей посмотрела на яблоко, потом на губы, и ее собственные губы сжались в тонкую ниточку.       — У меня есть работа. В отличие от некоторых. — И она развернулась, чтобы уйти, но ее взгляд на секунду зацепился за обнаженную щиколотку Энид, выглядывавшую из-под платья. Она ушла, громко хлопнув дверью.       — На взводе? — Многозначительно спросила Йоко.       — О, да, — С блаженной улыбкой ответила Энид. — Это прекрасно. Ближе к концу дня Уэнсдей вызвала Энид к себе для согласования итогов. Они остались в кабинете одни. За окном уже темнело, и огни Нью-Йорка начинали зажигаться. Брюнетка сидела за своим столом, освещенная холодным светом настольной лампы. Она выглядела уставшей, но непобежденной.       — Итак, по проекту Локи все более-менее ясно, — Подводя итог, сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Но тебе нужно додавить редактуру по второй главе. Там до сих пор сквозит оптимизм, а это недопустимо.       — Есть, капитан, — Игриво ответила девушка, развалившись в кресле напротив. Она сняла туфли и поджала под себя ноги. Ее сиреневое платье задралось, открывая колени. — Все будет мрачно и безнадежно. Как ты любишь. — Брюнетка ничего не ответила. Она смотрела на нее через стол. Длинный день, напряжение, неделя воздержания - все это смешалось в один клубок в ее груди. Кабинет Уэнсдей погрузился в тягучее, густое молчание, нарушаемое лишь тихим гулом кондиционера и отдаленным гудком такси с улицы. Воздух был наэлектризован до предела, будто перед грозой. Взгляд, темный и непроницаемый, как гладь ночного озера, был прикован к Энид. Но это была не просто концентрация. Это был взгляд хищницы, оценивающей добычу, которая сама напросилась в лапы. В нем читалась ярость, измождение от долгого воздержания и та аддамсовская ярость, которая не позволяла ей проиграть. Синклер почувствовала этот взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. По ее спине пробежала волна мурашек, а между ног возникло знакомое, навязчивое тепло. Она безумно хотела ее. Каждую ночь она засыпала с образом Уэнсдей под ней, с воспоминанием о ее стонах, о ее абсолютной капитуляции в Венеции. Но сейчас это желание было приправлено азартом. Она должна была победить. Доказать, что ее воля ничуть не слабее. Она томно потянулась, заставив сиреневое платье опасно съехать вверх, обнажив еще пару сантиметров бедра. Ее голос, когда она заговорила, был нарочито легким и деловым, насмешкой над тем напряжением, что висело в воздухе.       — По второй главе я внесу правки завтра к обеду. Мне нужно еще раз переговорить с автором насчет мотивации антагониста. Он у него пока что чересчур... Симпатичный. — Аддамс не ответила сразу. Она медленно перевела взгляд с ее ног на лицо. Пальцы, лежавшие на столе, сжались в белые от напряжения кулаки, но голос, когда она наконец заговорил, был ледяным и ровным.       — Его мотивация - абсолютный нигилизм и отрицание всякой надежды. В этом его прелесть. Сделайте его еще неприятнее. Читатель должен испытывать физическое отвращение к его поступкам, а не тайное сочувствие.       — Как скажешь, босс, — Со сладкой улыбкой ответила Энид, демонстративно облизнув губы. Она видела, как зрачки Уэнсдей сузились, как ее челюсть напряглась. Это было попадание. Прямое. — Тогда я, пожалуй, пойду. У меня еще совещание с отделом дизайна по обложке для новой серии YA-романов. Она поднялась, делая вид, что поправляет платье, и снова позволила ткани опасно прилечь к телу, подчеркивая каждую линию. Она знала, что Уэнсдей ненавидит этот жанр - "Young Adult" с его неизбежным оптимизмом и любовными треугольниками. Это был еще один мелкая укол. Аддамс тоже поднялась. Она обошла стол, и Энид почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она пахла кофе, холодным металлом и едва уловимым, знакомым ароматом духов - чем-то темным, как дым и кедр. Этот запах сводил с ума.       — YA-романы, — Произнесла девушка, остановившись в сантиметре от нее. — Напоминаю, что наше издательство называется "Воронья тень", а не "Радужный пони". Убедись, что на обложке нет розовых единорогов и поцелуев под дождем. — Ее рука поднялась, и Синклер замерла, ожидая прикосновения, вызова, чего угодно. Но пальцы Уэнсдей лишь поправили воображаемую пылинку на ее плече. Легкое, мимолетное прикосновение. От этого едва уловимого касания у девушки похолодело в животе, а между ног все стало влажным и горячим мгновенно. Она едва сдержала стон.       — Е-единорогов не будет, — С трудом выдавила она, чувствуя, как дрожат ее колени. — Обещаю. — Уэнсдей уловила эту дрожь. На ее губах появилась та самая, ядовитая, торжествующая полуулыбка.       — Отлично. Тогда мы закончили на сегодня. — Они собрали вещи и вышли из кабинета. По пути к лифту Аддамс шла ровной, уверенной походкой, но блондинка, шедшая чуть сзади, видела, как напряжена ее спина, как белы пальцы, сжимающие ручку портфеля. Она тоже страдала. Она тоже была на грани. Но гордость была крепче стали. В лифте они стояли молча, глядя на цифры, меняющиеся на табло. Энид "случайно" уронила ключ-карту от офиса. Нагибаясь, она позволила своему декольте открыться, зная, что Уэнсдей смотрит сверху вниз. Она услышала ее резкий, короткий вдох. Когда девушка поднялась, ее щеки горели, а в черных омутах бушевала настоящая буря. Но та лишь нажала кнопку "Закрыть", когда лифт попытался открыться на одном из этажей. Такси до дома было новой пыткой. Они сидели на заднем сиденье, их бедра почти соприкасались от каждого поворота. Энид сделала вид, что смотрит в окно, но все ее существо было сосредоточено на точке соприкосновения. Она чувствовала тепло ее тела через слои ткани, ощущала каждое движение. И вот, на резком повороте она "потеряла равновесие" и упала плечом на плечо брюнетки. Та вздрогнула, как от удара током, и отшатнулась к двери.       — Извини, милая, — Прошептала Синклер, томно выпрямляясь. — Водитель лихой попался.       — Ничего, — Сквозь зубы ответила Уэнсдей, глядя в свое окно. Но Энид увидела, как она сжала руки на коленях так сильно, что костяшки вновь побелели.

***

Эта немая битва растянулась на недели. Месяц воздержания превратился в полтора, а затем приблизился ко второму. Это стало их новой нормальностью - вечное состояние войны на грани взрыва. Уэнсдей на работе превратилась в настоящую Мегеру. Ее язвительность достигла космических масштабов. Она могла сходу, не глядя, указать редактору на пропущенную запятую на странице 273, а затем уничтожить его же презентацию на тридцати слайдах одним ядовитым замечанием. Бухгалтеры трепетали при одном ее имени. Однажды она устроила разнос целому отделу маркетинга за использование шрифта Comic Sans в черновике рекламной листовки, обвинив их в "моральном и эстетическом разложении, несовместимом с жизнью в цивилизованном обществе". Энид, в свою очередь, стала воплощением доброты и света, что только сильнее бесило Уэнсдей. Она приносила в офис домашнее печенье, утешала расплаканных стажеров после разносов босса и организовывала "вечера релаксации" с ароматерапией прямо у себя в кабинете. Но каждый ее жест был тщательно продуманной провокацией. Она заходила к Уэнсдей с отчетами, наклонялась над столом так, что духи окутывали облаком, и ее грудь была в сантиметре от лица. Она "случайно" касалась ее руки, передавая документы, и каждый раз Аддамс вздрагивала, как ошпаренная, а на шее проступал предательский румянец. Йоко и Дивина стали постоянными зрителями этого театра военных действий. Они приходили к Энид в кабинет на ланч, усаживались на диван и смотрели, как Уэнсдей металась по офису, сея хаос и панику.       — Опять? — Как-то раз спросила Йоко, кивая в сторону кабинета босса, откуда доносился ледяной, ясный голос, разносящий в клочья какого-то неудачливого дизайнера.       — С утра, — С блаженной улыбкой ответила Энид, разливая им травяной чай. — Не поделился вовремя макетом. Получил двадцать минут монолога о деградации современного визуального искусства. Я думала, он заплачет.       — Бедняга, — Покачала головой Дивина, но глаза ее смеялись. — А ты как? Держишься?       — О, да, — Синклер томно потянулась, закинув руки за голову. Ее блузка задралась, обнажая плоский живот и полоску нижнего белья. — Я - скала. Я - утес в бушующем море ее скверного характера. Хотя... — Она понизила голос, — Вчера вечером было тяжело. Она принимала ванну, а я "забыла" полотенце. Пришлось зайти в ванную... — Йоко и Дивина замерли, затаив дыхание.       — И?!       — И она просто сидела там, вся такая мокрая и прекрасная, смотрела на меня таким взглядом... Будто планировала, где закопать мое тело. Сказала: "Полагаю, даже твой ограниченный ум способен запомнить, где лежат полотенца, Синклер. Или тебе требуется схема?" Но я видела, как она покраснела. До кончиков ушей. — Дивина фыркнула.       — Вы обе совсем сумасшедшие. Это жесть какая-то. Целый месяц уже почти!       — Восемь недель, — С гордостью поправила ее Энид. — И я не сдамся. Я заставлю ее сломаться первой. Я заставлю ее умолять.

