Il diario di Enid

***

Охранники, безликие громилы в темной униформе, грубо подняли Энид с колен и потащили к стулу. Ее руки, уже заломленные за спину, с еще большей силой притянули к холодной металлической спинке, и один из мужчин туго обмотал запястья толстым пластиковым хомутом, затянув его до побеления кожи. Боль пронзила ее руки, но Энид лишь стиснула зубы, не издав ни звука. Ее взгляд, полный ненависти, был прикован к Мэй. Та наблюдала за процессом с довольным, томным выражением лица, словно созерцала произведение искусства. Она медленно обошла стул, ее пальцы скользнули по плечу Энид, заставив ту вздрогнуть от омерзительного прикосновения.       — Тише, тише, мой дикий зверек, — Прошептала Мэй, ее губы изогнулись в сладострастной улыбке. — Сохраняй энергию. Она тебе еще пригодится. Или нет. — Она остановилась перед девушкой, заложив руки за спину, и принялась ее разглядывать, как экспонат. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка? Нет, не в том, что ты связалась с Аддамс. А в том, что ты поверила, будто она - твоя крепость. Твоя стена. Твой ледяной щит. — Мэй наклонилась так, что ее губы почти касались уха Энид. Ее дыхание было теплым и пахло дорогим кофе и мятой. — Она прибежит за тобой, — Выдохнула она почти с любовью. — О, да. Она уже мчится. Сейчас ее маленький, сломанный мозг лихорадочно просчитывает все возможности. Она задействует все свои жалкие связи, будет звонить своим жутким родственникам, умолять о помощи своих призрачных друзей. Она сделает все, чтобы найти тебя. И знаешь что? У нее получится. — Мэй выпрямилась, и ее глаза заблестели от предвкушения. — Она найдет это место. Она ворвется сюда, вся в гневе и ярости, с тем своим обезумевшим взглядом. Со своей "подмогой". Она будет думать, что пришла спасать тебя. Какая милая, наивная ошибка. — Мэй сделала театральную паузу, наслаждаясь ужасом, который читался в широко раскрытых глазах блондинки, несмотря на всю ее храбрость. — Она придет не спасать. Она придет для того, чтобы я забрала ее. И тебя. Окончательно. — Она снова приблизила свое лицо к лицу Энид, и на этот раз в ее взгляде было нечто неприкрыто-голодное, хищное. — Я буду ждать ее здесь. И когда она ворвется, вся измотанная, с вывихнутым плечом... — Мэй игриво щелкнула языком, — ...Я встречу ее. Не волнуйся, я не позволю своим ребятам ее тронуть. Это будет исключительно между нами. Ну, и тобой, конечно. Ты будешь иметь лучший вид в зале. — Мэй отступила на шаг, ее движения стали плавными, почти танцевальными, как если бы она уже видела эту сцену перед собой. — Я прижму ее к стене. Я буду целовать ее так, как ты никогда не смела. Я буду кусать ее губы до крови. Она будет сопротивляться, конечно. Будет лягаться, кусаться, пытаться вырваться. Но в ее глазах ты увидишь не только ярость. Ты увидишь осознание. Осознание того, что она проиграла. Что она слабее. Что она - моя. — Она провела рукой по своему бедру, словно гладя невидимую плоть. — А потом я возьму ее. Прямо здесь, на этом холодном, грязном бетоне. Или, может быть, я прижму ее к твоему стулу, чтобы ты чувствовала каждый вздох, каждое содрогание тела. Я заставлю ее застонать. Заставлю ее плакать от унижения и боли, от наслаждения, которое она не сможет контролировать. Я растопчу ее ледяное самолюбие и заставлю ее признать, кому она на самом деле принадлежит. — Ее голос снизился до чувственного, ядовитого шепота. — Я буду говорить ей на ухо, а она будет слушать. Я скажу, какая она жалкая, слабая игрушка без своей девочки. Как она нуждается в ком-то сильном, в ком-то вроде меня, чтобы поставить ее на место. И она, вся в слезах и слюне, будет соглашаться со мной. И все это время ты будешь сидеть здесь и смотреть. Ты увидишь, как ломается твоя богиня. Как она предает тебя своим телом, своим стоном, своим покорным взглядом. — Энид слушала, и ее сердце бешено колотилось в груди, от страха, от ярости, от беспомощности. Картина, которую рисовала Мэй, была настолько живой, настолько мерзкой и отвратительной, что ее стошнило. Тонкая струйка слюны и желудочного сока стекла по ее подбородку.       — Ты больная сука, — Выдохнула Синклер, ее голос был хриплым, прерывистым от ярости. — Больная, гниющая изнутри тварь! Она тебя убьет! Она порвет тебя на куски! — Мэй лишь рассмеялась - легкий, искренний смех, словно она услышала самую остроумную шутку в мире. Она подошла к Энид и платком, который достала из кармана пиджака, аккуратно вытерла ей подбородок.       — Милая, — Сказала она с почти материнской снисходительностью. — Она попытается. И в этом будет заключаться последний акт нашего спектакля. После того как я возьму ее, после того как она падет, я дам ей прийти в себя. Даю слово. И тогда, когда ненависть и стыд в ней достигнут пика, когда она попытается наброситься на меня в отчаянной попытке отомстить, я сломаю ее. Окончательно. Не убивая. Нет. Я просто заставу ее понять, что ее ярость - ничто по сравнению с моей силой. Она будет лежать у моих ног, и в ее глазах не останется ничего. Ни тебя. Ни себя. Ничего. Только пустота. — Она посмотрела на Энид с наигранной печалью. — А потом... Потом моя очередь дойти до тебя. И показать тебе, что значит быть сломанной. Вы обе будете моими. Моими прекрасными, сломанными куклами. — Мэй выпрямилась, ее лицо снова стало гладким и деловым. Она повернулась к охранникам, которые стояли в стороне, бесстрастные, как статуи. — Все ясно? — Ее голос снова стал твердым и командным.       — Так точно, мэм.       — Отлично. — Она хмыкнула, коротко и сухо. — Стоять на входе. Никого не впускать и не выпускать. Пока я не скажу. Когда придет вторая гостья - пропустите ее. И не вмешивайтесь, что бы вы там ни услышали. Это будет частная вечеринка. — Охранники кивнули и грузными шагами направились к огромным металлическим дверям склада, заняв позиции по обе стороны от них, замерши в ожидании. Мэй повернулась к Энид последний раз. Она достала из внутреннего кармана пиджака тонкий серебряный флакон, сбрызнула себе на запястье немного духов и потерла их. — Теперь нам осталось только ждать, — Сказала она сладко. — Насладись последними минутами тишины, кролик. Скоро твоя Уэнсдей будет кричать твое имя. Но не для того, чтобы спасти тебя. А потому что это будет единственное, что она сможет выговорить. Мэй усмехнулась - низкое, бархатное урчание, полное презрительного любопытства. Ее глаза, холодные и аналитические, медленно поползли по фигуре Энид, застрявшей в унизительной позе на стуле. В этом взгляде не было ни капли желания, лишь холодная оценка объекта, как мясник осматривает тушу. — Давай-ка посмотрим поближе на то, что так свело с ума нашу ледяную принцессу, — Прошептала она, и ее пальцы с длинными, острыми ногтями впились в воротник растянутой, потной футболки Энид. Один резкий, грубый рывок - и хлопок разорвавшейся ткани прозвучал оглушительно громко в тишине склада. Футболка с надписью "Raven’s Nest" порвалась по шву и сползла с плеч, повиснув на руках, все еще стянутых за спиной. Грубый пластиковый хомут врезался в обнаженную кожу ее запястий, но теперь ее торс до пояса был открыт прохладному, пыльному воздуху. Мэй сделала шаг назад, ее взгляд скользнул по обнаженным плечам, по упругой груди в простом спортивном лифе, по тонкой талии и плоскому животу с едва заметными мышцами пресса. На коне плеча красовался свежий, яркий татуированный след от укуса Уэнсдей - метка собственности, еще не до конца зажившая. Мэй хмыкнула, коротко и ядовито. Звук был полон такого откровенного пренебрежения, что от него закипала кровь. — И за это Аддамс тебя любит? За это она трахает это обычное, жухлое тельце? — Ее голос был сладок, как сироп, но каждое слово било точно в цель, как отточенная игла. — Никакой изюминки. Ни грана той готической эстетики, которую она так боготворит. Просто стандартный набор посредственности. Загорелая кожа, веснушки, мышцы от тренажерного зала... Банально до слез. Неужели ее так легко удовлетворить? Или она просто опустила планку до самого пола, отчаявшись найти кого-то своего уровня? — Блондинка сглотнула ком унижения и ярости, подняв голову. Ее голубые глаза, обычно такие яркие и полные жизни, теперь пылали холодным синим огнем. Она оскалилась, обнажив острые клыки, которые уже начали удлиняться от ярости.       — Она любит меня не за "тельце", ты кусок дерьма, — Ее голос прозвучал хрипло, но без тени страха. Он был низким, почти рычащим. — Она любит меня за то, что я не трупная и бледная, как ты. За то, что я пахну жизнью, а не формальдегидом и больными фантазиями. За то, что у меня есть сердце, а не пустая ледяная скорлупа. Она выбирает меня каждую секунду, потому что я - ее солнце, а ты - всего лишь гнилая тень, которая ползает по подвалам и мечтает украсть хотя бы часть ее тепла! — Слова попали точно в цель. Надменная маска на лице Мэй дрогнула. Исказилась на долю секунды, обнажив чистую, неприкрытую ненависть. Ярость, что ее укололи в самое больное место - в неполноценность, в вечное положение в тени тех, кто искренен и любим. Щелчок был почти неслышен. Лишь резкое движение запястья. Ладонь Мэй, обрушившаяся на щеку Энид, была не просто пощечиной. Это был удар, вложенной в него всей силы, всей злобы и уязвленного самолюбия. Звук - хлесткий, сухой, как выстрел. Голова Энид резко дернулась в сторону от силы удара. Острая, жгучая боль немедленно разлилась по ее щеке, моментально окрасив кожу в яркий, багровый румянец. На губе выступила капля крови там, где ее клык вонзился в нежную кожу изнутри. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Энид. Она медленно, с усилием, повернула голову обратно, чтобы встретить взгляд Мэй. Ее глаза слезились от боли, но в них не было ни страха, ни покорности. Только непоколебимое, яростное презрение. Мэй медленно опустила руку. На ее запястье остался легкий красный след от силы удара. Она дышала ровно, но ноздри ее слегка раздувались. Она посмотрела на свою ладонь, словно проверяя, не испачкалась ли она, затем ее холодный взгляд вернулся к девушке.       — Говори громче, сучка, — Прошипела она тихо, ее голос снова стал гладким и контролируемым, но в нем теперь вибрировала опасная, не скрываемая более угроза. — Чем громче ты кричишь, тем слаще будет ее сдача. Она услышит, как я ломаю тебя, и это сломает ее первой. Продолжай в том же духе. Сделай мой вечер интереснее.