***

Провокации продолжались и за пределами дома и офиса. На официальном ужине с партнерами, крупными книгораспространителями, Энид играла роль идеальной, обаятельной жены успешного издателя. Она была в облегающем платье глубокого изумрудного цвета, которое заставляло мужчин за столом терять нить разговора. В какой-то момент, обсуждая контракты, она "случайно" опустила руку под стол и положила ладонь на колено Уэнсдей. Та замерла на полуслове, ее голос на секунду сорвался. Затем она холодно завершила фразу, но ухо, обращенное к Энид, было ярко-алым. Блондинка провела пальцем по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы под дорогой тканью костюма напряглись, как струна. Она убрала руку лишь тогда, когда Уэнсдей, под предлогом, что ей жарко, расстегнула верхнюю пуговицу блузки дрожащими пальцами. На следующей неделе был прием в мэрии в честь местных бизнес-лидеров. Здесь уже Уэнсдей отвечала ударом на удар. Она была в своем коронном черном бархатном платье с высоким воротником, которое делало ее похожей на молодую вдову викторианской эпохи. Строгой, недоступной и смертельно соблазнительной. Когда к Энид подошел какой-то слишком навязчивый чиновник и попытался взять ее под локоть, Уэнсдей появилась рядом как тень. Не говоря ни слова, она просто взяла руку девушки и прижала к своему боку. Ее пальцы сжали ее запястье с такой силой, что было почти больно, а взгляд, брошенный на чиновника, заставил того отшатнуться и пробормотать извинения. Весь вечер она не отпускала руку, и каждый раз, когда Энид пыталась высвободиться, ее пальцы сжимались еще сильнее. Это было заявление. Прикосновение было ее, и только ее. Это молчаливое обладание сводило Энид с ума больше, чем любая ласка. Дома их жизнь превратилась в поле изощреннейших психологических пыток. Они жили в одном пространстве, дышали одним воздухом, спали в одной постели, но между ними выросла невидимая стена из принципов и упрямства. Утро начиналось с ритуала. Энид выходила из душа завернутой в полотенце, которое всегда было чуть меньше, чем нужно. Она медленно, нарочито не спеша, проходила через всю спальню к своему гардеробу, позволяя полотенцу съезжать, обнажая линию бедер, ямочки на пояснице. Уэнсдей в это время могла делать что угодно - пить кофе у окна, просматривать утреннюю почту на планшете, - но Синклер знала, что она смотрит. Она чувствовала ее взгляд на своей спине, тяжелый и горячий. Вечером Уэнсдей отвечала ей тем же. Она готовилась ко сну с театральной медлительностью. Снимала украшения, расчесывала волосы длинными, плавными движениями. Затем она снимала блузку. Она делала это не быстро, а с такой чувственностью, будто снимала не одежду, а кожу. Она поворачивалась спиной к Энид, демонстрируя идеальную линию позвоночника, уходящую под узкие кружевные лямки ее ночной сорочки. Она замирала у зеркала, будто размышляя о чем-то, а ее пальцы слегка касались собственной кожи у ключиц, как бы случайно. Энид в такие моменты закусывала губу до крови, чтобы не застонать, и бешено колотила кулаком по матрасу с другой стороны кровати, вне поля зрения Уэнсдей. Ночью была самая настоящая битва. Они ложились спать, сохраняя дистанцию. Но во сне их тела искали друг друга. Энид просыпалась от того, что ее нога была закинута на бедра Уэнсдей. Та не отталкивала ее, но блондинка чувствовала, что она не спит и лежит неподвижно, как камень, всем телом сопротивляясь этому прикосновению. Как-то раз Синклер проснулась от странного ощущения. Рука Уэнсдей была положена на ее грудь. Лежала так спокойно, будто это было самое обычное дело. Сердце заколотилось. Она не шевелилась, боясь спугнуть этот момент. Но затем Аддамс тоже проснулась. Они замерли, обе бодрствующие, обе осознающие эту ситуацию. Энид почувствовала, как ладонь на ее груди слегка сжалась, пальцы впились в ткань сорочки... А затем Уэнсдей резко отдернула руку, перевернулась на другой бок и демонстративно натянула одеяло на себя. Энид слышала, как учащенно бьется ее сердце. Она улыбнулась в темноте. Это была еще одна маленькая победа. Они изобретали все новые способы мучить друг друга. Энид "забывала" свое самое соблазнительное нижние белье в ванной, на самом видном месте. Уэнсдей "случайно" пользовалась ее гелем для душа с самым раздражающим, цветочным ароматом, и потом весь день ходила, пахнущая ей, сводя Энид с ума. Как-то, во время редкого совместного похода в супермаркет, Энид, выбирая фрукты, наклонилась над тележкой. Уэнсдей стояла сзади. И тогда Синклер, томно выпрямляясь, откровенно потянулась, выгнув спину и приподнявшись на носочках, так что ее джинсы смертельно обтянули ее ягодицы. Она знала, что Уэнсдей смотрит. Она слышала, как та резко выдохнула. Обернувшись, она увидела, что девушка сжимает ручку тележки так сильно, что пластик трещит. Ее взгляд был устремлен на нее, темный и голодный, как бездна.       — Что-то не так? — Невинно спросила Энид.       — Ты каблуком чуть не раздавила банан, — Срывающимся голосом ответила Уэнсдей и резко толкнула тележку вперед. Йоко и Дивина, продолжавшие навещать их, только качали головами.       — Вы понимаете, что это уже не смешно, а немного пугающе? — Как-то заявила Дивина, наблюдая, как Уэнсдей тремя фразами довела нового курьера до слез, потому что он перепутал пакет с рукописями.       — Это гениально, — С упоением возразила Энид. — Видишь, как она сжимает кулаки? Видишь, как у нее дергается глаз? Она на пределе. Совсем чуть-чуть осталось.       — А ты? — Пристально посмотрела на нее Танака. — Ты-то как? Энид вздохнула. Ее бравада на мгновение исчезла.       — Я каждую ночь вижу ее во сне. И просыпаюсь вся мокрая. Буквально. Мне кажется, если она сейчас просто посмотрит на меня определенным образом, я кончу на месте. Но я не сдамся. Я не могу. Это вопрос принципа. — Принцип. Это слово витало в воздухе их дома. Оно было их и боевым кличем, и тюремным заключением. Воздержание длилось уже одиннадцать недель. Напряжение достигло такого накала, что, казалось, воздух вот-вот вспыхнет от одной искры. Уэнсдей срывалась на всех подряд. Ее крики в офисе стали легендой. Люди боялись заходить к ней без крайней необходимости. Она могла словесно наброситься на сотрудника за неправильно подобранное слово в письме или за слишком громкое дыхание. Ее черный юмор стал еще мрачнее и острее. Энид иногда ловила на себе ее взгляд - он был таким же голодным и яростным, как в тот вечер в Венеции. Энид держалась. Она стала еще солнечнее, еще доброжелательнее. Она улыбалась до боли в скулах, шутила, раздавала комплименты. Но по ночам она плакала в подушку от желания и фрустрации. Она мастурбировала в душе, тихо, чтобы не услышали, представляя себе руки Уэнсдей, ее губы, ее голос. Но это не приносило облегчения. Только усиливало голод. Они достигли точки, где любое прикосновение было подобно удару тока. Один раз в офисе, Энид, передавая папку, коснулась пальцами тыльной стороны ладони Уэнсдей. Та дернулась, как от ожога, и уронила свою любимую перьевую ручку. Девушки замерли, глядя на нее. Затем Аддамс, не говоря ни слова, резко развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Энид знала, что она пошла в туалет, чтобы прийти в себя. Она улыбнулась. Это была еще одна крошечная трещина в ее броне. Игра стала их единственным способом общения. Они почти не разговаривали на обычные темы. Только о работе, только колкостями, только взглядами, полными невысказанного. Они ели молча, читали молча, существовали рядом в постоянном, мучительном ожидании. И обе знали, что когда это наконец случится, когда одна из них сломается, это будет не просто секс. Это будет землетрясение. Извержение вулкана, который копил свою силу два долгих, мучительных месяца. Им обоим понадобится не просто выходной. Им понадобится неделя, чтобы прийти в себя. Но никто не сдавался. Гордость, упрямство, азарт - все это держало их на плаву. Они парили над пропастью собственного желания, балансируя на лезвии ножа, и каждая из них была уверена, что последней упадет именно другая. Они ждали. Ждали срыва. Ждали крика, мольбы, признания поражения. И эта томительная, сладостная пытка растягивалась, становясь их новой, извращенной нормой жизни.

***

Прошло уже одиннадцать недель. Семьдесят восемь дней. Энид вела скрытый счет в блокноте на телефоне, рядом со списком самых изощренных провокаций. Утро начиналось с душа. Вернее, с двух отдельных водных процедур, ставших актами психологической войны. Энид, закончив первой, вышла, завернувшись в полотенце, и направилась к своей гардеробной. Дверь в ванную была приоткрыта, и оттуда доносился ровный шум воды. Затем шум изменился. Стал более... Целенаправленным. Энид замерла, прислушиваясь. Вой воды почти, но не полностью, заглушал сдавленный, прерывистый стон. Знакомый. Тот самый, от которого у Синклер перехватывало дыхание. Она улыбнулась, прислонившись к косяку двери.       — Уже так плохо, дорогая? — Прокричала она так, чтобы ее было слышно. — Неужто одной ручки недостаточно? — Вода тут же выключилась. Наступила гробовая тишина, более красноречивая, чем любой ответ. Через мгновение дверь распахнулась, и появилась Уэнсдей. Ее черные волосы были мокрыми и прилипли к щекам, а на смуглой коже горел румянец бешенства и фрустрации. Она была завернута в банный халат, завязанный так туго, будто это смирительная рубашка.       — Твое неуместное любопытство граничит с вульгарностью, Синклер, — Прошипела она, проходя мимо. От нее пахло ее же гелем с ароматом кедра и сандала, но блондинка уловила под ним знакомый, терпкий запах ее возбуждения. — Лучше бы проверила, не забыла ли ты нанести дезодорант. Сегодня предстоит много бегать от моих замечаний.       — О, я уверена, ты найдешь, к чему придраться, — Сладко ответила Энид, провожая ее взглядом. — Даже если я представлю идеальный макет. Просто потому, что тебе нужно выпустить пар. Или... Что-то еще. — Уэнсдей обернулась. Взгляд был отточенным, как бритва.       — Ты играешь с огнем, Энид.       — А ты - с водой, милая. И, судя по звукам, не слишком успешно. — Аддамс резко развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью. Энид глубоко вздохнула. Ее собственная рука потянулась между ног, к тому влажному теплу, что разгоралось там с новой силой. Она с силой убрала ее. "Нет. Не сейчас. Не сдаваться". День 79-й. Вечер. Уэнсдей принимала ванну. Энид, делая вид, что ищет крем для лица, зашла к ней. Девушка лежала в воде, покрытой пеной, ее руки лежали на бортиках, пальцы судорожно сжимали кафель. Глаза были закрыты, но веки подрагивали. Энид увидела, как под прозрачной водой, скрытая пеной, двигается ее рука. Ритмично. Отчаянно. Энид взяла тюбик с кремом и, проходя мимо, "случайно" задела локтем бутылку с шампунем. Та с грохотом упала на кафельный пол. Брюнетка вздрогнула и открыла глаза. Ее взгляд был мутным, полным невысказанной потребности.       — Ты совершенно невыносима, — Выдохнула она, но в ее голосе не было силы, только хриплое отчаяние.       — Прости, дорогая, — С фальшивым сожалением сказала Энид. — Я такая неуклюжая, когда возбуждена. А от одного твоего вида... — Она намеренно облизнула губы и вышла, оставив дверь открытой. Через час, за ужином, Уэнсдей нанесла ответный удар.       — Твой суп пересолен, — Холодно заметила она, отодвигая тарелку. — Твои кулинарные способности явно деградируют вместе с когнитивными функциями. Или, может быть, твои пальцы так дрожат от нетерпения, что ты не можешь удержать солонку? — Энид наклонила голову.       — Может, просто у меня вкус притупился. Я ведь целый день думаю о чем-то другом. О ком-то другом.       — Поразительно. Я думала, в твоей голове одна большая пустота, в которой застревает чей-то популярный мем.       — О, нет, дорогая. Там очень тесно, — Энид томно потянулась через стол, позволяя вырезу блузки открыть соблазнительный вид. — И очень, очень жарко. — Брюнетка встала из-за стола, не закончив есть.       — Я пойду работать. Постарайся не шуметь, милая. День 80-й. Офис. Четверг. Йоко и Дивина, как всегда, устроились на диванчике в кабинете Энид. Через открытую дверь доносился ледяной, ровный голос Уэнсдей. Она разбирала по косточкам презентацию отдела продаж.       — ...И это вы называете аналитикой? — Голос был тихим, а оттого еще более опасным. — Мне кажется, мой семилетний кузен, который коллекционирует глазные яблоки лягушек, мог бы предложить более глубокий анализ рынка. Это не отчет. Это крик о помощи, написанный крипом. — Раздались сдавленные всхлипывания. Похоже, плакала стажерка.       — Бедная девочка, — Покачала головой Дивина, поедая печенье, которое Энид испекла специально для таких случаев. — Она же второй день всего.       — Уэнс сегодня особенно не в духе, — Заметила Танака, с интересом наблюдая за происходящим. Энид хихикнула. Она видела, как у Уэнсдей дергается глаз, как она сжимает и разжимает пальцы за спиной. Она была на грани. Настоящей грани.       — Ладно, девочки, пора идти успокаивать мою разъяренную жену, — С театральным вздохом заявила Энид и поднялась. — Иначе она кого-нибудь прикончит, и нам придется вызывать уборщицу. — Она вышла в коридор и направилась к кабинету девушки. Дверь была открыта. Стажерка, вся в слезах, выбежала, прикрывая лицо руками. Брюнетка стояла у окна, спиной к двери, ее плечи были напряжены до предела.       — Уилла? — Мягко позвала та, заходя внутрь. Девушка обернулась. В ее глазах бушевала настоящая буря. Гнев, фрустрация, невыносимое желание - все смешалось в одном темном вихре.       — Что тебе нужно? — Ее голос сорвался на хрипоту. — Пришла насладиться зрелищем?       — Пришла помочь, — Тихо сказала Энид. Она подошла к ней, осторожно взяла ее за руку. Такая простая, такая невинная ласка после стольких недель лишений заставила Уэнсдей вздрогнуть. — Пойдем. — Она повела ее, не сопротивляющуюся, из кабинета, по коридору, мимо ошеломленных сотрудников, прямо в ее же кабинет. Энид закрыла дверь на ключ, щелкнув замком. — Сядь, — Мягко приказала она. — Аддамс, словно во сне, опустилась в свое кресло. Энид подошла к ней сзади, положила руки ей на плечи. Они были твердыми, как камень. Она начала массировать их, чувствуя, как под пальцами клубятся узлы напряжения. — Ты вся зажата, дорогая, — Прошептала она ей на ухо. — Нужно расслабиться. — Она наклонилась и поцеловала ее в щеку. Легко, почти нежно. Ее губы коснулись горячей кожи. Уэнсдей замерла, ее дыхание перехватило. Затем она обмякла в кресле, ее голова откинулась назад. Она закрыла глаза, и по ее лицу пробежала судорога облегчения. Две долгих минуты Энид просто гладила ровную спину, чувствуя, как та постепенно, миллиметр за миллиметром, расслабляется под ее прикосновениями. Наконец, Уэнсдей открыла глаза. Буря в них утихла, сменившись усталой ясностью. Она пришла в себя. И тогда Синклер нанесла свой удар. Она наклонилась еще ближе, так что ее губы почти касались уха, и голос стал низким, соблазняющим, полным фальшивого сочувствия. — Знаешь, а ведь ты и правда очень взвинчена в последнее время. Прямо ходячая бомба. — Она провела рукой по шее, чувствуя, как под кожей забился пульс. — Мне кажется, тебе просто нужен хороший, жесткий трах. Чтобы выпустила весь этот пар. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Я бы с удовольствием взяла тебя прямо сейчас, вот на этом столе. Развернула бы к окну, подняла бы эту строгую юбки и вошла в тебя сзади, глубоко и медленно. Чтобы ты перестала так злиться и срываться на всех. Чтобы ты наконец вспомнила, кто заставляет тебя терять контроль на самом деле. — Она почувствовала, как Уэнсдей резко вдохнула. Ее тело снова напряглось, но на сей раз - от животного, всепоглощающего желания. Ее пальцы впились в ручки кресла. Горло сжалось. Энид видела, как по ее шее пробежали мурашки. Она была на пике. Еще одно слово, еще одно прикосновение - и она бы сломалась. Но Уэнсдей Аддамс не была бы собой, если бы сдалась. Она медленно, с нечеловеческим усилием воли, подняла голову и посмотрела на Энид. В ее глазах снова горел огонь, но на сей раз - ледяной, собранный.       — Твое предложение, — Произнесла она ровным, мертвенным голосом, — Настолько же примитивно и пошло, насколько и твой вкус в литературе. Если я и нуждаюсь в "трахе", как ты это так вульгарно называешь, то точно не в таком, который предлагаешь ты. Тебе не хватило бы ни умения, ни выдержки. А теперь - я пойду. У меня работа. — Энид отшатнулась, словно от пощечины. Но внутри у нее все ликовало. Она видела, как дрожат ее веки, как влажны ее глаза. Это была победа. Временная, но победа.       — Как скажешь, босс, — С дразнящей улыбкой ответила она, наблюдая как грозная фигура невесты покидает кабинет. День 81-й. Пятница. Уэнсдей отыгралась. Она назначила Энид на самое скучное и бессмысленное задание - сверку бухгалтерских отчетов за последние три года. Весь день блондинка просидела в архиве, в пыли и духоте, в окружении папок с цифрами. Уэнсдей "забыла" предупредить ее, что кондиционер в архиве не работает. Вечером, когда Энид, уставшая и злая, вернулась домой, Аддамс встретила ее на кухне. Она стояла у плиты и что-то помешивала в кастрюле. На ней был только тот самый черный шелковый халат, который сводил Энид с ума, и... Ничего больше. Ее босые ноги выглядывали из-под пол, а разрез сбоку открывал длинную линию бедра.       — Ужин почти готов, — Сказала она, не оборачиваясь. Голос был спокоен, но блондинка видела, как напряжены мышцы ее спины под тонкой тканью.       — Что ты готовишь? — С подозрением спросила Энид, чувствуя, как ее ярость тает под напором проснувшегося желания.       — Рагу. По рецепту моей бабушки. Она добавляла туда специальные травы... Успокаивающие нервы, — Аддамс обернулась. В руке у нее был черный, отполированный до блеска черпак. Она медленно, с непередаваемой чувственностью, облизала его с обеих сторон. — И обостряющие... Другие чувства. — Энид замерла, прикованная к месту. Она смотрела на ее губы, на движение языка, и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание.       — Я... Я пойду приму душ, — Срывающимся голосом выдохнула она и бегом бросилась прочь. Из ванной до Уэнсдей донеслись приглушенные, яростные звуки. Она улыбнулась своей ядовитой улыбкой и снова принялась помешивать рагу. День 82-й. Суббота. Выходной. Они провели его в молчаливом противостоянии. Уэнсдей читала книгу о средневековых пытках в гостиной, демонстративно восхищаясь особенно изощренными методами. Энид устроила йога-сессию прямо перед ней, в самых откровенных шортах и топике, принимая позы, которые граничили с порнографией.       — Твоя "собака мордой вниз" больше похожа на "испуганного хомяка в ловушке", — Заметила Уэнсдей, не отрываясь от книги.       — Зато гибкая, — Парировала Энид, изгибаясь в немыслимом мостике. — Могу языком до пятки достать. Хочешь проверить? — Уэнсдей просто перелистнула страницу с таким видом, будто это было самое скучное предложение в мире. Вечером они смотрели фильм. Научную фантастику. В одной из сцен герои оказались в ловушке в тесном отсеке корабля. Энид "случайно" положила ногу на колено брюнетки. Та не отреагировала. Тогда Синклер начала медленно, почти незаметно, водить носком по ее ноге. Она чувствовала, как та замирает, как перехватывает ее дыхание.       — Если ты не уберешь свою конечность, — Тихо, но четко произнесла Аддамс, глядя на экран, — Я отрежу ее и отправлю твоим родителям в качестве подарка на нашу будущую годовщину свадьбы. — Голубоглазая убрала ногу, но улыбка не сходила с ее лица. Она слышала, как бьется ее сердце. Это было попадание. Очередное. День 83-й. Воскресенье. Они поехали на фермерский рынок. Яркое солнце, толпа. Идеальное место для пыток. Энид надела самое невинное белое платье в горошек, которое на солнце становилось почти прозрачным. Уэнсдей была в своем обычном черном костюме и выглядела как демон, забредший на пикник. У прилавка с сырами продавец, молодой парень с растрепанными волосами, явно заигрывал с Энид.       — Этот козьий просто божественен, попробуйте! — Он протянул ей кусочек на зубочистке. Синклер томно взяла его, облизнула, причмокнула.       — И правда, восхитительно. — В этот момент Уэнсдей подошла сзади. Она не сказала ни слова. Просто положила руку Энид на талию и впилась пальцами в ее бок так, что та взвизгнула. Затем она взяла тот самый сыр, отломила кусок, сунула его продавцу в руку.       — Мы подумаем, — Ледяным тоном сказала она и увела невесту прочь.       — Ревнуешь? — Спросила девушка, едва сдерживая смех.       — Меня тошнит от его некомпетентности. Этот сыр явно неправильно выдержан. От него несет отчаянием и плохими решениями. — Но рука все еще не отпускала талию. А блондинка не убирала ее до самого конца их прогулки. День 84-й. Понедельник. Новая неделя. Новая битва. Энид, придя на работу, обнаружила на своем столе маленькую черную коробочку. В ней лежал изящный серебряный кулон в виде замочной скважины. К нему прилагалась записка, написанная знакомым острым почерком: "Чтобы ты наконец нашла ключ к чему-то стоящему. Например, к своему вкусу". Энид расхохоталась. Это было гениально. Она надела кулон и не снимала весь день, чувствуя его холодок на своей коже. Каждый раз, заходя к Уэнсдей с отчетом, она дотрагивалась до него пальцами, и видела, как темный взгляд скользит по нему, по ее шее, задерживаясь на секунду дольше необходимого. В ответ она вечером, перед сном, надела самое откровенное белье - ажурное, сиреневое, почти невесомое. И, проходя мимо Уэнсдей, которая читала в кресле, "уронила" книгу. Нагибаясь, чтобы поднять ее, она позволила халату распахнуться, открывая все "прелести" своего ночного наряда. Она услышала, как книга упала на пол. Обернувшись, она увидела, что Уэнсдей уронила свою. Она сидела, застывшая, смотря на нее распахнутыми, темными глазами. Ее губы были приоткрыты. В горле застрял какой-то звук. Энид медленно поднялась, подошла к ней, взяла ее книгу и протянула ей. Их пальцы соприкоснулись. Искра. Настоящая, физическая искра от статического электричества, но она почувствовалась как удар.       — Спокойной ночи, дорогая, — Промурлыкала Синклер. — Сладких снов. Обо мне. — Она ушла в спальню, оставив Уэнсдей сидеть в кресле с книгой на коленях, не в силах пошевелиться. И так день за днем. Их жизнь превратилась в изощренный танец, где каждое движение, каждое слово было вызовом, уколом, попыткой сорвать банк. Они изводили друг друга, доводя до белого каления, но ни на йоту не приближаясь к развязке. Они обе знали, что финал близок. Что-то должно было случиться. И когда это случится, ничто не сможет остановить ту бурю, что они копили все эти долгие, мучительные, сладостные недели. День 85-й. Воздух в спальне был густым и неподвижным, словно выдох, застрявший между ними. Энид лежала на кровати, опираясь на локти, ее сиреневое белье на фоне черных шелковых простыней выглядело вызывающе ярким пятном. Она наблюдала, как Уэнсдей, стоя у гардероба, с обычной, почти церемониальной медлительностью выбирала одежду. Каждое движение ее было отточенным, лишенным суеты, но блондинка видела мельчайшие детали: как напряглась ее спина, когда взгляд скользнул по отражению Энид в полированной поверхности шкафа; как пальцы, перебирая вешалки, задержались на секунду дольше на грубой ткани рабочего костюма, будто ища в ней опоры.       — Ты сегодня особенно молчалива, милая, — Нарушила тишину Синклер, томно потягиваясь. Шелк зашелестел под ней. — Что-то случилось? Или просто не можешь прийти в себя после вчерашнего "зрелища"? — Брюнетка не обернулась. Она сняла с вешалки идеально отутюженную черную блузу.       — Я размышляла о природе мимикрии в животном мире, — Ее голос был ровным, академичным. — Некоторые виды используют яркую, кричащую окраску, чтобы предупредить хищников о своей ядовитости. Другие - чтобы привлечь партнера для спаривания. Интересно, к какой категории относишься ты. Ко второй, я полагаю, учитывая твою вопиющую беззащитность. — Энид фыркнула, переводя разговор.       — Мне кажется, тебе пора сменить тактику. Твои колкости становятся предсказуемыми. Почти как твой гардероб. — Теперь Уэнсдей обернулась. В руках она держала тонкий кожаный ремень. Она медленно пропустила его между пальцев, чувствуя текстуру кожи.       — Предсказуемость - признак порядка. В то время как твои попытки провокации хаотичны и бессмысленны, как метание экскрементов приматом в клетке. — Она сделала паузу, ее взгляд упал на ремень, затем медленно поднялся на девушку. — Хотя... Даже у приматов иногда проскальзывает проблеск осознанности. Они точно знают, куда целиться. — Энид почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Она приподнялась на кровати.       — Это угроза?       — Констатация факта, — Брюнетка повернулась к зеркалу и начала застегивать блузу. — Приготовь отчет по вчерашним продажам к десяти. И, Энид? — Она бросила взгляд на нее через отражение. — Надень что-нибудь... Менее отвлекающее. Мне нужна твоя концентрация на цифрах, а не на попытках соблазнить меня своей жалкой мимикрией. — Она вышла из спальни, оставив девушку одну с бушующим смешением ярости и возбуждения. Игра продолжалась. День 86-й. Йоко и Дивина снова были в кабинете Энид, образуя своего рода "клуб поддержки" в этой супружеской войне. На этот раз темой обсуждения стал предстоящий корпоративный выезд на природу в конце недели.       — Так значит, будет пляж? — С надеждой спросила Дивина, доедая очередное печенье с предсказанием "Твоя настойчивость будет вознаграждена", которое Энид пекла с особым садистским усердием.       — Озеро Горемык, если быть точной, — Поправила ее Йоко, листая программу мероприятия. — Говорят, вода там ледяная даже в августе. И дно каменистое. Весело.       — Идеально, — Внезапно раздался холодный голос в дверях. Все вздрогнули. Уэнсдей стояла на пороге, опираясь о косяк. Она была в своем обычном черном костюме, словно готовясь на похороны, а не на пикник. — Высокий риск переохлаждения и открытых ран. Это отфильтрует слабых и нытиков. — Ее взгляд упал на Энид. — Ты, я смотрю, уже готовишься. Новый оттенок розового? Напоминает цвет внутренностей свежевыпотрошенной рыбы. — Синклер посмотрела на свой ноготь. Он был нежно-розовым.       — Это называется "пыльный розовый", дорогая. Тебе бы не помешало немного изучить цвета в жизни. Хотя бы в виде синяка под глазом. — Уэнсдей тонко улыбнулась.       — Мечтай, Синклер. Мечтай. Кстати, о твоих мечтах. Твой отчет. Он полон ошибок. Встречаемся в моем кабинете через пять минут. Принеси свою ручку. Я продиктую тебе список исправлений. Долго и нудно. — Она развернулась и ушла. Йоко и Дивина переглянулись.       — Боже, — Выдохнула Дивина. — Вы двое... Это как смотреть на то, как два прекрасных спортивных автомобиля несутся навстречу друг другу на полной скорости. Одновременно ужасающе и чертовски сексуально. — Энид с мрачным видом взяла блокнот и самую дешевую, противную шариковую ручку, какую смогла найти.       — Она просто заводится. Ждет, когда я сделаю первый шаг. Настоящий первый шаг.       — По-моему, ты уже сделала их несколько сотен, — Заметила Йоко.       — Нет, — Покачала головой Энид, направляясь к двери. — Все это были только разминка. День 87-й. Она решила поднять ставки. Кардинально. Уэнсдей задерживалась на совещании с инвесторами. Энид, сославшись на мигрень, ушла с работы раньше. Она приняла долгий, пенящийся душ, используя все свои самые дорогие средства с ароматом ванили и пралине. Затем она натерла все тело шелковистым лосьоном, чтобы кожа сияла и пахла соблазнительно. Она распустила волосы и не надела абсолютно ничего. Ни белья, ни халата. Ничего. Она устроилась в гостиной на широком кожаном диване, позади которого на полке стояли мрачные реликвии семьи Аддамс - череп, несколько засушенных ящериц в колбах. Она взяла книгу - какой-то легкий роман с яркой обложкой и сделала вид, что читает. Солнечный свет, падающий из высокого окна, мягко освещал ее обнаженное тело, делая его еще более уязвимым и в то же время дерзким. Она ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый скрип лифта в шахте, каждый шаг в коридоре заставлял ее вздрагивать. Она представляла себе ее лицо. Гнев? Отвращение? Или то, на что она надеялась... Ключ повернулся в замке. Энид сделала глубокий вдох и приняла максимально небрежную и естественную позу, позволив книге чуть прикрыть грудь. Дверь открылась. Послышались шаги. Они замерли на пороге гостиной. Тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Энид медленно подняла глаза, стараясь выглядеть удивленной.       — О, ты уже вернулась? — Ее голос прозвучал чуть хрипло. — А я... Я просто отдыхала от одежды. Душный день. — Брюнетка стояла, не двигаясь. Портфель висел у нее на согнутой руке. Ее лицо было маской из чистого, незамутненного шока. Но не того шока, который приводит в ярость. Это был шок ошеломления. Ее глаза, обычно такие острые и всевидящие, скользили по Энид, по ее обнаженным плечам, изгибу талии, длинным ногам, беспомощно застыв, не в силах оторваться. Девушка увидела, как ее горло содрогнулось от сглатывания. Как ее пальцы сжали ручку портфеля так, что костяшки побелели. Прошла вечность. Уэнсдей, казалось, забыла, как дышать. Она просто смотрела, впитывая картину, которую Энид выставила напоказ. И затем маска вернулась на место. Но она была треснутой. Голос, когда она заговорила, был низким, сдавленным, чужим.       — Я... Вижу. — Еще одно свинцовое молчание. — Это... Новый способ провокации? — Она сделала шаг вперед, потом еще один, будто движимая неведомой силой. — Обнажить себя, как... Как дешевый товар на рынке?       — Я же сказала, отдыхаю, — Парировала Энид, чувствуя, как возбуждение поднимается в ней пузырьками шампанского. Она видела ее растерянность. Видела. — В своем доме я могу позволить себе немного... Свободы. — Аддамс остановилась в паре шагов от дивана. Ее взгляд наконец соскользнул с тела на ее лицо. В глазах бушевала война. Гнев боролся с любопытством.       — Твое понятие свободы граничит с вульгарным эксгибиционизмом, — Выдавила она наконец. Но в голосе не было прежней силы. Он дрожал. Слабый, едва уловимый, но дрожал.       — Тебе не нравится то, что ты видишь? — Тихо спросила девушка, позволяя книге опуститься еще чуть ниже. — Уэнсдей резко отвернулась, будто ее ударили. Она прошла к мини-бару, взяла графин с темной жидкостью и налила себе полный стакан. Рука ее заметно дрожала. — Dannazione, dannazione, dannazione! — Пронеслось в мыслях брюнетки, но она вовремя опомнилась.       — Меня не интересуют дешевые зрелища, — Произнесла она спиной к ней. — Оденься. Или я вылью на тебя ледяную воду. Для твоего же блага. Чтобы привести тебя в чувство. — Но она не двигалась, чтобы сделать это. Просто стояла, оперевшись о барную стойку, и пила свою жидкость большими глотками, стараясь не обернуться. Масли путались и слюна обильно выделялась, заставляя сглатывать все чаще. Энид улыбнулась про себя, медленно поднялась и, не скрывая своей наготы, прошла мимо нее в спальню, чувствуя на себе горячий, испепеляющий взгляд в спину. Это была не победа. Это был прорыв. День 88-й. Ответный удар был молниеносным и жестоким. Уэнсдей вызвала Энид к себе в кабинет якобы для обсуждения проекта. Войдя, блондинка обнаружила, что там находится Грэг Гил, их новый привлекательный консультант по IT. Уэнсдей сидела за своим столом, сложив руки домиком, с ледяным, деловым выражением лица.       — А, Энид, — Произнесла она, словно между ними ничего не произошло. — Мистер Гил как раз рассказывал мне о новых методах защиты данных. Очень увлекательно. Особенно та часть, где он описывал, как можно полностью очистить систему от ненужного, навязчивого мусора. — Грэг, польщенный вниманием начальницы, улыбнулся.       — Да, это действительно мощный инструмент. Удаляет все следы активности без возможности восстановления.       — Идеально, — Не моргнув глазом, сказала Уэнсдей. Ее взгляд скользнул по Энид. — Некоторые активности действительно требуют безвозвратного удаления. Чтобы ни у кого не возникло соблазна... Копаться в прошлом. — Она заставила блондинку просидеть весь час, слушая, как Грэг, явно заигрывая с Уэнсдей, сыплет техническими терминами. Аддамс кивала, задавала умные вопросы, временами позволяя себе тонкую, почти светскую улыбку, от которой у Грэга заходился разум. Синклер сидела, сжимая кулаки под столом, чувствуя, как яд ревности и злости разливается по ее венам. Она видела, как девушка наслаждается каждым ее страданием. Когда Грэг наконец ушел, брюнетка подняла на нее взгляд.       — Что? Ты выглядишь расстроенной. Не понравилась лекция? Мне показалось, ты обожаешь, когда кто-то демонстрирует свою... Компетентность. — Энид встала, облокотившись руками о стол.       — Играешь в опасные игры, Аддамс.       — Я не играю, — Холодно парировала та. — Я собираю информацию. И, надо сказать, мистер Гил оказался весьма... Информативен. Во всех смыслах. — Энид вышла из кабинета, хлопнув дверью так, что с полки слетела одна из ее жутких статуэток. Война продолжалась. День 89-й. Пятница. День выезда на природу. Озеро Горемык и вправду оказалось мрачным и холодным. Вода была темной, почти черной, и отражала хмурое небо. Но это не остановило Энид. Она приехала в новом, откровенном бикини цвета фуксии с оборками. Оно было настолько крошечным, что больше походило на две яркие ниточки на ее загорелой коже. Уэнсдей появилась последней. И все ахнули. Она была в... Купальнике. Настоящем, черном, цельном купальнике. Но это было нечто. Он был из матового латекса или очень плотной ткани, имитирующей его, и облегал ее фигуру с убийственной точностью, подчеркивая каждую линию, каждый изгиб. Это был не купальник. Это была броня. Сексуальная, устрашающая, не оставляющая ни единого шанса. Рядом с ним яркое бикини Энид выглядело дешевой побрякушкой.       — Боже правый, — Прошептала Дивина, сидя рядом с Энид на пледе. — Да она просто... Апокалипсис в бикини. — Блондинка сглотнула. Она не могла отвести глаз. Уэнсдей, игнорируя общие взгляды, разложила свое черное полотенце в стороне от всех и уселась на него с видом римского императора, наблюдающего за гладиаторскими боями. Она надела огромные черные очки, скрывающие половину ее лица. Энид решила наступать. Она поднялась и, переваливаясь, прошлась до самой воды, зная, что каждое ее движение приковывает взгляд девушки за темными стеклами. Она окунула ногу в воду и громко вскрикнула:       — Ой, какая холодная! Уилла, дорогая, ты не ошиблась насчет переохлаждения! — Та не пошевелилась.       — Статистика редко ошибается, Синклер. В отличие от твоего вкуса в купальных костюмах.       — А тебе нравится мой? — Дразнила ее блондинка, поворачиваясь. — Я выбирала его с мыслью о тебе.       — Меня больше интересует твоя способность выдержать гипотермию, — Парировала Уэнсдей. — Судя по площади открытых поверхностей, у тебя есть шансы установить личный рекорд. — Но голубоглазая видела. Видела, как ее голова слегка наклонилась, изучая ее. Как губы сжались в тонкую полоску. Синклер не отступила. Она сделала вид, что ее совершенно не задели слова Уэнсдей, и с театральным вздохом вошла в воду. Ледяная волна обожгла кожу, заставив задрожать, но она продолжила, улыбаясь через силу.       — О, боже, это просто бодрит! — Крикнула она, брызгая водой. — Тебе стоит присоединиться, дорогая! Или ты боишься, что твой латекс треснет от холода? — Брюнетка медленно сняла очки. Ее глаза, черные и бездонные, уставились на блондинку, словно прицел.       — Мой "латекс", как ты это называешь, прошел испытания в куда более суровых условиях, чем это лужица. Но твоя настойчивость достойна похвалы. Напоминает насекомое, бьющееся о стекло лампы. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Жалко и безнадежно. — Аддамс-младшая почувствовала, как ее улыбка застывает. Она вышла из воды, дрожа от холода и ярости. Вода стекала с нее на песок, делая еще более уязвимой. Она направилась к своему полотенцу, проходя мимо Уэнсдей. И тут она ее увидела. Почти незаметную, но победоносную ухмылку в уголках губ. Это была не просто насмешка. Это был триумф. Аддамс видела ее дискомфорт, ее дрожь, ее поражение - и наслаждалась этим. Весь остаток дня прошел под знаком этой молчаливой победы. Она не подходила к воде, оставаясь на своем полотенце, как некий темный идол, в то время как Энид безуспешно пыталась согреться и вернуть себе уверенность, кутаясь в полотенце и притворяясь, что веселится с коллегами. День 90-й. Тишина в их квартире на следующее утро была звенящей. Энид проснулась с тяжелой головой и осадком на душе от вчерашнего унижения. Уэнсдей уже была на ногах. Синклер слышала, как на кухне звенит посуда - негромкий, размеренный, раздражающе совершенный звук. Она накинула шелковый халат и вышла из спальни. Уэнсдей стояла у плиты, помешивая что-то в небольшой черной кастрюльке. Запах был странным - горьковатым, с нотками полыни и чего-то металлического.       — Что это? — Хрипло спросила Энид. — Новый способ отравить меня без свидетелей? — Аддамс не обернулась.       — Имбирный чай с добавлением полыни и корня дягиля. Для укрепления иммунной системы после вчерашнего безрассудного купания. — Она налила дымящуюся жидкость в две одинаковые черные чашки. — Хотя, учитывая твою склонность к саморазрушению, возможно, я просто зря трачу ингредиенты. — Она повернулась и протянула одну чашку девушке. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах читалась какая-то... Озабоченность? Нет, скорее профессиональный интерес ученого, наблюдающего за подопытным кроликом. — Пей. Пока не остыло. — Блондинка с недоверием взяла чашку. Пар щипал нос. Она сделала маленький глоток. На вкус это было ужасно - горько, терпко, обжигающе.       — Фу! Это же просто гадость!       — Лекарство редко бывает вкусным, — Ответила Аддамс, делая свой глоток без единой гримасы. — Но оно эффективно. В отличие от твоих попыток привлечь мое внимание вчера. Это было клинически бесполезно. — Девушка хотела швырнуть чашку в нее, но остановилась. Внутри было странно тепло после этого отвратительного глотка. Дрожь, не покидавшая ее с озера, начала отступать.       — Почему? — Вдруг вырвалось у нее. — Почему ты это сделала? Привела этого... IT-шника, выставила меня дурой? — Уэнсдей поставила свою чашку на стол. Звук был четким, как удар гонга.       — Ты начала эту игру, обнажившись у меня на диване. Я просто подняла ставки. Ты решила действовать через вульгарную демонстрацию тела? Я ответила демонстрацией интеллектуального превосходства и социального доминирования. — Она посмотрела на Энид прямо. — Ты хочешь войны, Синклер? Уверена ли ты, что готова проиграть? — Энид сжала чашку в руках, чувствуя, как жар распространяется по ее груди.       — Это не война, — Прошептала она. — Это... Отношения.       — Отношения, — Уэнсдей произнесла это слово, как приговор. — Самый изощренный вид пытки. Где твой палач также является твоим единственным источником воды. — Она подошла ближе. Ее черные глаза сузились. — Ты жаждешь моей воды, Энид? Ты так отчаянно хочешь моего внимания, что готова замерзнуть насмерть ради него? — Они стояли друг против друга в нескольких сантиметрах. Воздух между ними снова сгустился, стал густым и тяжелым. Энид чувствовала исходящий от Уэнсдей жар, запах полыни на ее дыхании.       — Да, — Выдохнула Энид, не в силах солгать. — Черт возьми, да. — На лице Уэнсдей промелькнуло что-то неуловимое. Что-то похожее на голод.       — Тогда перестань биться о стекло. Оно не для того, чтобы тебя сдерживать. Оно для того, чтобы ты видела, что тебе недоступно. — Она развернулась и вышла из кухни, оставив невесту с чашкой горького чая и с новым, пугающим пониманием правил их игры. Она не просто злила ее. Она дразнила ее. Маня и отталкивая одновременно. И стекло, о которое билась Энид, было не равнодушием Уэнсдей. Это была ее собственная броня. День 91-й. Энид проснулась с решением. Если Уэнсдей видит в ней насекомое, бьющееся о стекло, она станет пауком. Не тем, кого прихлопнут, а тем, кто плетет паутину. Она провела утро, изучая расписание Уэнсдей и ее привычки с точностью стратега, готовящегося к осаде. Вечером она не стала надевать ничего вызывающего. Вместо этого она надела старый, потрепанный свитер своего отца и мягкие спортивные штаны. Она уселась в гостиной с книгой по средневековой истории - темой, которую Уэнсдей упоминала в разговоре с Грэгом. Она не пыталась привлечь внимание. Она имитировала его отсутствие. Уэнсдей вернулась поздно. Ее взгляд скользнул по Энид, задержался на свитере, на корешке книги. Ничего не было сказано. Но Синклер поймала мгновенную, почти микроскопическую паузу в ее движении, когда она снимала пальто. Минутная задержка. Признак распознавания. Они провели вечер в молчании. Энид читала, Уэнсдей писала что-то в своем блокноте криптографическим почерком. Но тишина была иной. Не пустой, а насыщенной. Как будто каждая страница, перевернутая Энид, была тихим шагом в паутине, которую она плела. День 92-й. Энид сменила тактику. Она начала готовить. Не изысканные блюда, а простую, домашнюю еду, пахнущую детством и комфортом. Печенье с шоколадной крошкой. Жареную курицу с картофельным пюре. Дом наполнился теплыми, уютными запахами, которые были полной противоположностью всему, что ассоциировалось с Уэнсдей. Аддамс игнорировала это. Она ела принесенную с собой еду - какую-то безвкусную на вид пасту из бобов и злаков - за своим рабочим столом. Но вечером, проходя мимо кухни, Энид заметила, что одно печенье исчезло с тарелки. Одно-единственное. Исчезло бесследно, как будто его и не было. Она представила, как Уэнсдей взяла его кончиками пальцев, откусила маленький кусочек с абсолютно бесстрастным лицом, а затем выбросила остаток в мусорное ведро с чувством выполненного долга. Или может, она его съела? Мысль о том, что Уэнсдей поддалась на такую банальную приманку, была одновременно смешной и волнующей. День 93-й. Уэнсдей нанесла ответный удар. Она сменила парфюм. Теперь от нее исходил аромат, который Энид не могла идентифицировать. Холодный, как пепел после пожара, с оттенком влажной земли и чего-то медного, металлического, как кровь. Этот запах был навязчивым. Он преследовал девушку по всему дому, проникал в ее одежду, в ее сны. Она пыталась перебить его своими духами - цветочными, сладкими. Но они просто смешивались, создавая странную, диссонирующую гармонию, которая сводила Энид с ума. День 94-й. Напряжение достигло точки кипения. Девяносто четыре дня без должной разрядки. Воздух в их квартире был густым, как сироп, и каждый взгляд, каждое случайное прикосновение било током. Энид проснулась с ощущением, что ее кожа слишком тесна для тела. Она повернулась на бок и увидела Уэнсдей. Та уже не спала и смотрела на нее. Не привычным холодным, аналитическим взглядом, а каким-то... Размытым, уязвимым. В ее темных глазах читалась усталость от этой игры и что-то еще, более теплое.       — Доброе утро, — Хрипло произнесла Уэнсдей. Ее голос был низким от сна.       — Утро было бы добрее, если бы ты меня поцеловала, — Парировала Энид, но без привычной колкости. Слишком уж ранима была она сама этим утром. Уэнсдей не ответила на это. Вместо этого она медленно протянула руку и провела тыльной стороной пальцев по щеке Энид. Прикосновение было до боли нежным.       — Энид, я... — Она запнулась, что было несвойственно ей. — Я должна извиниться. — Голубоглазая приподнялась на локте, смотря на нее с недоумением.       — За что? За то, что вчера сравнила мой новый лак с плесенью? Или за то, что назвала мою попытку погладить тебя по голове "актом непрошеного сентиментализма"? За колкости?       — За все, — Тихо сказала Уэнсдей. Она опустила глаза, разглядывая узор на простыне. — За всю ту грубость и колкости, что я позволяла себе в последнее время. Этот спор... Он давит на меня сильнее, чем я ожидала. — Энид смотрела на нее, на эту внезапную мягкость, и ее сердце сжалось. Она видела, как тяжело ей даются эти слова.       — Уилла, милая, ты же всегда такая, — Хихикнула она, но звук получился невеселым. — Колючая, язвительная, моя личная готическая герцогиня. Я бы не променяла это ни на что.       — Нет, — Уэнсдей подняла на нее взгляд, и в нем горела неподдельная серьезность. — Быть резкой с миром - это одно. Словесно "подкалывать" тебя, девушку, которую я люблю больше собственного дыхания, - это совсем другое. Это недостойно. И мне жаль. Искренне. — Она наклонилась и поцеловала Энид в щеку. Не страстно, не требовательно, а с бесконечной, почти робкой нежностью. Ее губы были теплыми и чуть дрожали. Синклер почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки, но на сей раз не от желания, а от этой хрупкой, непривычной уязвимости.       — Ничего, — Прошептала она, касаясь ее лица. — Все в порядке. Я знаю, ты не хотела меня ранить.       — Я никогда не хочу тебя ранить, — Поправила ее брюнетка. — Даже когда сама того не осознаю. Запомни это. — Она встала с кровати, и маска на мгновение вернулась на место. Но трещина была уже видна. И для обеих это было и больно, и сладко. Вечером того же дня Энид, воодушевленная утренним разговором, решила поднять ставки. Она надела самое короткое и тихое шелковое платье-сорочку и устроилась на диване с книгой, приняв максимально невинную позу. Уэнсдей, работая за своим бюро, раз за разом отрывала взгляд от бумаг. Ее пальцы постукивали по столу нервным, прерывистым ритмом. Наконец она не выдержала.       — Ты намеренно делаешь это? — Спросила она, не оборачиваясь.       — Делаю что? — Невинно спросила девушка, перелистывая страницу.       — Сидишь там. Дышишь. Существуешь. Это отвлекает.       — О, прости. Я могу уйти, если мешаю твоему священному процессу редактирования мрачных поэм о смерти.       — Нет. Оставайся. — Ответ прозвучал почти резко. — Просто... Перестань так громко дышать. — Энид улыбнулась про себя. Она знала, что ее дыхание было бесшумным. Это была еще одна маленькая победа. День 95-й. Игра приняла новый оборот. Если Уэнсдей стала мягче в своих словах, то ее невербальные реакции достигли пика. Энид могла просто пройти мимо нее на кухне, чтобы налить себе воды, и видела, как у той подрагивают пальцы, сжимающие кружку. Как ее взгляд, будто против воли, скользит по ногам, бедрам, останавливается на изгибе шеи. В офисе Энид решила провести эксперимент. Она подошла к столу Уэнсдей под предлогом подписать документы и, наклоняясь, позволила своим духам - сладким, цветочным - окутать ее. Она видела, как ноздри Уэнсдей дрогнули, вдыхая аромат. Как зрачки расширились на долю секунды. Как она сглотнула, и движение ее кадыка было почти болезненным.       — Здесь, кажется, — Прошептала блондинка, указывая на строку для подписи. Она стояла так близко, что их плечи почти соприкасались.       — Да. Я вижу, — Голос Аддамс был сдавленным. Она взяла ручку, и голубоглазая увидела, что та дрожит у нее в пальцах. Она расписалась с такой силой, что бумага чуть не порвалась.       — Спасибо, босс, — Сладко сказала Энид и, прежде чем уйти, легонько, почти случайно, провела пальцем по ее запястью. Брюнетка замерла. Затем медленно, с нечеловеческим усилием, подняла на нее взгляд. В омутах бушевала такая буря голода и ярости, что Энид чуть не отшатнулась.       — Не делай этого снова, — Тихо, но четко произнесла Аддамс. Каждое слово было отчеканено из льда и стали. — Или последствия будут... Непредсказуемы. — Синклер лишь кивнула и вышла, чувствуя, как коленки подкашиваются. Она достигла цели. Она видела эту боль, это желание. И это было одновременно пугающе и опьяняюще. День 96-й. Этот день стал днем ролевых игр. Уэнсдей, видимо, решила, что лучшая защита - это нападение. Она стала дразнить ее. Энид была не в духе. С утра пошел дождь, начались проблемы с интернетом, сорвалось важное онлайн-совещание. Она ходила по квартире хмурая, в растянутых спортивных штанах и старой футболке, с растрепанными волосами. Уэнсдей наблюдала за ней с тем самым, аналитическим интересом, который сводил с ума.       — Ты сегодня похожа на мокрого котенка, которого обидели, — Заметила девушка, отложив свою книгу.       — Спасибо, что заметила, — Буркнула Синклер, пытаясь заварить себе успокоительный чай.       — Нет, правда. Очень жалко и беспомощно. Просто кричишь о том, чтобы тебя приласкали. Или... — Уэнсдей сделала паузу для драматизма. — Наказали за плохое поведение. — Синклер обернулась к ней. Та сидела, поджав ноги, с едва уловимой ухмылкой на губах.       — Что ты имеешь в виду? — С подозрением спросила девушка.       — Ну, знаешь, — Уэнсдей развела руками. — Такой злой главный редактор... Сорвала совещание, ходит, всех заражает своим дурным настроением. Такого бы да хорошенько оттрахать. Чтобы забыла, как дурью маяться. Чтобы могла кричать лишь мое имя. — Энид застыла с чайным пакетиком в руке. Слова, произнесенные тем низким, уверенным голосом, ударили прямиком в самое нутро. Она почувствовала, как по всему телу пробежала волна жара, а между ног стало навязчиво тепло и влажно. Она представила это. Ее, пригвожденную к кровати, а над ней - Уэнсдей, властную, безжалостную, доводящую ее до исступления одним только голосом.       — Заткнись, — Слабо выдохнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки.       — Ой, — С притворным удивлением протянула брюнетка. — Penso di aver colpito il bersaglio. È un'ottima idea per te... Ti è piaciuto?       — Sei insopportabile.       — Это взаимно, моя дорогая Эни. Это взаимно. Весь день Уэнсдей продолжала подкалывать ее на эту тему. То предлагала "выпороть ее за не принесенный вовремя отчет", то спрашивала, не хочет ли она "почувствовать власть начальства на своей шкуре". Каждое слово было иглой, вонзающейся в самое чувствительное место. К вечеру Энид была на грани. Она готова была сдаться, упасть на колени и умолять ее прекратить это. Но гордость и азарт оказались сильнее. День 97-й. Они почти не разговаривали. Общение свелось к взглядам. Энид ловила на себе ее взгляд в течение дня и видела в нем все: и голод, и нежность, и досаду, и ту самую ярость, которая грозила вырваться наружу. Вечером Уэнсдей сама приготовила ужин. Что-то сложное, с редкими травами и темным мясом. Это был мирный жест. Они ели молча, но под столом нога Уэнсдей неожиданно нашла ее ногу и легонько прижалась к ней. Это не было страстным жестом. Это было знаком связи. Знаком "я здесь, я с тобой, несмотря ни на что". Энид ответила ей тем же. Они сидели так, доедая ужин, и это молчаливое прикосновение было красноречивее любых слов. Оно говорило о любви, которая была сильнее этого спора, сильнее этого напряжения. Оно было якорем в бушующем море их желания. Перед сном Уэнсдей, чистя зубы, поймала ее взгляд в зеркале ванной комнаты.       — Merda, — Тихо сказала она, и было непонятно, обращается ли она к ней или к себе самой.       — Tranquilla, mia signora italiana, — Так же тихо ответила Энид еле сдерживая ехидный смех. День 98-й. Физическое влечение стало почти телепатическим. Энид могла просто подумать о ней, и ее тело отзывалось всплеском желания. Она видела, как Уэнсдей читает на другом конце дивана, и знала, что та чувствует то же самое. По легкому румянцу на ее щеках, по тому, как она чуть быстрее перелистывает страницы. Они пошли прогуляться в парк. Осенний воздух был прохладным и свежим. Идя по аллее, их руки случайно соприкоснулись. Обе вздрогнули и отдернули их, как от огня. Затем Уэнсдей медленно, нарочито небрежно, снова протянула руку и взяла ее за пальцы. Не за руку полностью, а только за кончики пальцев. Так они и шли несколько минут - связанные этим хрупким, электризующим контактом. Люди, проходившие мимо, улыбались - милая парочка, держащаяся за руки. Они не знали, что этот невинный жест был для них актом невероятной близости и пыткой одновременно.       — Я не могу больше так, — Внезапно сказала Энид, останавливаясь.       — Так как? — Спросила Уэнсдей, не отпуская ее пальцев.       — Хотеть тебя вот так. Каждую секунду. Это сводит с ума. — Аддамс посмотрела на нее, и в глазах читалось полное понимание.       — Я знаю. Поверь, я знаю. Но ты сильная. Ты справишься. — Ирония ситуации была невероятной. Та, кто доводила ее до белого каления, теперь поддерживала ее. Энид рассмеялась - нервно, с надрывом.       — Это слишком.       — Sono d'accordo. — На ее губах появилась тень улыбки. День 99-й. Девяносто девять дней. Цифра висела в воздухе, звенящая и значимая. Они обе чувствовали вес этого числа. Завтра будет сотый день. Какой-то рубеж. Весь день они ходили по острию ножа. Взгляды были дольше, прикосновения - случайнее, но оттого еще более жгучими. В офисе, передавая папку, Энид задела ногтем ладонь девушки. Та задержала ее руку на секунду дольше необходимого, и большой палец провел по костяшкам - быстрый, тайный жест, который никто не видел. Вечером они молча сидели в гостиной. Уэнсдей писала, Энид смотрела какой-то сериал, но не видела его. Она чувствовала ее присутствие каждой клеточкой своего тела. Ей казалось, что она может буквально слышать, как бьется ее сердце. Внезапно Уэнсдей отложила блокнот и подошла к ней. Она встала перед ней, заслонив телевизор.       — Встань, — Тихо сказала она. Энид послушалась, не в силах ослушаться этого тона. Аддамс обняла ее. Не страстно, не порывисто, а крепко, уткнувшись лицом ей в плечо. Энид почувствовала, как напряжены ее мышцы, как она дрожит.       — Ох, Синклер, — Прошептала Уэнсдей ей в ухо. Голос ее был сдавленным, хриплым. — Сдайся. Сдайся и я подарю тебе то, чего ты так желаешь. — Блондинка обняла ее в ответ, впиваясь пальцами в спину. Она чувствовала тепло тела через тонкую ткань рубашки, биение ее сердца. Они стояли так, две половинки одного целого, измученные желанием, но не готовые сдаться.       — Я не сдамся, — Выдохнула Энид. — Я выиграю этот дурацкий спор. — Аддамс отстранилась, посмотрела на нее. В глазах стояли слезы. Слезы напряжения, усталости и безумной любви.       — Я знаю, — Сказала она. — Поэтому я и люблю тебя. — Она повернулась и ушла в спальню, оставив Энид стоять посреди гостиной с бьющимся, как птица в клетке, сердцем. Завтра будет сотый день. И она не знала, выдержит ли его. День 100-й. Сотый день начался не с нежности и не с извинений. Он начался так, как и должен был - с вызова. Солнце едва пробивалось сквозь тяжелые шторы в спальне, когда Энид открыла глаза и тут же наткнулась на пристальный, темный взгляд Уэнсдей. Та уже бодрствовала, лежа на боку и опираясь на локоть, словно изучая редкий, сложный экспонат.       — Сто, — Произнесла Аддамс голосом, густым от сна, но уже заточенным, как лезвие. Ни приветствия, ни хорошего утра. Просто констатация факта, брошенная на пол, как перчатка. Блондинка потянулась, нарочито медленно, позволяя майке задраться и обнажить полоску кожи на животе. Она знала, что Уэнсдей следит за каждым движением.       — Ммм... Ты тоже считала? Утро добрым не бывает, Аддамс. Особенно сегодня. — Ее голос прозвучал хрипло, но в нем звенела сталь.       — Напротив, я предвкушаю его с особым сладострастием, — Парировала брюнетка, не отвечая на вопрос. Ее глаза скользнули по обнаженной коже, и Энид почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Это был не взгляд любовника - это был взгляд хищника, оценивающего добычу, которую он вот-вот сорвет с крючка после долгой, изнурительной борьбы. За завтраком продолжилась та же игра. Энид намазывала масло на тост, и ее движения были нарочито плавными, чувственными. Уэнсдей пила свой черный кофе, и когда Синклер, проходя мимо, "случайно" задела ее плечо, пальцы девушки так крепко сжали кружку, что костяшки побелели. Но ни слова упрека. Только тихий, ровный выдох и взгляд, полный такого немого обещания, что у Энид перехватило дыхание. Одевались они молча, каждая в своем углу гардеробной. Воздух был густым и тяжелым, как перед грозой. Блондинка надела облегающее платье нежно-розового цвета - вызов ее мрачной готической половине. Уэнсдей - свой безупречный черный костюм с острыми плечами, доспехи для последней битвы. Их взгляды встретились в полном зеркале: розовое облако и ночная гроза. Ни одна не улыбнулась. Они просто смотрели друг на друга, и этого взгляда было достаточно, чтобы понять: сегодня все закончится.

***

Дорога до офиса прошла в гнетущей тишине. Они не включали музыку, не разговаривали. Каждая была погружена в свои мысли, в свое жгучее, невыносимое ожидание. Энид смотрела на профиль Уэнсдей, на ее тонкие пальцы, постукивающие по рулю, и чувствовала, как желание сводит ей живот судорогой. Офис встретил их не утренней тишиной, а хаосом. В холле суетились люди, громко разговаривали мужчины в строгих костюмах с безупречно каменными лицами.       — Проверка, — Односложно бросила Аддамс, и по ее сжатым челюстям Энид поняла, что это не было запланировано. Сотый день решил испытать их на прочность по максимуму. Это был ад. Ад из бумаг, отчетов, бесконечных вопросов и придирок ревизоров. Уэнсдей заперлась у себя в кабинете, отбиваясь от атаки аудиторов. Энид была на передовой: ее завалили требованием старых документов, счетов, актов сверок. Они не пересекались часами. Они даже не виделись. Но Энид чувствовала ее. Чувствовала ее ярость, ее холодную, собранную злость, которая излучалась сквозь стены, как радиация. Обе они не устали физически. Нет. Их заряжала адреналиновая ярость. Каждая неувязка, каждый глупый вопрос проверяющего - это была еще одна капля в чашу их терпения, которая и так переполнялась. Они были отрешенны от всех вокруг. Весь мир сузился до этого офиса, до этого кошмарного дня и до друг друга - единственного человека, кто понимал, какое безумие творилось внутри. Энид, распечатывая очередной файл, представляла, как душит кого-нибудь из ревизоров своим проводом от наушников. Уэнсдей, отвечая на очередной вопрос, смотрела на аудитора таким ледяным взглядом, что тот невольно отступал на шаг. Они были двумя бурями, запертыми в одном сосуде, и готовыми вот-вот разорвать его изнутри. Им не хватило дня. Работа затянулась далеко за полночь. Когда последний ревизор, кивнув с каменным лицом, наконец удалился, в офисе воцарилась мертвая, звенящая тишина. Энид вышла из своего кабинета. Она чувствовала себя выжатой, но не уставшей. Ее тело вибрировало от напряжения, от невысказанных слов и невыплеснутой ярости. Она подошла к кабинету Уэнсдей. Дверь была приоткрыта. Аддамс сидела за своим столом, откинувшись в кожаном кресле. Она не двигалась, глядя в потолок. Ее идеальный костюм был слегка помят, одна прядь черных волос выбилась из безупречной прически. Она была прекрасна в своем крахе. Прекрасна и опасна. Энид вошла, без стука. Звук ее каблуков, щелкающих по паркету, казался невероятно громким в этой тишине. Уэнсдей медленно перевела на нее взгляд. В глазах не было ни усталости, ни облегчения. Только та же мгла голода и выжженная, абсолютная ярость. Ярость на проверку, на этот день, на эту игру и на себя за то, что все еще держится.       — Закрыто? — Тихо спросила Энид. Ее голос звучал хрипло. Уэнсдей кивнула, почти неразличимо.       — Они ушли. Можно сдохнуть. — Блондинка молча подошла к большому дивану у стены, темно-бордовому, кожаному. Она села. Не легла, а именно села, выпрямив спину, положив руки на колени. Она смотрела на Уэнсдей. Ждала. Обе знали. Спор висел между ними, как тонкая, натянутая до предела паутина. Одна ниточка - и он порвется. Навсегда. Победителей в этой игре не будет. Будет только капитуляция обеих. Уэнсдей с некоторой театральной медлительностью начала собирать вещи. Она закрыла папки, задвинула ящик стола, положила ручку в пенал. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Она тянула время. Давала им обеим последние секунды перед обрывом. Тишину разорвал низкий, хриплый голос Энид.       — Ты знаешь, о чем я думала весь этот дурацкий день? — Она не ждала ответа. — Я думала о том, как ты завела меня в тупик в коридоре. Помнишь? Сказала, что мой новый парфюм пахнет грехом, достойным особого наказания. — Уэнсдей замерла с портфелем в руках. Она не оборачивалась.       — Я помню, — Ее голос был глухим.       — И я думала, — Продолжила Синклер, голос стал шепотом, густым и соблазнительным, как мед. — Я думала, что ты права. Что я совершила сегодня тысячу грехов. Нахамила тому лысому ревизору мысленно. Пожелала ему сгореть в аду. Мечтала разорвать все эти бумаги и бросить их тебе в лицо, чтобы ты наконец посмотрела на меня, а не на них. — Аддамс медленно обернулась. Ее глаза горели в полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой. В них не было ничего, кроме тьмы и желания.       — Это все? — Голос был обволакивающим и опасным. — Детские грешки. Я сегодня мысленно придумала тебе казнь за каждый твой вздох. За то, как ты дышала там, за дверью. Я слышала каждый твой вздох. И представляла, как заставляю тебя дышать чаще. Как ты дышишь для меня. — Синклер сглотнула. Ее сердце колотилось где-то в горле.       — Может, хватит представлять? — Выдохнула она. Это не было вопросом. Это было предложением. Капитуляцией. Признанием поражения, которое тут же стало общей победой. Аддамс бросила портфель на пол. Он громко шлепнулся о паркет.       — Да. Хватит. — Они не двинулись с места. Они просто смотрели друг на друга через кабинет, заряженные вековым напряжением. Воздух трещал от невысказанного. Их глаза пылали - у Энид голубым огнем ярости и страсти, у Уэнсдей - черным пламенем абсолютной, всепоглощающей одержимости. Это был их сотый день. Их финишная черта. Их обрыв. И они прыгнули в него вместе. После той тишины, что повисла в кабинете, звук вибрации телефона Уэнсдей прозвучал как выстрел. Она не отводила взгляда от Энид, горящего темной, неумолимой жаждой, пока ее пальцы на ощупь находили телефон в кармане пиджака. Она поднесла его к уху, не моргнув глазом. Ее голос, когда она заговорила, был низким, хриплым и абсолютно лишенным всяких эмоций. Он был гладким, как черный обсидиан, и холодным, как сталь.       — Мара, — Произнесла она, и это прозвучало не как обращение, а как констатация факта. Пауза, во время которой она слушала что-то с другой стороны, ее взгляд все это время приковывал Синклер, сканируя каждую ее черту, каждую трепетную жилку на ее шее. — Ничего не говори. Завтра нас не будет. Ни меня, ни Синклер. — В трубке что-то затараторило - удивленный, возможно, даже протестующий голос. Уэнсдей перебила его, ее голос не повысился ни на децибел, но в нем появилась стальная, не терпящая возражений твердость. — Нет. Никаких вопросов. Никаких писем. Никаких звонков. Если здание не будет поглощено тектоническим разломом, не беспокоить. Это не обсуждается. — Она не сказала "пока". Она просто убрала телефон от уха и нажала кнопку завершения разговора, не глядя на экран. Звук отключения прозвучал особенно громко. Затем она бросила телефон на кожаный диван, где он глухо шлепнулся и замер. Энид наблюдала за этим, и ее дыхание стало прерывистым. В этом звонке, в этой ледяной, абсолютной уверенности не было ни капли сомнения, ни тени просьбы. Это был ультиматум миру. Приговор. И пока телефон замирал на диване, Энид осознала всю глубину этого. Не просто выходной. Не просто передышка. Это была капитуляция. Окончательная и бесповоротная. Она видела, как напряглись челюсти девушки, как темные зрачки расширились, поглощая весь свет в комнате, оставляя лишь бездонную тьму голода. Она видела, как пальцы брюнетки, только что державшие телефон, слегка дрогнули, прежде чем сжаться в кулаки, единственная выдача адреналина, прорвавшего ее железный контроль. И Энид поняла. Поняла всем телом, каждой клеткой, вздрагивающей в предвкушении. Они не просто не придут на работу. Они не выйдут из квартиры. Они не вылезут из спальни, с ее простыней, которая уже пахла ими обеими - пудрой, дорогим мылом, потом и электричеством невысказанного желания. Два дня. Сорок восемь часов. Целая вечность, которую они себе подарили. И этого не хватит. Этого никогда не могло хватить. Их плоть, их животная, первобытная страсть, которую они так старательно сковывали целых сто дней в костюмы, в слова, в взгляды исподтишка, теперь сорвалась с цепи. Они не просто займутся сексом. Они будут пожирать друг друга. Они будут искушать. Они будут впиваться зубами в кожу, оставляя синяки и следы, которые будут заживать неделями, как тайные знаки их перемирия. Они будут мять друг друга о матрас, о ковер, о холодное стекло душевой кабины, задыхаясь и рыча от ярости и наслаждения. Они будут пить друг с друга пот и слезы, и каждый сдавленный стон будет звучать как победа и как капитуляция одновременно. Они не будут спать. Они будут падать в изнеможении на пять минут, чтобы потом снова впиться друг в друга, как голодные звери, нашедшие наконец добычу. Они не будут есть - они будут питаться друг другом. Весь накопленный гнев, вся ярость, все напряжение этих ста дней выльется в это - в жгучую, всепоглощающую, разрушительную и созидательную физическую связь. И глядя сейчас на Аддамс, которая медленно, как пантера, начала двигаться к ней через кабинет, Энид знала - они обе это знали. Что эти два дня изменят все. Сотрут все границы. Уничтожат последние остатки этой глупой игры. Они не вылезут из постели. Они даже не вспомнят, как она выглядит. Они будут помнить только тепло кожи, вкус пота на губах, хватку пальцев, впивающихся в бедра, и хриплый, надтреснутый шепот своего имени в полной темноте. Уэнсдей остановилась перед ней, заслонив свет от лампы. Ее тень накрыла Энид целиком.       — Идем, — Сказала она, и это было не предложение. Это был приказ. Приговор. Начало их конца. Или начала чего-то совсем нового. Энид, не говоря ни слова, поднялась и позволила ей взять себя за руку. Ее пальцы обожгли кожу. Дорога домой обещала быть самой долгой и самой короткой в ее жизни. Такси было ледяным склепом, движущимся сквозь огни ночного города. Воздух внутри пах дезинфекцией и чужими духами, но этот запах уже сдавливало, вытесняло густое, раскаленное поле напряжения, развернувшееся между ними на заднем сиденье. Они сидели не касаясь друг друга. Между ними оставался сантиметр пространства - пропасть и магнитное поле одновременно. Энид смотрела в окно, но видела лишь размытые отражения огней и смутный силуэт Уэнсдей в темном стекле. Ее собственное дыхание казалось ей невероятно громким, свистящим между сжатых зубов. Она сглотнула, и звук глотания прозвучал как выстрел. Аддамс сидела неподвижно, выпрямив спину, ее руки лежали на коленях, пальцы сжаты в тугие, идеально ровные кулаки. Но Синклер видела - видела краем глаза, как сухожилия на ее запястьях напряглись, как кожа на костяшках пальцев побелела от силы хватки. Она дышала медленно и глубоко, но каждый вдох был контролируемым усилием, грудная клетка поднималась и опускалась с мерной, почти машинной точностью, которая лишь подчеркивала бурю под поверхностью. Они не смотрели друг на друга. Это было слишком опасно. Один взгляд - и контроль рухнет здесь и сейчас, на этом потном кожзаме чужого автомобиля. Таксист, усталый мужчина в кепке, бросил на них беглый взгляд в зеркало заднего вида. Его взгляд скользнул по замершей, как изваяние, Уэнсдей и по Энид, которая отчаянно пыталась выглядеть расслабленной, облокотившись на дверь. Но он, должно быть, почувствовал это - густую, плотную тишину, наэлектризованную невысказанным. Он резко отвел глаза и прибавил музыку - дешевый, бодрый техно-бит, который стал жалким, нелепым саундтреком к их приватному апокалипсису. Машина резко затормозила на светофоре, и по инерции плечо блондинки на долю секунды коснулось плеча девушки. Касание длилось меньше мгновения. Просто столкновение двух слоев ткани - платья Энид и тонкого черного шелка блузки Уэнсдей. Эффект был сокрушительным. Синклер отпрянула как от ожога, вжавшись в свою дверь, ее сердце заколотилось где-то в горле. Она сжала зубы, чтобы не издать звук - стон или вздох. Брюнетка не отдернулась. Она замерла еще неподвижнее, если это было возможно. Но Энид увидела, как ее кулаки на коленях сжались еще сильнее, так что костяшки побелели мертвенной белизной. Медленно, с видимым усилием, она повернула голову и посмотрела на голубоглазую. Это не был взгляд. Это было поглощение. Ее глаза, черные и бездонные, были полны такой голой, такой неистовой жажды, что у Синклер перехватило дыхание. В них не было обещания. Был приговор. В них было все, что они сдержат эти двадцать минут пути, чтобы обрушить потом, за закрытой дверью, без свидетелей. Она смотрела на Энид, и ее взгляд скользил по лицу, останавливался на полуоткрытых губах, на трепетавшей яремной впадине, на груди, тяжело вздымавшейся под пиджаком. Это был взгляд хищника, видящего свою добычу уже пойманной. Энид почувствовала, как по ее спине пробежала судорога. Жар разлился по низу живота, стало душно, нечем дышать. Она инстинктивно провела языком по пересохшим губам. Глаза Уэнсдей сузились, следя за этим мелким движением. Ее собственные губы, пухлые и бледные, приоткрылись, чтобы сделать короткий, резкий вдох. Они больше не отводили взгляд. Связь была установлена. Тиски сжались. Музыка превратилась в далекий, назойливый шум. Мир за окном перестал существовать. Они просто смотрели друг на друга, сжигая последние остатки самообладания в этом молчаливом поединке. Грудь блондинки вздымалась часто и прерывисто. Ритм дыхания Уэнсдей, раньше такой идеальный, сбился, стал глубже, с едва слышным хрипом на вдохе. Они ехали так еще десять вечностей. Не двигаясь. Не говоря ни слова. Просто глядя, пока воздух между ними не стал густым и сладким от невысказанного желания, от ярости ожидания, от абсолютной, всепоглощающей необходимости прикоснуться друг к другу. Когда такси наконец замерло у подъезда, Уэнсдей вышла первой, резко, почти вырвав дверь. Она не стала ждать и не оглянулась. Она знала - Энид последует за ней. Она всегда следовала. Синклер вышла на дрожащих ногах, судорожно сунув водителю купюру, даже не глядя на сдачу. Она смотрела только на спину жены, уже входящей в подъезд, - на ее прямые плечи, на жесткую линию спины, на белые пальцы, сжимающие ключи. Дверь такси захлопнулась, увозя с собой последний намек на внешний мир. Начиналось их затворничество. Их голодный, яростный танец, ради которого они выдержали эти последние, самые невыносимые двадцать минут пути.