***

Холод в голосе Уэнсдей Аддамс был острее лезвия, тверже гранита. Он не дрожал, не колебался. Он был абсолютен, как приговор. В тишине номера отеля, нарушаемой лишь прерывистым дыханием испуганной Йоко и далекими городскими шумами, ее слова падали, как камеи в гроб.       — Она ждет меня, — Произнесла Уэнсдей, и ее черные, бездонные глаза уставились в пустоту, анализируя, просчитывая каждый возможный шаг. — Мэй всегда была одержима идеей обладания. Но не физического. Не просто тела. Она жаждет обладания душой, волей, самой сутью другого. Особенно моей. Она пыталась сделать это через подражание, через инфильтрацию в мой мир. Теперь, потерпев неудачу, она избрала самый примитивный и потому самый действенный для ее извращенного ума метод. — Она медленно перевела взгляд на бледное лицо Йоко, а затем на застывшую в ужасе Дивину. — Она взяла Энид не просто как заложницу. Она взяла ее как приманку, как инструмент и как зрителя. Мэй Ли не будет просто мучить ее. Она будет стараться сломать ее. И самый эффективный способ сломать Энид... — Уэнсдей сделала микроскопическую паузу, и в ней повисла вся леденящая душу суть ее следующей фразы, — Это заставить меня страдать на ее глазах. Или заставить ее смотреть на то, как она овладевает мной. Унижение, растянутое на двоих. Разрушение нашей связи на физическом уровне у нее на глазах. Это ее конечная цель. — В комнате повисла гробовая тишина. Дивина, обычно такая буйная и громкая, зажала рот ладонями, ее глаза стали огромными от осознания чудовищности услышанного. Йоко тихо ахнула, отшатнувшись, ее рука инстинктивно потянулась к горлу. Воздух словно вывернуло наизнанку от этой холодной, клинической констатации запланированного насилия. Но времени на шок не было. Уэнсдей уже действовала. Ее телефон был на связи с особым отделом Интерпола, курирующим нестандартные угрозы. Отдел, с которым Мортиша Аддамс имела давние связи, а теперь и Уэнсдей стала их ценным, хотя и крайне язвительным, консультантом. Через сорок минут дверь в номер отеля открылась. Вошли они. Не похожие на кинополицейских, они были воплощением тихой, смертоносной эффективности. Их было пятеро. Двое мужчин и три женщины. Они не носили униформы, только темную, функциональную одежду без опознавательных знаков. Их движения были экономны, взгляды - быстрые, сканирующие все вокруг, ничего не упуская. Агент Стерлинг: Высокий, сухопарый мужчина с седыми висками и лицом, высеченным из камня. Он был старшим группы. Его рукопожатие было кратким и твердым, как тиски. Говорил тихо, четко, без лишних слов. Агент Чен: Женщина азиатской внешности с собранными в тугой хвост черными как смоль волосами. Ее глаза были холодны и непроницаемы. На ее запястье виднелись следы старого ожога странной, змеевидной формы. Агент Росс: Крупный, физически мощный мужчина, который, казалось, заполнял собой все пространство. Он молча кивнул, его внимание было приковано к планшету с картой местности и схемами здания. Агенты Таннер и Ито: Пара, работавшая как одно целое. Таннер, мужчина, постоянно что-то бормотал в микрофон в воротнике, проверяя каналы связи. Ито, миниатюрная женщина с внимательными глазами, тут же начала раскладывать оборудование для прослушки и наблюдения.       — Мы отследили последний сигнал с телефона мисс Синклер. Складской комплекс в порту. Заброшен. Мы уже там, наблюдаем с дальних точек. Никакого движения на поверхности. Все происходит внутри, — Отрапортовал Стерлинг. И тут из телефона Уэнсдей, лежавшего на столе, раздался бархатный, знакомый голос. Гомес Аддамс, ее отец, был на линии на постоянной связи.       — Cara mia, слушаю каждое слово, — Сказал он, и в его голосе не было привычного театрального пафоса, только сфокусированная, стальная серьезность. — У меня на линии мои деловые партнеры в городе. Три автомобиля уже движутся в вашу сторону для прикрытия. Все, что нужно, скажи. Они обеспечат любой тыл. И помни, если хоть один волос упадет с твоей головы, я лично превращу ее родословную в вымерший вид. — Под "деловыми партнерами" все понимали - хорошо вооруженных людей Гомеса, готовых на все. Это был его способ помочь, его способ быть рядом. Аддамс кивнула, принимая эту помощь как должное. Она встала в центр комнаты, обращаясь ко всем собравшимся: к агентам, к подругам, к голосу отца в телефоне.       — Вот план, — Начала она, и ее голос низким, ровным гулком заполнил комнату. — Я пойду туда одна. Я буду их главной мишенью. Все их внимание будет приковано ко мне. Это единственный способ обеспечить Энид хоть какую-то безопасность и дать вам время для штурма. — Она сделала паузу, ее черные глаза обвели каждого, убеждаясь, что все понимают серьезность ее слов. — Мэй Ли вынашивала этот момент днями. Она заставит меня пройти через унижение. Она потребует, чтобы я разделась. Чтобы я подчинилась. Она будет делать непристойные вещи. Возможно, на глазах у Энид. Она будет пытаться доминировать, осквернять, ломать. Это ее ритуал. Это часть ее плана по разрушению меня и того, что я люблю. — Брюнетка говорила об этом с ледяным спокойствием, как хирург, описывающий предстоящую операцию. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Ни стыда, ни страха, лишь абсолютная концентрация на цели. — Я буду подчиняться. До определенного момента. Я дам ей почувствовать ее мнимую победу. Я сделаю все, что она прикажет, чтобы выиграть время и отвлечь ее охрану. Я позволю ей думать, что она победила. — Она замолчала, и в тишине был слышен лишь сдавленный вздох Дивины. — И вот ваш сигнал, — Продолжила Уэнсдей, и ее голос стал еще тише, но от этого еще более весомым. — Я скажу или покажу рукой одно слово. Всего одно. Это будет код. Это будет означать, что я больше не могу гарантировать физическую неприкосновенность Энид, или что мое собственное состояние сделает меня обузой, а не помощью. Или что Мэй Ли приблизится ко мне на расстояние убийства. Она посмотрела прямо на агента Стерлинга. — Слово - "СЕЙЧАС". Как только оно будет мной произнесено, вы входите. Вы используете максимально допустимую силу. Ваша цель - не обезвреживание, не задержание. Ваша цель - ликвидация. Мэй Ли должна быть уничтожена физически. Немедленно и без возможности выжить. Пули в голову. Любой ценой. Но это после моего с ней разговора. Ее люди - по обстановке, но ее жизнь должна закончитьcя. Понятно? — Агент Стерлинг держал ее взгляд. Он видел в этих черных глазах не просьбу, а приказ. Он видел холодную, безжалостную необходимость. Он медленно кивнул.       — Понято. Кодовое слово "Сейчас". Цель - задержание и ликвидация главной мишени. Остальные - вторичные цели. — Уэнсдей повернулась к остальным. — У нее, скорее всего, есть люди. Возможно, вооруженные. Возможно, со своими способностями. Будьте готовы ко всему. Я не знаю, в каком состоянии Энид. Она может быть ранена, шокирована, не в себе. Ваша задача - вывести ее и меня. Его задача, — Она кивнула на Стерлинга, — Закончить это. Она взяла свой телефон. — Отец?       — Я здесь, mi amor. Все слышу. Мои люди будут ждать сигнала снаружи. Никто не уйдет с этой площадки. Никто. — Аддамс кивнула. Она посмотрела на своих друзей, на профессиональных убийц из Интерпола, на приборы, на оружие, которое доставали из кейсов. Она сделала глубокий вдох, выпрямила спину. В ее позе не было и тени страха. Была лишь непоколебимая решимость. Холодная ясность, с которой Уэнсдей изложила свой чудовищный план, продержалась ровно до того момента, как дверь номера отеля закрылась за агентами Интерпола. Гулкий щелчок замка стал звуком, оборвавшим последнюю нить ее самообладания. Тишина, что воцарилась в комнате, была иного качества. Она была густой, тягучей, насыщенной невысказанным ужасом. И в этой тишине ледяная скорлупа Уэнсдей Аддамс дала трещину. Она не зарыдала. Не закричала. Она просто застыла. Ее стройная фигура, всегда такая собранная и прямая, слегка согнулась, будто под невидимым грузом. Ее пальцы, обычно сложенные в спокойные замки, начали мелко, почти невидимо дрожать. Она отвернулась от Дивины и Йоко, уставившись в ночное окно, за которым раскинулась обманчиво спокойная, подернутая туманом Венеция. Но взгляд ее был пуст, обращен внутрь себя - в адское кино, что разворачивалось в ее сознании.       — Эни... — Это было не имя, а выдох, полный такой первобытной муки, что Дивина, все еще прижавшая ладони ко рту, ахнула тихо. Йоко, бледная как полотно, сделала шаг вперед, но замерла, боясь нарушить хрупкое равновесие, в котором держалась ее подруга. Загремел замок на двери, и в комнату, не стучась, вошел Кузен Итт - маленький, мохнатый и невероятно сильный. Он что-то быстро и неразборчиво пролепетал, тыча пальцем в пол. Другой звонок - от Мортиши.       — Дорогая, я только что связалась с моим старым другом. Он сейчас патрулирует подземные тоннели и старые катакомбы под городом. Он сообщит о любом подозрительном перемещении. Лопес добавил яд сонной плесени в систему вентиляции в районе порта - на всякий случай. Все будет хорошо, детка. Мы все проверим. — Уэнсдей слушала, не поворачивая головы. Ее дрожь усиливалась. Эти титанические, сюрреалистические усилия ее семьи, их абсолютная, безусловная готовность превратить весь город в ловушку ради нее и Энид... Это не успокаивало. Это давило. Ибо вся эта мощь, все эти силы тьмы упирались в один простой, невыносимый факт: чтобы это сработало, "ей" предстояло войти в логово зверя. И позволить ему терзать себя.       — Она... Она, возможно, уже... — Голос Уэнсдей сорвался, она сжала виски пальцами, будто пытаясь остановить навязчивые образы. — Мэй Ли любит играть. Она могла уже начать. И я здесь. Я здесь, а она там, одна, напуганная... — Она резко обернулась. На ее обычно бесстрастном лице было написано чистое, неприкрытое отчаяние. В ее глазах, таких всегда бездонных и холодных, стояла непривычная влага. Она не плакала. Слезы были бы слишком простым выходом. Это было нечто глубже - мучительная беспомощность, чувство предательства по отношению к той, кого она любила больше всего. — Я должна была предвидеть! — Вырвалось у нее, и это прозвучало как самобичевание. — Я знала ее одержимость! Я чувствовала ее взгляд! Я проигнорировала угрозу, потому что считала ее обезоруженной! И из-за моего высокомерия она сейчас там! — Йоко, набравшись смелости, осторожно приблизилась. Она не решалась обнять Уэнсдей - та никогда не была тактильной, но положила свою изящную руку ей на плечо.       — Уэнс, нет, — Тихо, но твердо сказала она. — Это не твоя вина. Ты не могла знать, что она перейдет такую черту. Это... Это монстр. И ты делаешь все, что возможно. Больше, чем возможно. — Дивина, наконец оторвав руки ото рта, подбежала с другой стороны. Ее глаза были полны слез.       — Да! Черт возьми, Уэнс, ты только что организовала спецоперацию с помощью своей жуткой семьи и каких-то суперагентов! Ты придумала план! Ты... Ты готова пойти на... На... — Дивина не смогла даже выговорить ту цену, которую Уэнсдей была готова заплатить. Аддамс затрясла головой, отчаянно отвергая их утешения.       — План? Какой план? План, в котором я позволяю этой твари прикасаться к себе? План, в котором я унижаюсь у нее на глазах? План, в котором я рискую тем, что Энид увидит это и... И будет разрушена этим? Это не план! Это отчаяние. — Ее дыхание стало сбивчивым, редким. Она смотрела на них, но не видела, ее взгляд был обращен внутрь, в ее личный ад. — Вы не понимаете. Она не просто ударит или изнасилует. Она будет растягивать это. Она будет шептать ей гадости на ухо. Она будет заставлять ее смотреть. Она будет смеяться. Она получит наслаждение от нашего взаимного унижения. И я должна буду делать вид, что подчиняюсь. Я должна буду смотреть в глаза Энид и видеть в них боль, ужас, отвращение... — Она замолчала, сглотнув ком в горле. Это было самое длинное и эмоциональное признание, которое они когда-либо слышали от нее. Йоко, чувствуя, как дрожит ее плечо под ее рукой, сказала еще тише, почти заговорщически:       — Но ты делаешь это ради нее. Чтобы выиграть время. Чтобы дать шанс этим людям ее спасти. Это самая смелая и самая ужасная жертва на свете. И Эни... Она поймет. Она обязательно поймет. Она знает тебя. Она знает, как ты ее любишь. — Дивина кивнула, утирая слезы тыльной стороной ладони.       — Да! Она ведь крутая, наша Энид! Она не сломается! Она будет знать, что ты просто играешься с этой мерзкой сукой! И как только ты дашь сигнал... Бам! Эти ребята ворвутся и сделают с нее шашлык! — Пыталась шутить Дивина, но голос ее предательски дрожал. Даже Кузен Итт что-то очень тихо и жалостливо пробормотал, обнимая ее за колени. Их странная, обстановке, верная забота, смешанная с искренними слезами и поддержкой ее человеческих друзей, казалось, немного пробилась сквозь ее панику. Брюнетка закрыла глаза. Она сделала глубокий, долгий вдох, пытаясь втянуть в себя не только воздух, но и их уверенность, их силу. Она представила себе лицо Энид. Не искаженное страхом, а то, каким оно было всегда - яркое, живое, с легкой веснушкой на носу и озорными искорками в глазах. Она представила ее смех. Ее упрямство. Ее непоколебимую веру в них. Она открыла глаза. Влаги в них больше не было. Отчаяние отступило, выгорело дотла, оставив после себя лишь чистое, обугленное, абсолютное решение. Дрожь утихла. Тело вновь выпрямилось в тугую, готовую к действию струну.       — Вы правы, — Сказала она, и голос ее вновь обрел стальную твердость, но теперь в нем слышалось нечто большее - тихая, смиренная ярость. — Энид сильна. Сильнее, чем думает Мэй Ли. И мы сильнее. Вместе. — Она посмотрела на Йоко, затем на Дивину, и в ее взгляде была бездна благодарности, которую она никогда не смогла бы выразить словами. — Они на позициях. Пора. — Она поправила воротник своего черного платья, смахнула несуществующую пылинку с плеча. Ее лицо стало маской непробиваемого спокойствия. Но в глубине глаз, где всего несколько минут назад бушевала буря, теперь лежала ледяная, бездонная уверенность охотника, идущего навстречу своей добыче, чтобы самому стать приманкой. Она взяла телефон.       — Отец. Агент Стерлинг. Следите за сигналом. — Но до этого был ад. Ад ожидания. Три часа семь минут. Каждая секунда отсчитывалась в висках Уэнсдей тяжелым, свинцовым пульсом. Она стояла у того самого окна, не двигаясь, ее черный силуэт был единственной статичной точкой в кипящей вокруг активности. За ее спиной разворачивалась операция, масштабы которой могли бы посоперничать с вторжением в небольшое государство. Час первый: Начало охоты. Телефонный звонок Гомеса Аддамса был не просьбой, а приказом, отданным в эфир всем теням, всем призракам, всем темным сердцам, которые были обязаны семье Аддамс вековой верностью или страхом.       — Всем слушать! Пропала наша! Жена моей дочери! Энид Синклер! Найдите ее! Город - ваше игрище! Ломайте все, что нужно! — И Венеция зашевелилась. Из мутных вод Канале Гранде, прямо с илистого дна, где веками покоились затопленные склепы и обломки галер, стали всплывать угольные, обтекаемые субмарины с гербом Аддамсов - скрещенными костяными руками - на рубках. Они не издавали ни звука, лишь рассекали воду, их гидролокаторы прощупывали каждый дюйм подводной части города, каждую затопленную крипту, каждый подводный вход в старые винные погреба. По набережным, из узких переулков, словно из самих стен, материализовались люди. Они были одеты безупречно - темные плащи, котелки, костюмы-тройки, вечерние платья - но их лица были жесткими, а глаза видели слишком много. Это была сеть агентов Аддамсов, разбросанная по миру. Антиквары, рестораторы, оперные певцы, гробовщики - все они отложили свои дела и обрушились на Венецию по зову своего патриарха. Они не суетились. Они занимали позиции. Один исчезал в двери палаццо, чтобы появиться на его крыше с биноклем ночного видения. Другая пара, словно влюбленная, остановилась на мосту Риальто, но их взгляды методично сканировали грузовики на набережной, запоминая номера, марки, водителей. Тетя Калипсо, сидя в салоне гондолы с занавешенными черным бархатом окнами, раскинула руки. С моря на город пополз густой, неестественно липкий туман. Он простилался по воде, заглядывал в окна, заползал в вентиляционные шахты. Это был не просто туман - он был ее глазами и ушами. Каждая капля влаги передавала ей звук, образ, шепот. Дож XIII, призрак давно умершего правителя Венеции, друг Мортиши, мрачно проплывал сквозь стены дворцов, спускался в затопленные тюрьмы Поцци, обследуя подземный мир города, невидимый для живых. Лопес, дворецкий, незаметно добавил специальный реагент в систему городского водоснабжения в районе порта - не яд, а мощный седатив, который подействует лишь по его второму, активирующему сигналу. Агенты Интерпола, координировали официальную часть: блокировали выезды из города, проверяли регистрации в отелях, вели переговоры с итальянскими властями, обеспечивая информационный вакуум и прикрывая сумасшедшую активность клана Аддамс легальной ширмой. Все это время Уэнсдей молчала. Она была статуей, ее руки были сжаты в такие тугие кулаки, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она чувствовала каждый шаг этого гигантского механизма. Чувствовала, как город превращается в гигантскую ловушку, а ее сердце заходилось от ужаса при одной мысли: а что, если Энид уже не в городе? Что если они опоздали? Час второй: Нити сходятся. Первая ниточка пришла от тети Калипсо. Ее туман наткнулся на странную пустоту, "тихое пятно" около одного из старых складов в промышленной зоне порта Маргера. Она не могла туда проникнуть. Это было словно заблокированное поле. Затем один из "готических" агентов Гомеса, владелец небольшой мастерской по пошиву масок, сообщил, что неделю назад к нему приходила молодая азиатская женщина с холодными глазами. Она заказала не маску, а несколько кожаных ремней особой выделки, с усиленными пряжками. И упомянула, что "помещение сыроватое, нужно что-то прочное". Кузен Итт, обшаривавший канализационные стоки, прибежал в номер, весь перепачканный, и начал лихорадочно жестикулировать. Он нашел след - обрывок ярко-розовой, пушистой нитки, зацепившийся за ржавый люк в районе того же склада. Цвет волонтера "Помоги животным". И наконец, дож XIII мрачным голосом просквозил стену и сообщил Мортише, а та сразу Уэнсдей: в подвале того самого заброшенного склада постройки XVIII века он ощутил присутствие двух живых существ. Одно - яркое, теплое, но подавленное и напуганное. Другое - холодное, остроконечное, заряженное жестокой радостью. И еще он ощутил запах - миндаля и меди. Запах цианида и крови. Ловушка захлопнулась. Цель найдена. Уэнсдей обернулась от окна. Ее лицо было пепельно-серым, но глаза горели холодным синим пламенем. Вся дрожь, все следы паники были сожжены этим пламенем дотла. Остался только пепел решимости.       — Соберите всех, — Сказала она голосом, который скрипел, как надгробная плита. Через десять минут в номере было тесно. Агенты и Стерлинг, бледные, но собранные. Гомес и Мортиша - на экране телефона, их лица были искажены гримасой ярости и боли. Несколько ключевых оперативников семьи Аддамс в плащах стояли по периметру. Даже призраки предков в углах, заставляя воздух мерцать. Именно тогда Уэнсдей изложила план. Второй, окончательный, уточненный. Не общая концепция, а боевой приказ. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и ее фигура вдруг показалась всем окружающим огромной, заполняющей собой все пространство.       — Они там. В подвале склада на Маргере. Мэй Ли с ней, — Начала она, и каждый звук падал, как капля ледяной воды. Она описала планировку, которую видел в ее сознании дож, рассказала про заблокированную магию, про единственный вход. А потом наступила пауза. Она посмотрела на каждого в комнате по очереди, и ее взгляд заставлял даже самых суровых оперативников опускать глаза.       — Еще раз. Вот что произойдет. Я приду туда одна. Она этого ждет. Она хочет меня. Только меня. Она будет пытаться играть. Унижать. Показывать свою власть. — Уэнсдей сделала шаг вперед. Ее голос стал тише, но от этого еще страшнее, еще неумолимее. — Она попытается применить ко мне сексуальный контакт. Это ее кульминация. Ее момент триумфа. Унизить меня, заставить подчиниться на глазах у Энид. — В комнате стояла гробовая тишина. Даже призраки замерли. — Я ей позволю. Я не буду сопротивляться. Я дам ей приблизиться. Я дам ей прикоснуться. — Гомес на экране издал сдавленный стон. Мортиша резко прикрыла ему рот рукой, ее собственные глаза были полны от ужаса, но она смотла на дочь с адским пониманием. — И в тот момент, — Продолжила Аддамс, и ее слова прозвучали с четкостью алмазной грани, — Когда ее руки будут на мне, когда ее дыхание будет на моей коже, когда она будет считать, что победила, я крикну одно слово. Всего одно. Помните, не так ли? — Она снова обвела взглядом комнату, убеждаясь, что каждый понял.       — "Сейчас", мы знаем. — Проговорил агент.       — Верно. — Это слово повисло в воздухе, тяжелое и заряженное смертельной силой. — И это будет сигнал. Немедленного и тотального штурма. Вы ворветесь. ВСЕ. Кто будет в радиусе досягаемости. Вы не будете ждать. Не будете оценивать обстановку. Не будете пытаться вести переговоры. Вы уничтожите дверь, выбьете стены, проломите потолок - неважно. Вы ворветесь и схватите Мэй Ли. Обездвижите ее. Изолируйте. Живой. Хоть ее жизнь сейчас ничего не стоит. После моего повторного сигнала - пуля в лоб. — Она говорила ровно, методично, выверяя каждую деталь. — Ваша первоочередная задача - Энид. Вы немедленно эвакуируете ее, обеспечите ей защиту и медицинскую помощь. Вы не дадите ей видеть ничего лишнего. Вы увезете ее отсюда. Потом разберетесь с последствиями. — Уэнсдей замолчала, давая им впитать это. Потом добавила, и в ее голосе впервые за весь разговор прозвучала сталь, обращенная на саму себя: — Плевать, сколько человек будет в операции. Плевать на шум. Плевать на все. Ваша задача - сработать быстро, жестко и безжалостно. Как только прозвучало слово - вы уже не люди, вы молот. Вы - карающий механизм. — Агент Стерлинг кивнул, его лицо было каменным.       — Понял. — Но Уэнсдей еще не закончила. Она подошла к нему вплотную, ее черные глаза буравили его.       — Есть еще одна, самая важная деталь. Она думает, что я буду не одна. Она надеется на зрелище. На публику. Она будет пытаться спровоцировать меня на то, чтобы я привела с собой нашу "публику" - вас. Чтобы вы видели мое унижение. — Она отступила на шаг, и ее лицо стало абсолютно пустым, словно вырезанным изо льда. — Но она должна знать, что я пришла ОДНА. Полностью. Абсолютно. Без какой-либо страховки. В этом ее заблуждение и наша сила. Она должна быть уверена в своей безнаказанности. Должна расслабиться. Должна опустить охрану. Только тогда она совершит ошибку. Только тогда она подойдет достаточно близко. Вы поняли меня? Никаких следящих устройств на мне. Никаких скрытых микрофонов с постоянной трансляцией. Вы будете ждать ТОЛЬКО моего сигнала. Только крика. Вы не будете вмешиваться, что бы вы ни услышали до этого. Что бы вам ни показалось. Даже если вам покажется, что я... Что она... — Голос Уэнсдей на мигу дрогнул, но она снова взяла его под контроль. — Вы будете ждать. Вы доверитесь мне. Дальше... Дальше я разберусь сама. — В комнате воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как по стеклу бьется мотылек. Все понимали чудовищность этого условия. Оставить ее одну на растерзание маньячке без какой-либо страховки, полагаясь лишь на ее выдержку и ее крик. Агент Вайс, обычно такая язвительная, смотрела на Уэнсдей с чем-то вроде ужаса и бесконечного уважения. Уэнсдей обернулась к экрану. — Мать. Отец. Вы все поняли? — Мортиша медленно кивнула. По ее щеке скатилась единственная черная слеза.       — Мы поняли, дорогая. Мы доверяем тебе. — Гомес сквозь стиснутые зубы просипел:       — Я порву ее на лоскуты.       — Нет, отец, – Холодно остановила его Уэнсдей. — Ее возьмут агенты. Мы поговорим. И я сама лично прикончу ее. — Она сделала последнюю паузу, подводя черту. — Все на позиции. Ждать моего выхода и моего сигнала. Только сигнала. — Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла из номера. Ее шаги были беззвучны по ковровой дорожке, но каждый из них отдавался в сердцах оставшихся гулким, похоронным боем. Дверь закрылась. Механизм был запущен. Осталось только дождаться, когда приманка войдет в пасть к зверю.

***

Конец наступил не с грохотом, а с тихим, мертвым щелчком закрывающейся двери отеля. Уэнсдей Аддамс осталась одна в лифте, и только здесь, в металлической коробке, медленно спускающейся вниз, ее маска окончательно затвердела. Она стала монолитом. Статуей из самого черного базальта, холодной и неумолимой. Она знала. Она знала все, что произойдет дальше, с той же безошибочной, леденящей ясностью, с какой хирург видит разрез еще до того, как делает его. Мэй Ли была существом предсказуемым в своей патологии. Ее одержимость Уэнсдей не была тайной. Это была открытая книга, написанная кровью и похотью, книгу, которую Уэнсдей прочла от корки до корки. Мэй не хотело просто тела. Тело было скучно, банально, мимолетно. Она хотела обладания. Хотела доказать свое превосходство, вломиться в ту крепость одиночества и силы, которую Уэнсдей выстроила вокруг себя, и водрузить там свое знамя. И самый эффективный способ сделать это - разрушить самое святое, что было у Уэнсдей. Ее связь с Энид. И что может быть разрушительнее, чем осквернить эту связь на глазах у той, кто был ее сердцем? Заставить Уэнсдей подчиниться, сломаться, отдать себя по приказу, пока Энид вынуждена безучастно наблюдать? Это был идеальный удар. По Уэнсдей - через ее гордость и неприкосновенность. По Энид - через ее любовь и веру. Одна сцена, один акт насилия, растоптанные две души. Мэй хотела трахнуть ее не из животного желания, а как акт тотального доминирования, финальное унижение. Чтобы Энид увидела не свою защитницу, не свою холодную, несгибаемую богиню, а сломленную, использованную игрушку в руках другого человека. Чтобы Уэнсдей увидела в глазах Энид не любовь, а шок, боль, отвращение и, возможно, навсегда застывшее там разочарование. И Аддамс была готова. Она была готова на все. Каждый нерв в ее теле кричал, каждый инстинкт приказывал бежать, рвать, убивать. Но ее разум, ее воля, ее любовь к невесте были сильнее. Она позволит этому случиться. Она станет пассивным участником этого кошмара. Она будет смотреть в глаза Энид, пока Мэй будет делать с ней ужасные вещи, и она будет стараться вложить в свой взгляд одно-единственное послание: "Это не я. Это не настоящая я. Я люблю тебя." Она была уверена, что справится. Ее психика была закалена в самых мрачных кузницах семьи Аддамс. Она видела вещи и пострашнее. Она выдержит. Она должна выдержать. И потом, когда Мэй потеряет бдительность, упиваясь своей мнимой победой, прозвучит сигнал. И этот кошмар закончится. Она вышла из лифта в безлюдный холл. Ее черный "Морган" с приглушенным, но зловещим рычанием двигателя уже ждал у входа. За рулем сидел один из людей Гомеса - немой, с лицом, как у каменного изваяния. Она села на холодную кожу сиденья, сложила руки на коленях. Машина тронулась, унося ее в ночь. Одежда была ее доспехами и саваном одновременно. Простое, строгое платье-футляр из черного бархата, без единого украшения, без намека на декольте или разрез. Оно облегало ее фигуру, подчеркивая хрупкость и в то же время - несгибаемую волю. Длинные рукава закрывали руки до запястий. Тонкая, почти невесомая черная кружевная накидка лежала на плечах, похожая на крылья летучей мыши. На ногах - грубые армейские ботинки на плоской подошве, черные, испачканные грязью еще с прошлой вылазки. Практично. Удобно для бега, для борьбы. Никаких каблуков, которые могли бы сломаться. Ее иссиня-черные волосы были заплетены в ее фирменные тугие косы, уложенные вокруг головы словно корона. Ни одной выбившейся пряди. Макияж отсутствовал. Только ее мертвенно-бледная кожа и огромные, черные, как бездонные колодцы, глаза. Она была похожа на саму Смерть, явившуюся на свидание. Она смотрела в окно машины, но не видела проплывающих мимо огней Венеции. Ее внутренний взор был обращен внутрь. Она прокручивала план снова и снова, как заевшую пластинку. Каждый шаг. Каждое возможное движение Мэй. Каждую реакцию Энид. Она готовила себя. Она окутывала свое сознание ледяной броней, готовясь к тому, чтобы отключиться, отделиться от того, что будет происходить с ее телом. Оно будет всего лишь инструментом, куском мяса, который надо сохранить до нужного момента. Ее душа, ее суть, спрячется глубоко внутри, оставив снаружи только пустую оболочку, способную подчиняться. Она думала о девушке. О ее смехе, который звучал как солнечный свет в мрачных коридорах особняка Аддамсов. О ее упрямстве. О ее вере в них. "Ты мое солнце, Энид", — Подумала она, и это было так банально, так невыразимо правдиво, что внутри нее что-то болезненно сжалось. Она была готова на все. На абсолютно все. Лишь бы это солнце снова взошло. Машина остановилась на краю огромной промзоны порта Маргера. Заброшенные доки, ржавые краны, выглядящие как скелеты доисторических животных, и бесконечные ряды складов с осыпающейся штукатуркой и забитыми досками окнами. Воздух пах ржавчиной, морской солью и разложением. Уэнсдей вышла из машины. Немой водитель молча кивнул и растворился в тени. Она осталась одна. Совершенно одна. Ни души вокруг. Только ветер, гуляющий между зданиями и воющий в разбитых стеклах. Она знала адрес. Она пошла вперед, ее ботинки беззвучно ступали по разбитому асфальту. Девушка не пряталась, не кралась. Она шла с прямой спиной, ее взгляд был устремлен прямо перед собой, на один из самых больших складов в отдалении. Он выделялся даже здесь - огромное, уродливое сооружение из ржавого металла и потемневшего от времени бетона. По мере ее приближения из теней начали появляться они. Люди Мэй. Сначала просто силуэты - высокие, широкоплечие, в темной, унифицированной форме без опознавательных знаков. Они выходили из-за углов, появлялись в проемах разбитых ворот, спускались с пожарных лестниц. Их было много. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Они не пытались ее остановить. Они лишь наблюдали. Молча. Их лица были скрыты тенью или капюшонами, но в их позах читалась готовность, вымуштрованная дисциплина. Они были часовыми в царстве своей госпожи, и они пропускали главную гостью к трону. Аддамс не смотрела на них. Она не удостоила их ни единым взглядом. Она шла сквозь их строй, как привидение, не обращая внимания на десятки глаз, устремленных на нее. Ее сердце билось ровно и медленно. Дыхание было спокойным. Она была абсолютно сосредоточена. Впереди зиял главный вход на склад - огромные ржавые ворота, одна створка которых была приоткрыта ровно настолько, чтобы мог пройти человек. Из щели лился тусклый, желтоватый свет и доносилось слабое эхо голосов. Уэнсдей подошла к этому проему и без малейшей паузы шагнула внутрь. Ее обдало волной запахов - пыль, затхлость, машинное масло, и под всем этим сладковатый, тошнотворный запах дорогих духов Мэй. Помещение было колоссальным. Высоченный потолок терялся в темноте, где висели остатки каких-то крюков и конвейерных лент. Пространство было загромождено ржавым железом, пустыми деревянными ящиками, заброшенной техникой. В центре, под единственным работающим прожектором, свисающим с балки, было расчищено небольшое пространство. И там сидела Энид. Привязанная к стулу. С порванной футболкой, с синяком на щеке, с безумной смесью ужаса и ярости в глазах. И стояла Мэй, обливая ее своим ядовитым, довольным взглядом. Уэнсдей сделала еще несколько шагов внутрь, ее ботинки глухо стучали по бетонному полу. Звук заставил Мэй обернуться. И тогда раздалось это. Резкий, громкий, ликующий звук в гробовой тишине склада. Хлопки. Мэй Ли аплодировала. Она медленно, театрально хлопала в ладоши, ее лицо расплылось в восторженной, хищной улыбке. Каждый хлопок эхом отдавался в огромном пространстве, словно выстрел.       — Браво! Браво, Аддамс! — Ее голос звенел, полный искреннего, неподдельного восхищения. — Просто браво! Я знала, что ты не подведешь! Но даже я не ожидала такой скорости! Такая прыть! Такая решимость! — Она перестала хлопать и сделала несколько шагов навстречу Уэнсдей, распахнув руки, как будто собираясь обнять старую подругу. — Неужели ты воспользовалась моим советом и позвала своих жутких родственников? Или это все твоих рук дело? Неважно! Ты здесь! И это главное! — Аддамс остановилась в нескольких метрах от нее. Она не ответила. Ее лицо было абсолютно бесстрастным. Она лишь скользнула взглядом по Энид, проверяя, цела ли она, в сознании ли. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Энид был леденящий ужас, немой вопрос "зачем ты пришла?", и тут же - яростная, всесокрушающая любовь. Уэнсдей почувствовала, как что-то острое вонзилось ей в грудь. Она отвела взгляд обратно на Мэй. Та поманила ее пальцем, все еще улыбаясь. — Подойди же ближе, дорогая. Не стесняйся. Ты ведь пришла по собственному желанию, верно? Ну, почти. Ради своей милой, милой зверюшки. — Она бросила взгляд на Энид, полный сладкой насмешки. — Она так тебя ждала. Мы обе так ждали. И вот, наконец, наша вечеринка может начаться по-настоящему. — Брюнетка сделала еще шаг. И еще. Она подошла так близко, что могла чувствовать запах ее духов - удушливый, сладкий аромат черной орхидеи и пачули. Мэй внимательно, с притворным любопытством оглядела ее с ног до головы. — Никакой свиты? Никаких верных монстров за спиной? Ни папочки с мамочкой? — Она притворно надула губки. — Неужели ты и вправду пришла одна? Совершенно одна? О, Уэнсдей... Это так трогательно. И так глупо. — Ее улыбка стала еще шире, еще голоднее. — Но я ценю этот жест. Искренне ценю. Это делает то, что произойдет дальше, еще... Аутентичнее. — Она обернулась к Энид. — Видишь, кролик? Я же говорила. Она придет. Она сделает все, что я скажу. Ради тебя. Потому что ты - ее слабость. Ее ахиллесова пята. Ее прекрасная, розовая, глупая ошибка. — Уэнсдей молчала. Она была готова. Она была крепостью. Она была камнем. Девушка позволит этой волне осквернения прокатиться по ней, чтобы потом обрушиться на мучительницу и сокрушить ее. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, отгораживаясь от происходящего внутренней стеной из льда и стали. Она думала только об одном слове. Одном жестче. Одном сигнале. "Сейчас". И тогда все это закончится. Хлопки стихли, и в гробовой тишине склада зазвучал другой звук. Сперва это был сдавленный шепот, прорывающийся сквозь сжатые зубы, потом он набрал силу, превратившись в хриплый, отчаянный крик.       — Нет! Уэнсдей, нет! Не слушай ее! — Голос блондинки сорвался на визг, полный невыносимой муки. Она рванулась вперед, но веревки впились в ее тело, удерживая с жестокой силой. — Уходи! Пожалуйста, уходи! Она все врет! Она... Она сделает с тобой ужасное! Не делай этого! Ради всего святого, не делай этого! — Ее слова оборвались, переходя в надрывные, захлебывающиеся рыдания. Она больше не могла сдерживаться. Слезы, которые она пыталась подавить все это время, хлынули потоком. Они текли по ее грязным, исцарапанным щекам, оставляя блестящие дорожки на коже, смешивались с синяком, капали с подбородка на порванную футболку. Это были слезы бессилия, ужаса и всепоглощающей любви, которая не могла предотвратить надвигающуюся катастрофу. — Я не хочу! Я не хочу, чтобы ты... Из-за меня... — Она задыхалась, ее тело содрогалось от каждого всхлипа. — Пожалуйста... Просто уйди... — Мэй Ли наблюдала за этой сценой с преувеличенным, театральным выражением печали на своем идеальном лице. Она надула губки, сделала большую, скорбную паузу и покачала головой, словно наблюдая за капризным ребенком.       — О, кролик, кролик, кролик... — Ее голос стал мягким, сладким, ядовито-снисходительным. — Ты вся в слезах. Какая же ты непослушная девочка. Я же просила тебя вести себя прилично. Разве это достойно зверушки моей Уэнсдей? Такая истерика? — Она сделала шаг ближе к Энид, но не прикоснулась к ней, лишь смотрела сверху вниз с неподдельной жалостью. — Успокойся. Перестань реветь. Ты портишь момент. Это должен быть красивый, элегантный момент. Ты заставляешь свою спасительницу волноваться. Это некрасиво. — Но Аддамс уже двигалась. Она не слышала Мэй. Ее ноги понеслись вперед сами, обходя рыжую, как неодушевленное препятствие. Все ее ледяное спокойствие, вся ее подготовка треснули в тот миг, когда она увидела эти слезы. Ее план, ее расчеты - все испарилось, сменилось одной-единственной, примитивной потребностью: быть рядом. Она опустилась на колени перед стулом, ее черное бархатное платье легло складками на грязный бетон. Ее лицо, до этого бывшее непроницаемой маской, смягчилось. Всего на долю секунды, но этого было достаточно. В ее глазах, этих бездонных черных колодцах, вспыхнула боль, такая же беззащитная, как и у Энид. Она не сказала ни слова. Она просто подняла руку - тонкую, бледную, с идеально очерченными ногтями цвета воронова крыла - и ладонью, прохладной и сухой, коснулась щеки блондинки, смазывая слезы. Прикосновение было невероятно нежным, почти воздушным, контрастируя с грубостью веревок и жестокостью окружающей обстановки. Энид замерла на мгновение, ее рыдания прервались. Она уткнулась лицом в эту ладонь, как цветок поворачивается к единственному лучу солнца в темнице. Она прижималась к ней, жадно впитывая прохладу кожи, ее знакомый, успокаивающий запах старой бумаги, чернил и полыни. Она покрывала ее ладонь жаркими слезами и прерывистыми, детскими всхлипами, пытаясь говорить, но издавая лишь бессвязные звуки.       — Шшшш... — Это был единственный звук, который издала Уэнсдей. Тихий, едва слышный шепот, предназначенный только для Энид. Он не нес смысла, только утешение. Только присутствие. Затем она наклонилась вперед. Ее темные косы скользнули вперед, коснувшись колен невесты. Она прикоснулась губами к ее щеке, туда, где слезы были самыми горячими. Это не был страстный или любовный поцелуй. Это было причащение. Обещание. Обет. Это был безмолвный способ сказать: "Я здесь. Я с тобой. Это не конец". Энид закрыла глаза, ее дыхание выровнялось, сменившись на глубокие, прерывистые вздохи. Она терлась щекой о ладонь, цепляясь за это прикосновение как за якорь в бушующем море кошмара. А Мэй наблюдала. И ее печаль испарилась, сменившись холодной, безмолвной яростью. Улыбка исчезла без следа. Губы сжались в тонкую, белую ниточку. Глаза, обычно сияющие насмешливым огнем, стали плоскими и пустыми, как у акулы. Эта сцена нежности, эта немое общение между ними было оскорблением. Оно выходило за рамки ее сценария. Оно нарушало ее режиссуру. Оно доказывало, что даже здесь, в ее логове, на ее условиях, между этими двумя существовала связь, в которую она не могла вломиться. И это бесило больше всего на свете.       — Какое трогательное зрелище, — Ее голос прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая тишину. Он больше не был сладким или игривым. Он был низким, насыщенным ядом и шипящей ненавистью. — Прямо как в дешевой мелодраме. Слезы, поцелуи, немые клятвы... Противно. — Аддамс медленно отвела руку от щеки, но не поднялась с колен. Она повернула голову и посмотрела на Мэй. Ее лицо снова стало маской, но теперь это была маска не безразличия, а холодной, смертельной ярости. Безмолвной и сконцентрированной. Мэй выдержала ее взгляд, губы снова растянулись в улыбке. Но на этот раз это была не игривая усмешка, а оскал. Злобный, торжествующий оскал. — Ну что же, — Начала она, делая театральную паузу и медленно обходя их, как хищник, рассматривающий добычу. — Раз уж мы прервали нашу... Эмоциональную сцену... Позволь мне выразить свой восторг по поводу твоего внешнего вида, дорогая Уэнсдей. Ты просто... Бесподобна. Идеальна. Как всегда. — Она остановилась прямо перед ней, заглядывая в ее лицо снизу вверх. — Этот бархат... — Она протянула руку, как будто собираясь потрогать платье, но остановилась в сантиметре от ткани, ограничившись жестом. — Он такой мягкий. Такой черный. Он поглощает весь свет вокруг, оставляя только тебя. Траурный цвет. Ты оделась соответственно событию? Как прозорливо. И этот крой... — Ее взгляд скользнул вниз по стройной фигуре Уэнсдей, задержавшись на линиях ее бедер, талии. — Такой строгий. Такой сдержанный. Ни единого намека на плоть. Ни единого намека на доступность. Это платье кричит о неприкосновенности. Оно словно говорит: "не трогай меня, я не для тебя". О, как же это заводит. Потому что сегодня оно лжет. — Она сделала шаг еще ближе, нависая над Уэнсдей, все еще стоящей на коленях. — Эти твои знаменитые косы... — Она почти прошептала. — Уложенные как корона. Как терновый венец. Символ твоего одиночества, твоей избранности, твоего превосходства. Я с нетерпением жду момента, чтобы расплести их. Чтобы увидеть, как эти иссиня-черные волосы рассыплются по твоим плечам. Как они будут пахнуть... Твоим страхом. — Ее глаза сошли с ума, в них плясали демоны. — И твое лицо... — Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Уэнсдей не отводила взгляда, не моргая. — Это лицо... Такое надменное. Такое чистое. На нем нет ни грамма косметики, потому что тебе нечего скрывать и нечем улучшать, да? Совершенная бледность. Идеальные черты. И эти глаза... Эти огромные, бездонные глаза, в которых никто никогда не мог ничего прочитать. Кроме нее, конечно. — Девушка кивнула в сторону Энид. — Но сегодня... Сегодня я прочту в них все, что захочу. Я увижу в них боль. Унижение. Покорность. Я загляну в самую их глубь и плюну туда. — Она выпрямилась, отступив на шаг, голос снова стал игривым, но теперь это была игривость кошки, которая загоняет мышь в угол. — Так что вставай, моя прекрасная, прекрасная гостья. Хватит этих нежных сцен. Ты пришла сюда не для утешений. Ты пришла сюда для работы. И я с нетерпением жду начала представления. — Истерика Энид достигла своего пика. Она больше не кричала - она выла. Глухой, животный, разрывающий душу вой, рожденный не физической болью, а всепоглощающим ужасом от осознания того, что должно произойти.       — Нет! — Голос был хриплым, сорванным, полным кровавых слез. — Уилла, умоляю тебя! Посмотри на нее! Она не остановится! Она сожрет тебя заживо, растопчет, испачкает тебя... А я... Я буду смотреть! Я не вынесу этого! Лучше умру сейчас сама! Лучше разорви мне горло этими зубами! Сделай это, я тебя прошу! Только не отдавайся ей! Не позволяй ей прикоснуться к тебе! — Она рванулась так сильно, что деревянный стул затрещал по швам, сдвинувшись на несколько сантиметров по бетону. Из-под веревок на ее запястьях проступила алая роса. Ее лицо было искажено гримасой чистейшей агонии, слезы текли непрерывным потоком, капая с подбородка и образуя темное пятно на коленях ее джинсов. — Я не хочу быть причиной! Я не хочу быть той, из-за кого ты унизишься! Ты никогда ни перед кем не склоняла голову! Никогда! И не смей начинать из-за меня! УЙДИ! ЗАБУДЬ МЕНЯ! НЕНАВИДЬ МЕНЯ! ЛЮБИ КОГО-УГОДНО, ТОЛЬКО НЕ ТЕРЯЙ СЕБЯ ИЗ-ЗА МЕНЯ! — Ее слова теряли смысл, превращаясь в сплошной, бессвязный вопль отчаяния. А Мэй Ли слушала этот душераздирающий концерт с видом знатока, наслаждающегося сложным произведением. Ее хихиканье стихло, сменившись томной, самодовольной улыбкой. Она склонила голову, наблюдая, как Уэнсдей, все еще стоящая на коленях, слушает эти крики. Как ее собственные пальцы, все еще влажные от слез Энид, медленно сжимаются в кулаки.       — Ну разве не прелесть? — Сладко прошептала рыжая, обращаясь больше к себе, чем к ним. — Такая преданность. Такая готовность к самопожертвованию. Это почти... Трогательно. Почти. — Она сделала изящный шаг вперед, ее взгляд снова прилип к Уэнсдей, словно муха к липкой ленте. Ее глаза сияли голодным, восхищенным блеском. — Но мы отвлеклись, моя дорогая, — Тон снова стал гладким, как шелк, и ядовитым, как цианид. — Я не закончила восхищаться твоим видом. Этот бархат... Он просто умоляет, чтобы к нему прикоснулись. — И она протянула руку. Длинные, ухоженные пальцы с идеальным маникюром цвета кровавой розы медленно, почти с благоговением, приблизились к рукаву платья. Девушка не отшатнулась. Она не дернулась. Она замерла. Но это была не минута спокойствия, а окаменелость крайнего, предельного отвращения. Все ее мышцы напряглись до предела, словно стальная пружина, готовая лопнуть. Ее плечи слегка подались вперед, как будто от порыва тошноты. Кончики пальцев Мэй коснулись ткани. Легко, почти невесомо. Они провели по бархатной поверхности, скользя по текстуре. И для Уэнсдей это прикосновение было равноценно ожогу раскаленным железом. Сквозь тонкую ткань платья она почувствовала холод ее кожи, чужой, враждебной, липкой. Это было невыносимо. Ее желудок сжался в тугой, болезненный узел. Во рту тут же появился противный, медный привкус - ее собственное тело требовало избавиться от этого ощущения, выплюнуть его, отринуть. Она ненавидела это. Она ненавидела каждую секунду этого контакта. Она ненавидела легкое, почти ласковое давление этих пальцев. Это была профанация. Осквернение. Ее кожа, под бархатом, буквально горела и кричала. Потому что она помнила. Она помнила единственные прикосновения, которые были ей желанны. Она помнила руки Энид. Теплые, всегда сильные и в то же время бесконечно нежные. Как они сжимали ее пальцы, когда они шли по коридору, небрежно, но от этого электричество по спине бежало только сильнее. Как они неумело, но старательно заплетали ее косы по утрам, касаясь ее шеи и ушей, заставляя закрывать глаза от странного, щемящего блаженства. Как они обнимали ее так крепко, что, казалось, можно было услышать, как стучат их сердца - бешено-тревожное Энид и размеренно-спокойное ее, сливаясь в один сумасшедший ритм. Она помнила губы Энид. Мягкие, всегда будто припухшие от улыбки, сладкие от блеска или чая с пятью ложками сахара. Как они касались ее щеки, ее лба, ее носа - робко, несмело, спрашивая разрешения. Как они, наконец, нашли ее собственные губы - неуверенно, пугливо, и как потом, позже, стали увереннее, жарче, требовательнее. Как они шептали ей глупости на ухо, от которых по коже бежали мурашки. Как они улыбались ей, и в этой улыбке было солнце, которого Уэнсдей никогда не искала, но которое стало ее кислородом. Только это. Только ее руки. Только ее губы. Только ее прикосновения не вызывали у Уэнсдей немедленного порыва отстраниться, отмыться, отскрести с себя слой кожи. Они не вызывали пустоты. Они были наполнением. Они были тихим, теплым причастием, которого она никогда ни у кого не просила, но без которого теперь не могла дышать. Все остальные... Все остальные были фоном. Шумом. Ничем. Их прикосновения были либо безразличной формальностью, либо, как сейчас, насилием. Они не оставляли следов. Они вызывали лишь леденящую пустоту и всепоглощающее отвращение. И прикосновение Мэй Ли было худшим из всех. Потому что оно было намеренным. Потому что оно было собственническим. Потому что оно претендовало на то, что принадлежало только Энид. Аддамс сглотнула ком тошноты, поднявшийся к горлу. Ее взгляд, все это время неподвижный, наконец метнулся на Мэй. И в нем не было ни страха, ни покорности. В нем была лишь чистая, неразбавленная ненависть. И обещание. Молчаливое, но абсолютное. Девушка поймала этот взгляд и ее улыбка стала еще шире, еще безумнее. Она поняла. И ей это нравилось.       — О, какая выразительность, — Она наконец убрала руку, сделав вид, что не заметила леденящей ярости в глазах девушки. — Даже твоя ненависть - это произведение искусства. Я просто не могу дождаться, чтобы увидеть, как она... Трансформируется. — Ли оторвала пальцы от бархата с таким видом, будто отрывала кусок самого дорогого шедевра. Ее взгляд томно скользнул вниз, к лицу Уэнсдей, все еще застывшему в маске холодной ярости. — Но бархат - это лишь обрамление, — Прошептала она, и ее голос стал низким, интимным, предназначенным только для них двоих. — Истинная картина куда прекраснее. Эти губы, моя дорогая... — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в сыром воздухе подвала, смешаться с прерывистыми, захлебывающимися рыданиями Энид. — Они так прекрасно контрастируют с бледностью твоей кожи. Такой четкий, такой резкий изгиб. Как будто вырезаны из самого темного мрамора, холодные и неприступные. — Мэй приблизила свое лицо к лицу девушки, но не прикоснулась, лишь вдыхала воздух вокруг нее, как змея. — Я всегда знала, что они должны быть холодными. Но я также знаю, какое пламя может скрываться под такой ледяной оболочкой. О, я заставлю их размягчиться. Я заставлю их покраснеть. Я буду кусать их, пока они не станут такими же алыми, как мой лак, и ты будешь благодарить меня за эту боль. — Аддамс не моргнула. Она лишь смотрела куда-то в пространство позади Мэй, ее глаза стали стеклянными, пустыми. Это был последний бастион - уйти в себя, отключиться. Но Мэй не позволила бы и этого. Ее взгляд медленно пополз ниже, через плечо, остановившись на груди, которую плотно обтягивало платье. — А здесь... — Ее голос стал сладким, с придыханием. — Здесь твое молчаливое высокомерие проявляется особенно ярко. Этот упрямый, гордый изгиб. Ты никогда не сутулишься, не прячешься. Ты выставляешь это вперед, как щит, бросаешь вызов. О, как я хочу разбить этот щит. — Она снова протянула руку, но на этот раз не коснулась тела. Ее пальцы лишь в миллиметрах от ткани снова начали гладить бархат, очерчивая контур груди, следуя ее контуру с таким знающим, таким похабным вниманием к деталям, что от одного этого взгляда по коже бежали мурашки. — Эта текстура... — Мэй прикрыла глаза, притворяясь, что погружена в эстетический экстаз. — Она такая грубая и в то же время такая мягкая. Она скрывает форму, но в то же время подчеркивает каждую линию. Она создана для того, чтобы ее касались. Чтобы сжимали в руках. Чтобы чувствовали твердость под ней. И я буду. Я буду мять этот бархат, я буду чувствовать тебя сквозь него, я буду слушать, как он шелестит под моими пальцами, когда твое дыхание участится. — Она открыла глаза, и в них снова вспыхнул тот же хищный, голодный огонь. Она медленно выпрямилась, ее выражение внезапно стало властным, лишенным всякой игры. — Подойди ко мне, Уэнсдей Аддамс. — Это не было просьбой. Это был приказ. Четкий, холодный, не терпящий возражений. — Встань. И подойди. — Мышцы на челюсти напряглись так, что стало видно, как они ходят под кожей. Весь ее организм, каждая клетка существа, взревела от яростного протеста. Подчиниться? Добровольно сделать шаг навстречу этому прикосновению? Этому взгляду? Этому дыханию? Она никогда никому не подчинялась. Никогда. Ее воля была железным прутом, согнуть который было невозможно. Ее решения были ее собственными. Ее действия диктовались только собственными, часто мрачными, желаниями. Только Энид. Мысль пронзила ее, как раскаленная игла. Только Энид. Только для нее этот железный прут гнулся. Только для нее она делала шаги, которые никогда бы не сделала для кого-то другого. Только для ее улыбки она могла отложить в сторону свой кинжал. Только ради ее безопасности она могла промолчать. Только ради ее объятий она могла замедлить шаг. Это не было подчинением. Это был обмен. Это была добровольная капитуляция, которая на самом деле была величайшей победой. Но сейчас не было выбора. Ее взгляд метнулся к блондинке. К ее лицу, залитому слезами, искаженному ужасом. К ее глазам, умоляющим, отчаявшимся. К ее запястьям, окровавленным от безумных попыток вырваться. Выбора не было. Медленно, как будто каждое движение причиняло ей невыносимую физическую боль, Уэнсдей поднялась с колен. Ее поза была прямой, гордой, но каждый мускул в теле кричал от унижения. Она сделала шаг. Затем другой. Они прозвучали по бетону глухо, как удары погребального колокола. Девушка остановилась перед Мэй, в двух шагах. Но та жестом указала ей подойти ближе. — Ближе, моя дорогая. Я не кусаюсь... Пока что. — Аддамс сделала последний шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала исходящее от Мэй тепло, запах ее дорогих духов - удушливый, сладковатый аромат ночного цветка и испорченного меда. Ли улыбнулась - широко, торжествующе. Она достигла цели. Она сломала первую, самую крепкую стену. Она заставила Уэнсдей Аддамс подчиниться. И тогда она повернула голову, обращаясь через плечо к привязанной девушке. Ее голос стал громче, яснее, наполненным злорадным весельем. Она говорила для нее. Каждое слово было иглой, предназначенной вонзиться прямо в самое сердце волчицы. — Ты видишь это, милая? Видишь, какая она послушная? — Мэй мягко, почти нежно, провела указательным пальцем по линии плеча Уэнсдей, и та застыла, как от удара током. — О, это только начало. Ты же хотела знать, что будет дальше? Хотела представить? — Она облизнула губы, ее глаза блестели от предвкушения. — Сначала я распущу эти прекрасные косы. Я буду запускать в них пальцы, чувствовать эту шелковистую прохладу. Они пахнут пеплом и дождем, знаешь ли? Я буду тянуть за них, запрокидывая ее голову, чтобы видеть, как гаснет свет в этих прекрасных глазах, когда мои губы коснутся ее шеи. Я буду кусать ее там. Кусать сильно. Я хочу оставить на белой коже синяки, которые не сойдут неделями. Я хочу, чтобы она носила их как ожерелье. Мои метки. — Энид издала звук, средний между стоном и хрипом. Она дернулась, и стул снова жалобно заскрипел. — Затем этот жалкий бархат, — Мэй продолжила с сладострастной жестокостью. — Я не стану его рвать. Нет. Я буду снимать его медленно, очень медленно. Сначала я расстегну. Кнопку за кнопкой. Пуговицу за пуговицей. Я буду чувствовать, как дрожит ее тело под тканью. Как холодеет кожа под моими пальцами. Она будет ненавидеть каждое мгновение. Она будет ненавидеть меня. И от этой ненависти я буду пьянеть. — Она снова повернулась к брюнетке, ее лицо снова стало томным, интимным, будто они делились страшной тайной. — А потом... Потом я покажу тебе, что такое настоящее прикосновение. Не те грубые ласки, на которые способна твоя маленькая девчонка. Нет. Я научу тебя изысканности. Я буду водить кончиками ногтей по твоим ребрам, чувствовать, как бьется твое сердце - такое яростное, такое испуганное. Я буду целовать каждый сантиметр твоего живота, чувствуя, как он втягивается от отвращения. А потом... — Ли замолчала, наслаждаясь мертвой бледностью лица, ее стеклянным, ничего не выражающим взглядом. Она знала, что брюнетка все слышит. Знает, что каждое слово прожигает ее изнутри. — А потом мои губы опустятся ниже. И я заставлю тебя смотреть. Смотреть на нее. — Она кивнула в сторону Энид. — Я заставлю тебя видеть ее глаза, полные слез. Видеть, как она рвет свои запястья в кровь, пытаясь до тебя дотянуться. И ты будешь знать, что это ты виновата в ее боли. Твоя гордость. Твое упрямство. Твоя неспособность просто отдать мне то, что я хочу. — Она сделала паузу, давая этим словам вонзиться в самое сердце. — Ты будешь лежать подо мной, холодная как мрамор, и я буду покрывать тебя поцелуями, которые оставляют синяки. И в тот момент, когда ты дрогнешь, когда твое тело предательски откликнется на мою настойчивость... Я заставлю ее это увидеть. Я заставлю ее увидеть, как ты слаба. Как ты не идеальна. Как ты принадлежишь мне. — Энид зарычала. Низко, хрипло, по-звериному. Звук, поленный такой первобытной яростью и болью, что, казалось, от него задрожали стены подвала.       — Не трогай ее! — Мэй рассмеялась. Легко и звонко.       — О, милая, но это уже поздно. Я уже к ней прикасаюсь. Я уже ее трогаю. Смотри. — И она, не сводя с Энид торжествующего взгляда, медленно, с наслаждением, положила ладонь на бок Уэнсдей. Прямо на бархат, чуть выше бедра. Аддамс вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее губная помада не могла скрыть мертвенную бледность губ. Она зажмурилась, на мгновение маска дрогнула, и на лице промелькнула вспышка чистого, неконтролируемого отвращения. — Видишь? — Прошептала Ли, наблюдая, как по лицу Энид текут слезы. — Она уже моя. Понимаешь это? Она будет моей куклой. Моей прекрасной, молчаливой игрушкой. И ты будешь сидеть здесь и наблюдать, как я ее ломаю. Как я наряжаю. Как я играю с ней. День за днем. Пока от ее гордости не останется ничего. Пока она не начнет сама просить меня о ласке. — Она сжала пальцы, сминая бархат и чувствуя напряжение мышц Уэнсдей под ним. — И тогда... Только тогда... Я, возможно, позволю тебе прикоснуться к ней. Позволю тебе облизать ее раны. Утешить ее. Стать для нее тем, кем ты была раньше - жалкой, преданной собачкой. Но ты всегда будешь знать. Знать, что это я была первой. Знать, что это я сделала ее такой. Знать, что она... — Внезапно речь прервалась. Ее торжествующая улыбка на мгновение сползла с лица, сменившись легкой гримасой раздражения. Ее взгляд на секунду оторвался от Энид и метнулся к тени в дальнем углу подвала, куда не доставал свет лампы. Прозвучал едва слышный, короткий, металлический скрежет. Но тут же она снова взяла себя в руки, маска вернулась на место, еще более жестокая и самодовольная. — Но мы отвлеклись. У нас есть время. Вся ночь. А сейчас... — Она снова обратилась к Уэнсдей, ее голос снова стал сладким и ядовитым. — Покажи мне, на что ты способна. Умоляй меня. Умоляй меня не трогать ее. Это ведь все, чего ты хочешь, правда? Умоляй меня пощадить твою дорогую Энид. — Она ждала. Воздух застыл, густой и тяжелый, как сироп. Уэнсдей стояла неподвижно, ее глаза были закрыты. Казалось, она даже не дышала. Вся воля, вся ее сущность была сконцентрирована на том, чтобы не сделать ни звука. Не дать ей этого удовлетворения. Но потом взгляд снова встретился со взглядом Энид. С тем отчаянием, той бездонной болью. И ее гордость, ее железная воля - дала трещину. Ее губы дрогнули. Она сделала короткий, прерывистый вдох. И тихо, так тихо, что это было почти неслышно, прошептала всего одно слово:       — Пожалуйста. — Тишину подвала разорвал звук, который не был смехом. Это был низкий, влажный, почти животный звук удовольствия, вырвавшийся из горла Мэй Ли. Он был полон презрения и сладострастия.       — "Пожалуйста"? — Она растянула слово, как конфету, наслаждаясь его вкусом. — О, Уэнсдей, это было восхитительно. Такой чистый, такой искренний звук отчаяния. Ты слышила его, Энид? Слышала, как твоя ледяная королева умоляет ради тебя? — Ее голос, томный и ядовитый, сменился на игривый, почти девический. Она повернула голову к Энид, ее глаза блестели как черный лед. — Но "пожалуйста" - это так неконкретно. Так расплывчато. Мне нужны детали. Мне нужны доказательства ее смирения. Так что скажи мне, милая блондиночка... — Она сделала паузу, давая каждому следующему слову обжечь воздух. — Какая она там, между ног? Когда ты ее лижешь, она горькая, как яд, или сладкая, как редкая улыбка? Она вся сжимается, когда кончает, или она растекается, горячая и мокрая, по твоему лицу? — Энид издала звук, которого раньше никогда не издавала. Не рык, не крик. Это был сдавленный, хриплый вопль, рожденный где-то в глубине ее глотки, полный такой лютой, бессильной ярости, что, казалось, воздух затрещал от ее вибрации. Ее тело рванулось вперед на связках, мышцы на руках и шее выступили буграми, кожа под тугими узлами налилась багровой яростью.       — Иди к черту! — Прохрипела она, слова были обезображены ненавистью. — Иди к черту, сука! Ты никогда ее не увидишь! Никогда не почувствуешь! Ты недостойна даже дышать одним воздухом с ней! — Ли лишь подняла бровь, наслаждаясь спектаклем. Но затем ее внимание переключилось на Уэнсдей. Та стояла все так же неподвижно, но уголки губ дрогнули в едва заметной, ледяной усмешке. Она медленно открыла глаза. В них не было ни страха, ни отвращения. Лишь глубокая, бездонная уверенность. Тихий, почти вежливый звук, похожий на сухую ветку, ломающуюся под снегом. Она хмыкнула.       — Ты никогда не получишь меня по-настоящему, Мэй, — Ее голос был плоским, без интонаций, но каждое слово било точно в цель. — Ты получишь оболочку. Куклу. Ты будешь владеть телом, но не духом. Ты будешь трогать кожу, но не душу. Ты будешь кончать, испытывая лишь иллюзорность обладания. Потому что пока я дышу, пока мой разум ясен, я никогда не буду твоей. Лишь тенью, которую ты пытаешься поймать. И это все, что ты когда-либо получишь. Иллюзию. — Мэй замерла на мгновение. Ее идеальная маска на лице дрогнула, обнажив на секунду яростную, детскую досаду, которую она тут же подавила. Ее улыбка вернулась, став еще более широкой, еще более безумной. Она шагнула к Уэнсдей, вплотную, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — О, моя дорогая, наивная девочка, — Она прошептала почти с нежностью. — Ты так сильно ошибаешься. Ты не понимаешь масштаба замысла. Я не просто хочу тебя. Я коллекционирую. Я собираю самые редкие, самые прекрасные экземпляры. И ты... Ты будешь жемчужиной моей коллекции. Моим номером двести. Завершающей. Заключающей. Той, которую я трахну последней, после которой мое собрание будет полным и совершенным. Той, ради которой все и затевалось. Ты не иллюзия, Уэнсдей. Ты - кульминация.       — НЕТ! — Крик Синклер был оглушительным. Он не просто наполнил подвал, он, казалось, вытеснил из него весь воздух. Стекла на единственной лампе задрожали. — НЕТ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! Я ВЫРВУ ТЕБЕ ГЛОТКУ, СУКА! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСКИ! ОТПУСТИ ЕЕ! — Она билась в захвате веревок, они впивались в запястья, на коже проступала алая кровь, смешиваясь с солью слез. Ее искаженное яростью лицо было прекрасно и ужасно одновременно. Каждая клетка тела кричала о боли и ярости. А Уэнсдей смотрела на нее. Во взгляде не было спокойствия. Было знание. Глубокое, бездонное, непоколебимое знание. Она видела не цепь и не безумие Мэй. Она видела шахматную доску, и она знала, что готова пожертвовать королевой, чтобы поставить мат. Она знала, что будет готова. Принять все. Вытерпеть все. Ради того, что должно случиться после. Ее спокойствие было не отсутствием эмоций, а высшей их концентрацией, сжатой в алмазную твердость воли. Мэй Ли наблюдала за этой немой сценой между ними, и ее переполняло наслаждение. Она медленно, словно дирижируя симфонией страдания, подняла руку.       — Шшш, мой лучик, — Она бросила взгляд на Энид. — Твое время кричать еще не пришло. Сейчас... Время прикосновений. — И она начала. Медленно. С растягиванием каждого момента, каждого сантиметра. Ее пальцы, изящные и с острыми ногтями, коснулись сначала воротника платья Уэнсдей. Черный бархат был грубым под ее подушечками. Она провела указательным пальцем по его краю, чувствуя жесткую нить строчки. Затем она скользнула вниз, к металлической пряжке-медальону, что держала воротник. Она обвела ее контур, наслаждаясь холодностью металла и абсолютной неподвижностью Уэнсдей. Энид издала сдавленный стон, пытаясь вырваться, ее взгляд прилип к пальцам Мэй. Затем Ли переместилась ниже. Она не касалась кожи. Нет. Она скользила ладонью по бархату рукава, ощущая под тканью тонкую, но твердую кость предплечья. Она обхватила ее запястье. Пальцы легко сомкнулись вокруг него, демонстрируя, как легко она может его удержать, контролировать. Большой палец Мэй нашел выступающую косточку на внутренней стороне запястья и надавил на нее, не сильно, но достаточно, чтобы обозначить давление, власть. Уэнсдей не дрогнула, но Энид дернулась так сильно, что цепи звякнули, ударившись о каменную стену.       — Ты видишь? — Прошептала рыжая, обращаясь к Энид, не отпуская запястья. — Она уже не сопротивляется. Она принимает это. — Пальцы скользнули к талии. Это было самое интимное прикосновение пока что. Ладонь Мэй Ли легла на бок, чуть ниже ее груди, на изгиб ребер. Бархат здесь был мягче. Мэй прижала ладонь плотнее, чувствуя под тканью ровное, контролируемое дыхание, напряжение ее мышц. Она провела рукой к центру талии, ощущая узость, ее хрупкость под слоем ткани. Она задержала там руку, ее большой палец описывал медленные, невидимые круги на бархате. Энид зарычала низко и непрерывно, словно раненый зверь, ее глаза были затянуты пеленой ярости и слез. Мэй закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Она чувствовала под своей ладонью живое, дышащее тело своей самой ценной добычи. Она слышала музыку ярости и отчаяния своей пленницы. Она видела - даже с закрытыми глазами - как каждое ее движение отзывается волной боли в Энид. Она медленно опустила руку. К бедру. К тому месту, где заканчивалось платье и начинались чулки. Она коснулась резинки подвязки, провела пальцем по кожаной ленте, почувствовала упругость плоти Уэнсдей под ней. И только тогда она открыла глаза. Ее взгляд был мутным от наслаждения. Она повернула голову и посмотрела прямо на Энид, которая уже не кричала, а просто смотрела на нее с немым, животным ужасом.       — Она идеальна, — Тихо сказала Ли. — И скоро она будет моей. Полностью. — Ее рука легла на бедро, а пальцы впились в бархат, сминая его, в последний раз демонстрируя свою власть, прежде чем двинуться дальше, к тому, что было под ним. Приготовление закончилось. Начиналось основное действо. Тишину, натянутую как струна, разрезал голос Уэнсдей. Он был низким, сдавленным, но не от страха. В нем звучало физиологическое отвращение, ледяное и безжалостное.       — Ускоряйся, — Прошипела она, не глядя на Мэй, уставившись в какую-то точку на потолке. Ее челюсть была напряжена. — Или мой желудок опередит твои пальцы. Вид твоего лицемерного сладострастия вызывает у меня рвотный рефлекс. — Мэй замерла на полпути, ее рука все еще лежала на бедре. Бровь дрогнула от удивления и оскорбленного любопытства. Никто еще не говорил с ней так.       — Уилла, нет! — Голос блондинки сорвался на визгливый, полный ужаса шепот. — Остановись, пожалуйста, не надо... Не провоцируй ее... — Она рванулась вперед, веревки врезались в израненные запястья, но она не чувствовала боли. — Малышка, прошу тебя... Моя девочка... Моя любимая... — Слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью и кровью. — Моя жена... Пожалуйста, просто молчи... Я выдержу... Я все выдержу, только не смотри на нее... — Уэнсдей медленно повернула голову. Не к Мэй. К Энид. И на ее губах, тонких и обычно таких строгих, появилась улыбка. Это не была обычная язвительная усмешка или леденящая кровь гримаса. Это была крошечная, почти невидимая искорка чего-то бесконечно нежного и горького одновременно. Уголки ее губ дрогнули и приподнялись всего на миллиметр, а в темных, бездонных глазах, отражавших тусклый свет лампы, вспыхнула на мгновение такая безмерная, такая оглушительная любовь, что Энид на секунду перестала дышать. Это был безмолвный поцелуй. Это было обещание. Это было прощение. Все сразу. Затем Аддамс снова повернулась к Ли. И лицо снова стало маской. Но теперь на нем читалось не спокойствие, а чистейшее, ничем не разбавленное отвращение. Ее взгляд скользнул по лицу, по ее излишне влажным губам, по горящим глазам, и в нем было столько презрения, словно она смотрела на разлагающуюся плоть в луже. Она не говорила ни слова. Ее выражение говорило за все: "Ты - клоака. И твое прикосновение оскверняет". Мэй наблюдала за этим немым обменом, и ее перекосило от ярости. Ее идеально выстроенная сцена рушилась. Ее власть ставилась под сомнение этим молчаливым союзом.       — ЗАТКНИСЬ! — Голос, обычно томный и контролируемый, взорвался резким, визгливым звуком, обращенным к блондинке. Он прозвучал так неожиданно и так грубо, что Энид инстинктивно отпрянула назад, ударившись затылком о стену. — Твое нытье портит всю атмосферу! Еще одно слово, и я вырву твой язык и засуну его тебе в глотку, чтобы ты подавилась собственным соплями! — Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Ее внимание вернулось к Уэнсдей. Ярость нуждалась в выходе. В подтверждении власти. — Ты думаешь, ты так сильна? — Прошипела она. — Ты думаешь, твое отвращение что-то изменит? Я докажу тебе, насколько ты ошибаешься. Твое тело заговорит на моем языке. Оно будет умолять о моих прикосновениях. — Ее руки, изящные и с длинными ногтями, поднялись. Они парили в воздухе на мгновение, как хищные птицы, готовые к пикированию, а затем опустились на Уэнсдей. Не на бедра. Выше. Ладонь легла на плоскость живота, чуть ниже груди. Бархат был гладким и прохладным. Затем она поползла вверх. Медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, поднимаясь по ребрам, к основанию грудной клетки. Каждое движение было театральным, каждое мгновение растянутым для максимального унижения. Энид замерла, затая дыхание, ее широко раскрытые глаза были полны слез. Наконец, кончики пальцев Мэй коснулись нижнего края груди. Она ощутила под тканью упругость, легкий, едва заметный изгиб. Она замерла там, наслаждаясь тем, как за ее спиной дыхание Энид стало прерывистым, хрипящим.       — Вот мы и здесь, — Прошептала Мэй, голос снова стал сладким и мерзким. Пальцы, легкие и цепкие, начали двигаться. Они не стали сразу хватать или сжимать. Нет. Они начали с медленного, плавного, почти ласкового кружения. Она описывала широкие круги вокруг каждой груди, чувствуя под бархатом ее форму, ее теплоту. Она надавливала чуть сильнее, заставляя ткань платья тереться о кожу под ней. Движения были гипнотическими, навязчивыми, не оставляющими ни дюйма сомнений. Затем круги стали сужаться. Все ближе и ближе к центру. К тому месту, где под бархатом скрывалась небольшая, твердая точка. Ли целилась. Она сосредоточилась, ее лицо выражало ожидание охотника, ждущего, когда жертва дрогнет. Указательный палец нашел цель. Он не нажал, а просто коснулся, легчайшим давлением, кончика соска через несколько слоев ткани - бархата, вероятно, нижнего белья. Она замерла, чувствуя под подушечкой пальца маленькую, упругую точку. И ничего. Ни единого вздрагивания. Ни малейшего изменения в ровном, мерном дыхании Уэнсдей. Ее грудь под рукой Мэй оставалась такой же неподвижной, как камень. Мэй провела пальцем по соску, медленно, чувственно, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию трением ткани. Ничего. Она проделала то же самое с другой грудью. Та же тщательность. Та же медлительность. Та же... Полная, абсолютная, оглушительная нейтральность. Тело Уэнсдей не отвечало. Оно было инертным, как у прекрасной, идеально сделанной куклы. Сначала на лице Мэй было недоумение. Затем легкое раздражение. И, наконец, чистая, неразбавленная ярость. Ее губы исказила гримаса.       — Они... Не твердеют, — Произнесла она с изумлением, словно столкнулась с физической невозможностью. Ее пальцы впились в грудь Уэнсдей, уже не лаская, а сжимая, пытаясь силой вызвать ту реакцию, которую не могло вызвать желание. — Почему? Ты что, фригидная? Не чувствительная? — И тогда раздался голос Энид. Он был хриплым, полным слез, но в нем звенела странная, торжествующая нота. Нота гордости.       — Они не для тебя, — Выдохнула девушка, слова были похожи на плевок. — Соски Аддамс. Они послушные. Они стоят по стойке "смирно" только для своей хозяйки. Для меня. Они знают мой рот. Мой язык. Мое прикосновение. Они отзываются на мой запах, на мой шепот. Они ждут меня. Только меня. Ты для них - ничто. Пустое место. Грязь на ботинке. — Уэнсдей, все еще глядя в пустоту перед собой, тихо хмыкнула. Это был короткий, сухой, почти механический звук. Он не выражал веселья. Он выражал подтверждение. Факт. Констатацию непреложной истины, которую только что озвучила Энид. Это был звук абсолютного согласия и такого же абсолютного презрения к тщетным попыткам Мэй. Этот звук, эта хмыкнувшая насмешка, добили Ли. Ее лицо исказилось от бешенства. Ее прекрасные черты стали вдруг уродливыми и острыми. Вся театральность, все ее сладострастие испарились, обнажив голую, детскую, яростную злобу. Она отдернула руки от груди Уэнсдей, как от огня.       — Молчи! — Закричала она, но уже не на Энид, а на саму себя, на ситуацию, на эту невыносимую правду, которую ей только что бросили в лицо. — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — Она тяжело дышала, ее кулаки сжались. Рыжая отступила на шаг, пронзительно глядя на брюнетку, на ее непоколебимое, холодное спокойствие, на тело, которое отказалось признать власть даже на базовом, животном уровне. И в этой ярости, в этом унизительном поражении, родилось новое, еще более темное и извращенное решение. Если она не может заставить тело Уэнсдей реагировать на нее... Она заставит его реагировать на боль. На страх. На отчаяние. И она знала, как это сделать. Ее взгляд медленно, как лезвие гильотины, пополз от неподвижного лица Уэнсдей к ее залитому слезами лицу Энид. Тишина в подвале снова стала густой, тягучей, пропитанной запахом пыли, страха и немой ярости. Воздух вибрировал от напряжения, как струна, готовая лопнуть. И эту струну снова, холодно и безжалостно, перерезал голос Уэнсдей. Он не был громким. Он был низким, сдавленным, будто проходящим сквозь стиснутые зубы, и в нем не было ни капли страха - только леденящее, физиологическое отвращение к происходящему.       — Ускоряйся, — Снова повторила она, не сводя темных, бездонных глаз с потолка, где паутина колыхалась от сквозняка. Ее челюсть была напряжена так, что на скулах проступили острые тени. — Я уже не могу находиться рядом с тошнотворным объектом. — Ли замерла. Ее изящные пальцы, замершие в сантиметре от бархата платья Уэнсдей, дрогнули. Не от неуверенности, а от ярости. Эта девчонка снова осмелилась! Ее идеально выстроенный ритуал власти снова дал трещину. Глаза Мэй, еще секунду назад млеющие от предвкушения, сузились до щелочек, в них вспыхнули холодные зеленые искры.       — Ты... — Она начала было шипеть, но затем резко выпрямилась, отступив на шаг. Ее поза изменилась: из хищницы, готовой вкушать, она превратилась в надсмотрщика, отдающего приказ. — Хорошо. Хорошо. Если ты так торопишься на встречу с унижением, я не буду тебя задерживать. — Голос стал резким, металлическим, лишенным всякой томности. — Сними это. Сними это платье. Я хочу видеть, что скрывает эта унылая траурная оболочка. Я хочу видеть кожу, которую буду трогать. Сними. Сейчас же. — Она ждала. Ждала борьбы. Ждала отказа. Ждала хоть малейшей крупицы сопротивления, на которую можно было бы надавить. Уэнсдей медленно перевела взгляд на нее. В черных омутах не было ни страха, ни стыда, ни-че-го. Только бесконечная, вселенская усталость от всего этого цирка. Она выглядела так, будто Мэй Ли - назойливая муха, которую слишком долго не могут прихлопнуть.       — Ради тебя, — Произнесла Уэнсдей голосом, плоским и безжизненным, как бетонная плита, — Я даже не сдвинусь с места. Мои руки заняты тем, что держат остатки моего достоинства, пока ты пытаешься его украсть. Ты хочешь посмотреть на мое тело? Ты хочешь его трогать? — Ее губы, бледные и тонкие, искривились в едва заметной, презрительной усмешке. — Что ж. У тебя есть руки. Делай что хочешь. Сама. — Это была не поза жертвы. Это была поза императрицы, снизошедшей до общения с уличной попрошайкой. Она не отдавала свое тело - она его выбрасывала, как выбрасывают кость назойливой собаке, демонстрируя полнейшее, абсолютное пренебрежение и к объекту, и к тому, кто его жаждет. Ли аж передернуло от такой наглости. Из ее горла вырвался короткий, резкий, удивленный хмык. Звук был настолько непривычным для ее собранного образа, что прозвучал особенно похабно и злобно. Она не ожидала такого. Она ожидала страха, слез, попыток сопротивления. Но не этого ледяного, уничижительного безразличия. Но прежде чем она смогла что-то сказать, с другой стороны комнаты раздался новый звук. Низкий, грудной, животный. Это зарычала Энид. Звук шел из самой глубины ее души, из самого сердца боли и ярости. Веревки впились, натянулись до предела, когда она рванулась вперед, ее окровавленные запястья исказились от напряжения.       — Не смей! — Голос был хриплым, сорванным, но в нем клокотала такая первобытная ярость, что на мгновение даже Мэй застыла. — Не смей прикасаться к ней, тварь! Я убью тебя! Я разорву тебя на куски! Я... — Ее слова утонули в рыке, больше похожем на рычание раненой волчицы, защищающей свою пару. Ли оправилась быстрее. Ярость Энид лишь подлила масла в огонь ее собственного унижения. Она резко развернулась к Уэнсдей, ее лицо было искажено злобной маской.       — Ты слышишь свою сучку? Она скулит. Но это не поможет. Ничего не поможет. — Она шагнула к Уэнсдей, ее руки взметнулись в воздух. Движение было резким, лишенным всякой прежней театральности. Она схватила за край бархатного платья у плеча - за тот самый изящный, расшитый паутиной рукав. Ткань была прочной, качественной. Мэй стиснула зубы, ее ногти впились в бархат, и с силой рванула вниз и на себя. Раздался резкий, неприятный звук - скрежет молнии, расстегивающейся под давлением, и глухой хлопок лопнувших ниток в районе плечевого шва. Бархат поддался не сразу, он сопротивлялся, на мгновение затянув обладательницу в нелепые, удушающие объятия, но затем ткань сдалась с тихим, стонущим шорохом. Платье сползло вниз. Оно не упало изящно, как в кино. Оно сползло тяжело, безвольно, как вторая кожа, предательски обнажая то, что скрывалось под ним. Сначала показались плечи - острые, бледные, почти фарфоровые в тусклом свете. Затем грудь, упругая и высокая, прикрытая теперь только изысканным кружевным бюстгальтером черного цвета - тонкая паутина ажурных узоров на фоне матово-белой кожи. Платье сползло ниже, обнажив плоский живот, изгиб ягодиц, и замерло, зацепившись на мгновение за выступ бедер, прежде чем окончательно упасть тяжелой, темной лужей вокруг ног, на грязный бетонный пол. Аддамс замерла перед своим мучителем, прикованная к месту, в одних лишь чулках с ажурными стрелками, доходящими до середины бедра, и в том самом кружевном черном белье, которое так бесило Мэй Ли своим скрытым изяществом. Она не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыться. Она стояла с горделивой, леденящей неподвижностью античной статуи, выставленной на поругание. Ее осанка была безупречна, плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят. Стыд был понятием, абсолютно чуждым для нее в данный момент. Ее нагота была не уязвимостью, а очередным вызовом. Ли сделала шаг назад, ее взгляд скользнул по обнаженному телу с видом знатока, оценивающего товар. Ярость в глазах немного поутихла, сменившись холодным, расчетливым интересом.       — Ну вот... — Шепнула она, и в ее голосе снова появились сладковатые, ядовитые нотки. — Гораздо лучше. Я должна признать... Ты сложена прекрасно. Идеальные пропорции. Линии... Будто выточены резцом мастера. — Ее глаза задержались на кружевных лямках бюстгальтера, на тонкой полоске трусиков, скрывающей лобок. — И этот вкус... Это изысканное, утонченное белье... Оно говорит о многом. О том, что под этой мрачной оболочкой скрывается настоящая женщина. Женщина, которая ценит... Прекрасное. Которая хочет нравиться. Твоей блондинке должно очень нравиться то, что она видит. Жаль, что теперь это мое. — В этот момент голос Энид снова прорезал воздух, но теперь это был не рык, а сдавленный, разбитый шепот, полный такой бездонной любви и отчаяния, что от него заходились круги на воде в тихом омуте.       — Уилла... — Всхлипнула она, и слезы ручьем потекли по ее грязным щекам. — Детка... Моя девочка... Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что у меня разрывается сердце. Ты самая красивая... Самая потрясающая... Ты - мое все. Видеть тебя такой... — Ее голос сорвался, — Это и пытка, и самая великая честь. Ты невероятна. Ты - богиня. И ты... Ты самая лучшая жена в мире. В самой ужасной вселенной. Моя жена. Моя. — Она говорила сквозь рыдания, слова путались, но смысл их был ясен и чист, как алмаз. Это была молитва. Это было признание. Это был щит, который она пыталась воздвигнуть между Уэнсдей и надругательством. Аддамс повернула голову. Медленно. Очень медленно. Она отвела взгляд от пустоты и обратила его на Энид. И снова - во второй раз за этот бесконечный кошмар - на губах появилась улыбка. Настоящая. Не та леденящая усмешка, что была для Мэй. Эта была другой. Она была крошечной, едва заметной. Всего лишь легким приподниманием уголков губ. Но в ней не было ни капли горькой иронии или презрения. Она была бесконечно нежной, безмерно печальной и до краев наполненной такой оглушительной, всепоглощающей любовью, что воздух в подвале, казалось, на мгновение потеплел. Ее темные глаза, обычно столь скрытные и холодные, смягчились, глядя на Энид. В них было обожание. Благодарность. Горячая, как лава, уверенность. И обещание. Обещание того, что это еще не конец. Это был безмолвный, нежный поцелуй, отправленный через всю комнату. Это был взгляд, который говорил громче любых слов: "Я безразмерно люблю тебя. Все будет в порядке". Она улыбнулась именно Энид. Только Энид. Как будто Мэй Ли вообще перестала существовать. И рыжая это увидела. Увидела эту мгновенную, молниеносную перемену. Увидела, как маска безразличия на лице Уэнсдей на долю секунды сменилась выражением такой глубокой и настоящей нежности, что это было больнее любой пощечины. Ее собственная фальшивая, сладострастная улыбка мгновенно исчезла, смытая волной черной, удушающей ревности и ярости. Ее губы исказились в безобразную гримасу, глаза стали плоскими и мертвыми, как у акулы. В этот момент она возненавидела их обеих еще сильнее, чем прежде. Возненавидела за эту любовь. За эту связь, в которую нельзя было вклиниться, которую нельзя было осквернить, даже приковав их к стенам и раздев догола. Ее руки снова сжались в кулаки. Игра в кошки-мышки была окончена. Теперь начиналось нечто иное. Нечто куда более жестокое. Тишина, последовавшая за словами Энид и улыбкой Уэнсдей, была густой и взрывоопасной. Она была наполнена не звуком, а его полной, давящей противоположностью. Воздух кристаллизовался вокруг трех девушек, застывших в своих ролях: одна - в слезах и ярости, вторая - в ледяной, непоколебимой отрешенности, третья - в удушающем котле собственной ненависти и уязвленного тщеславия. Ли медленно выдохнула. Это не был вздох облегчения или усталости. Это был звук выпускаемого пара, шипение змеи перед ударом. Ее лицо, искаженное гримасой ярости, постепенно начало разглаживаться, но не в спокойствие, а в нечто более страшное - в маску холодного, расчетливого, почти клинического сладострастия. Она отступила на шаг, чтобы окинуть девушку взглядом целиком, с головы до ног, застрявших в груде бархата на полу.       — Нет, нет, моя дорогая девочка, — Ее голос снова стал низким, бархатистым, но теперь в нем слышался металлический призвук, будто лезвие, обернутое в шелк. — Ты не поняла. Я не спрашивала твоего разрешения. Я констатирую факт. Я спрашивала о впечатлениях. О качестве. О том, на что это похоже - обладать таким... Произведением искусства. — Она сделала медленный круг вокруг стула, ее взгляд скользил по обнаженной спине Уэнсдей, по изгибу позвоночника, выступающему под безупречно белой кожей, по узкой талии, которая резко расширялась к бедрам. — Но ты права в одном, — Продолжила Мэй, останавливаясь прямо за ее спиной. Голос доносился теперь со спины, холодный и бестелесный. — Это должно быть прекрасно. Божественно. Смотреть на это - уже наслаждение. Такая линия... Такая форма. — Она сделала паузу, давая своим словам повиснуть в пыльном воздухе. — Идеальные ягодицы. Не слишком мягкие, не слишком упругие. Безупречный овал. Скульптор, работавший над тобой, моя дорогая, был гением. Такая попка создана не для того, чтобы сидеть на ней в библиотеке. Она создана для того, чтобы впиваться в нее пальцами. Чтобы оставлять на ней следы. Чтобы покрывать ее поцелуями... И не только. — Она обошла круг и снова встала перед Уэнсдей, ее глаза теперь были прикованы к ее груди, прикрытой лишь кружевом. — Но это... — Мэй томно вздохнула, приложив кончики пальцев к своим губам, будто зачарованная. — Это действительно жемчужина коллекции. Посмотри на это совершенство. — Она склонилась немного, будто рассматривая редкий экспонат. — Такая высокая, такая гордая. Даже в стоячем положении, даже под этим милым кружевом. Она не поддается гравитации. Она бросает ей вызов. А соски... — Она прищурилась, — Я могу угадать их форму даже под тканью. Они маленькие, упрямые, налитые кровью от возмущения и холода. Они сейчас твердые, как камешки, не так ли? От страха? От гнева? Или, может быть, от предвкушения? — Она выпрямилась и посмотрела на Энид. Тот самый взгляд, полный ядовитого любопытства. — Ну что, собачка? Я спрашиваю тебя, как эксперта. Каково это? Каково это - брать эту грудь в рот? Чувствовать, как этот твердый бугорок проходит по твоему небу? Слышать, как она стонет от этого? Она тихо стонет, да? Тихо, сдавленно, будто ей самой стыдно за то наслаждение, что ты ей даришь? — Синклер перестала плакать. Слезы высохли на ее щеках мгновенно, словно выжженные внутренним жаром. Тело, еще секунду назад обвисшее в цепях от бессилия, снова натянулось, как тетива. Но теперь это была не истеричная ярость. Это была тихая, сосредоточенная, абсолютная ярость. Ее голубые глаза потемнели до цвета грозового неба. В них не осталось ничего, кроме обещания смерти.       — Трахать Уэнсдей Аддамс, — Произнесла она хриплым, но четким, без единой дрожи голосом, — Это не "каково". Это священнодействие. Это благословение. Это привилегия, которой шлюхи вроде тебя никогда не удостоятся. Да. Это прекрасно. Каждый звук, который она издает. Каждый мускул, который напрягается под моими руками. Каждая капля пота на ее коже. Это самое прекрасное, что есть в этой вселенной. И это мое. Только мое. И если ты еще раз посмеешь подумать об этом, я вырву тебе горло и накормлю тебя твоими же похотливыми мыслями. — Ли хмыкнула. Коротко, сухо. Звук был полон неверия и насмешки.       — Какая трогательная преданность. Прямо как в сказке. — Она резко шагнула к Уэнсдей, рука взметнулась - не для ласки, а для резкого, громкого шлепка по внешней стороне ее бедра. Звук удара по голой коже прозвучал грубо и похабно в тишине подвала. Кожа на бедре Уэнсдей задрожала от удара, на ней проступил след, который тут же начал наливаться розовым. Но сама Аддамс не дрогнула. Не моргнула. Ее дыхание не сбилось. Она продолжала смотреть куда-то в пространство перед собой, словно ничего не произошло. Ее тело было словно из мрамора, нечувствительное к таким грубым прикосновениям. Мэй скривила губы в раздражении. Она протянула руку и провела одним длинным, заостренным ногтем по коже на самой выпуклой части ягодицы. Медленно, с нажимом, оставляя тонкую белую полоску, которая тоже медленно краснела. Это был интимный, оскорбительно-владельческий жест. Реакции снова ноль. Абсолютная нулевая отметка. Ни вздоха, ни вздрагивания, ни малейшего поползновения мышц. Ли замерла. Ее терпение лопнуло. Это ледяное безразличие было хуже любого сопротивления. Оно отрицало ее власть, ее прикосновения, ее само существование как нечто, совершенно незначительное. Она стремительно обошла стул и снова встала перед девушкой. Лицо было искажено холодной яростью. Она наклонилась, ее дыхание коснулось лица Уэнсдей.       — Думаешь, ты особенная? Думаешь, твое тело принадлежит только ей и подчиняется только ей? — прошипела она. — Ты ошибаешься. Плоть - глупа. Она отзывается на те прикосновения, которые умеют ее разбудить. А я... — Она медленно, с демонстративной нежностью, подвела ладонь под одну из грудей Уэнсдей, слегка приподняв ее, ощущая вес и упругость даже сквозь кружево, — Я знаю в этом толк. За моими плечами - сто девяносто девять девушек. Сто девяносто девять разных тел, сто девяносто девять разных реакций. Я изучила каждую мышцу, каждую эрогенную зону, каждый сантиметр женской кожи. Я знаю, как заставить ее петь, как заставить трепетать, как заставить плакать от наслаждения, даже если мозг будет кричать "нет". Твое высокомерие закончится ровно в тот момент, когда твое предательское тело откликнется на мою руку. И оно откликнется. Потому что я этого хочу. — Ее пальцы сжались чуть сильнее, сминая нежную ткань бюстгальтера и мягкую плоть под ней. Ее ногти впились в кожу, оставляя крошечные полумесяцы. — Я заставлю тебя вздохнуть, Уэнсдей. Я заставлю твои зрачки расшириться. Я заставлю кровь прилить к твоей коже. Ты будешь ненавидеть каждую секунду этого, но твое тело предаст тебя. Оно будет реагировать на мастерство. И ты, и твоя девчонка будете наблюдать, как оно предает вас. И это будет моей самой большой победой. А теперь — Она посмотрела на Энид. — Заставь ее соски встать. Сейчас же. Коснись их. — Синклер рыкнула,       — Ты умрешь. Умрешь самой беспомощной смертью. — Аддамс, которая медленно подошла к невесте - успокаивающе провела по ее щеке. Рука блондинки коснулась безжизненного соска, который тут же превратился в камень от нежных рук девушки. — Но как, блять, как? — Злость, что охватила Мэй, была слепящей, белой и горячей, как расплавленный металл, выплеснувшийся из тигля. Это была не просто ярость неудавшегося манипулятора; это был крах всей ее системы убеждений, ее веры в собственную непогрешимость как соблазнительницы. Ее тщеславие, ее самый главный инструмент и главная уязвимость, было публично, жестоко и унизительно растоптано. И сделала это не Энид с ее ногтями и рыком, а ледяное, безмолвное безразличие Уэнсдей. Это безразличие жгло изнутри, выжигало дотла, оставляя после себя лишь пепел унижения и ядовитую, всепоглощающую потребность доказать обратное. Любой ценой. Дыхание стало прерывистым, свистящим. Она отдернула руку с живота Аддамс, будто кожа девушки внезапно стала раскаленной. Ее пальцы сжались в кулаки, длинные ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Она не могла вынести этого. Не могла вынести того, что ее прикосновение, ее мастерство, она сама - оказались абсолютно ничтожны в глазах... Нет, не в глазах - в самой плоти этого существа. Взгляд, горящий дикой, неистовой решимостью, упал на грудь. На тот самый набухший сосок под кружевом, который мгновенно откликнулся на прикосновение Энид. Это было доказательство. Доказательство того, что тело Уэнсдей может реагировать. Оно не было мертвым. Оно просто... Не хотело реагировать на нее, на Мэй. Эта мысль была невыносима. С лицом, искаженным гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и какая-то почти детская обида, Мэй резко наклонилась. Она сложила губы трубочкой и, с легким, почти насмешливым шипением, подула на левый сосок Уэнсдей сквозь тонкую ткань лифчика. Это был не нежный ветерок, а резкий, направленный поток воздуха, холодный и влажный от ее слюны. Она дула, пытаясь вызвать ту же реакцию, что и Энид, пытаясь доказать себе, что это был просто рефлекс на холод, а не на прикосновение любимого человека. Ничего. Сосок под тканью оставался твердым и напряженным, но это было то же самое напряжение, что и секунду назад. Он не дрогнул, не изменил своей формы. Он просто был. Он игнорировал ее и этот жалкий, отчаянный жест. Дыхание Мэй не стало для него ни холодом, ни стимуляцией. Оно было ничем. Это молчаливое, абсолютное пренебрежение со стороны собственного тела Уэнсдей свело последние остатки ее самообладания. С тихим, яростным рычанием, больше похожим на звук, издаваемый раненым зверем, ее руки взметнулись к застежке бюстгальтера на спине. Пальцы дрожали от бешенства, скользили, но через мгновение щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине подвала. Ажурная ткань, лишившись поддержки, безжизненно сползла вниз и упала на каменный пол бесформенным шелковым комочком. Грудь Уэнсдей обнажилась. И Мэй застыла. Ее ярость внезапно утонула, поглощенная чем-то другим. Чем-то более древним, более жадным, более поклоняющимся. Ее дыхание перехватило, и из ее горла вырвался тихий, похожий на стон звук. Ее глаза, широко раскрытые, с жадностью, граничащей с обжорством, скользили по каждой детали, каждому изгибу. — О, Боже... — Прошептала она, и ее голос стал низким, бархатным, снова обретая ту томную сладость, но теперь с примесью настоящего, неподдельного благоговения. — Совершенство. Абсолютное, математическое совершенство. — Она не сводила с них глаз, как загипнотизированная. Ее пальцы, еще минуту назад сжатые в кулаки, теперь разжались и повисли в воздухе, будто боясь осквернить святыню неподходящим прикосновением. — Форма... — Ее слова лились тихим, восхищенным потоком. — Идеальная, не слишком полная, не слишком скромная. Как будто их высек из мрамора самый вдохновленный скульптор. А кожа... Господи, кожа. Она похожа на сливки, на самый дорогой фарфор. На ней нет ни единой черточки, ни единой поры. Она просто сияет. А эти соски... — Ее голос сорвался на хриплый, вожделенный шепот. — Они такого нежного розового цвета, как лепестки самого редкого цветка. И твердые... Такие твердые и соблазнительные. Они просто умоляют о... — Она не закончила. Ее собственная физиология, ее собственное тело, отреагировали на это зрелище с немедленной, унизительной прямотой. Она чувствовала, как между ее ног вспыхивает жар, влажный и настоятельный. Волна желания, такого сильного, что оно заставило ее пошатнуться, накатила на нее, смывая остатки гнева и оставляя лишь всепоглощающую, жгучую потребность. И тогда ее осенило. Идея. Извращенная, унизительная для нее самой, но такая сладкая в своей унизительности. Доказательство. Доказательство ее власти, доказательство того, что Уэнсдей все же на нее влияет, пусть и таким окольным путем. С лихорадочной поспешностью она схватила расслабленную, безвольную руку брюнетки за запястье. Кожа была прохладной и гладкой под ее горячими, дрожащими пальцами.       — Смотри, — Сдавленно прошептала Мэй, направляя руку Уэнсдей вниз, к себе между ног, поверх тонкой ткани ее платья. — Смотри, что ты со мной делаешь. — Она прижала ладонь к своей промежности с такой силой, что костяшки пальцев впились в ее плоть. Ткань платья мгновенно промокла насквозь. Она была не просто влажной; она была пропитана теплой, густой жидкостью, которая проступила через шелк и облепила холодную кожу руки. Это было грубо, пошло и невероятно откровенно. — Видишь? — Ее голос дрожал от экстаза и унижения. Она смотрела на грудь, а потом переводила взгляд, искаженный наслаждением. — Это ты. Это все ты. Одно лишь созерцание такого совершенства... Мое тело просто тает от желания. Оно плачет по тебе. Оно признает твою красоту, даже если ты сама этого не делаешь. Она водила рукой Уэнсдей по себе, скуля от удовольствия, ее глаза закатились. Она была поглощена собой, своим собственным разгоряченным состоянием, своим извращенным триумфом. И тогда случилось то, что вернуло ее в реальность. Холодная, безжизненная рука в ее руках внезапно ожила. Не с нежностью, не с участием. С механической, безжалостной силой. Мускулы на предплечье Уэнсдей напряглись, и ее пальцы, до этого мягко лежавшие на месте, резко сомкнулись, впившись в нежную, влажную ткань платья и в плоть под ним с такой силой, что Мэй взвизгнула от неожиданной боли. Аддамс не просто убрала руку. Она вырвала ее из хватки Мэй, как будто отшвыривая что-то грязное, отвратительное. Она подняла свою влажную, липкую ладонь перед своим лицом, посмотрела на нее с тем же выражением, с каким смотрела бы на ядовитого паука или кусок разлагающейся плоти. И наконец заговорила. Ее голос был низким, тихим и настолько насыщенным ледяным презрением, что, казалось, воздух вокруг покрылся инеем.       — Это отвратительно, — Произнесла она, и каждое слово было похоже на удар тонкого, острого лезвия. — Твое влажное тщеславие. Твоя пошлая, жалкая попытка приписать моему телу власть над твоей собственной животной физиологией. Ты возбуждаешься от самой себя, от собственного унижения. Ты - зрелище, вызывающее тошноту. — Она потрясла рукой, сбрасывая с пальцев воображаемую слизь, хотя физически с них ничего не стекало, кроме ее собственного отвращения. — Не смей прикасаться ко мне снова, — Закончила она, и это прозвучало как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Из груди Энид вырвался звук. Это не было хихиканье. Это был низкий, глубокий, гортанный звук абсолютного, безраздельного удовлетворения. Звук хищницы, наблюдающей, как ее партнерша наносит финальный, убийственный удар.       — Ах, какая хорошая девочка, — Произнесла блондинка, голос звенел от нежности и гордости, такой контрастной ледяному тону Уэнсдей. Ее глаза сияли, глядя на свою девушку, полные обожания и восхищения. — Так четко все объяснила. Прямо в точку. И никакой суеты. Идеально. — Она улыбнулась, широко и счастливо, сверкая зубами, и ее взгляд, полный любви и одобрения, встретился с безразличным взглядом Аддамс. В этом взгляде был целый разговор, полное понимание и абсолютная, безоговорочная поддержка. Ли отшатнулась, будто ее ударили по лицу. Ее собственная влага на руке Уэнсдей внезапно показалась ей не триумфом страсти, а клеймом, меткой позора и отвращения. Слова брюнетки, подхваченные и восславленные Энид, вонзились в нее глубже любого лезвия. Она стояла, униженная, разоблаченная, побежденная не силой, а холодной, непреложной истиной, высказанной тем самым существом, которого она так жаждала обладать. Поверженная, униженная, но еще не сломленная, Мэй Ли стояла, тяжело дыша. Ее тело все еще пылало от стыда и неудовлетворенного желания, которое теперь превратилось в ядовитое, назойливое жужжание под кожей. Влажное пятно на ее платье холодным огнем жгло плоть, напоминая о ее собственном унижении. Легкое, презрительное "отвратительное" от Уэнсдей все еще звенело в ее ушах, смешиваясь с одобрительным воркованием Энид. Ее взгляд, затуманенный бешенством и одержимостью, снова упал на обнаженную грудь Аддамс. Эта невозмутимая, холодная красота, это молчаливое отрицание ее власти, ее женственности, ее самого существования - она не могла с этим смириться. Ей нужно было хоть что-то. Любая реакция. Любое доказательство, что она здесь, что она существует для этого тела, даже как раздражитель. С нервным, срывающимся смешком, больше похожим на икоту, Мэй взметнула руку. Движение было не грубым, а скорее резким, отчаянным. Ее ладонь, все еще влажная от собственного сока, легла на верхнюю часть груди, чуть ниже ключицы, и с легким, почти шутливым хлопком шлепнула по нежной коже. Звук был приглушенным, мягким. Кожа под ладонью слегка прогнулась и тут же вернулась в идеальное состояние, не оставив ни малейшего розового пятнышка. Ни мурашек, ни вздрагивания, ни малейшего изменения в ритме дыхания. Уэнсдей даже не моргнула. Не отрывая взгляда от лица, ища в ее глазах хоть тень гнева или раздражения и не находя ничего, кроме ледяной пустоты, Мэй снова сложила губы трубочкой. На этот раз ее дыхание было более целенаправленным, более отчаянным. Она наклонилась и, с легким свистящим звуком, подула прямо на напряженный, розовый сосок. Снова. Воздух, теплый и влажный от ее дыхания, обволок нежную кожу. Слегка колыхнулся крошечный, почти невидимый волосок на ее руке. Сосок Уэнсдей не дрогнул. Он не смягчился и не напрягся еще сильнее. Он просто был. Идеальный, нетронутый, безразличный розовый бутон на мраморном холме. Абсолютный ноль. Полное отрицание ее воздействия. Это молчаливое, абсолютное игнорирование со стороны плоти и крови довело Мэй до точки кипения. Ее разум, затуманенный яростью и унижением, лихорадочно искал лазейку, слабое место. И она его, казалось, нашла. Если верхняя часть тела была неприступной крепостью, то нижняя... Там должна была таиться животная, базовая правда. Там, где скрывалась ее собственная позорная влага, у Уэнсдей должно было быть то же самое. Это был закон природы, закон желания. Оно не могло просто исчезнуть. С искаженным, почти безумной улыбкой лицом она перевела свой горящий взгляд с груди на темные, бездонные глаза Уэнсдей.       — Такая же безответная... Там, внизу? — Выдохнула она, ее голос дрожал от ненависти и болезненного любопытства. Она кивнула в сторону промежности девушки, скрытой черной тканью трусиков. — Такая же холодная и мертвая? Или там все-таки прячется хоть капля жизни? Хоть капля правды? — Синклер, до этого наблюдающая со смесью злорадства и гордости, внезапно замерла. Ее веселое, хищное выражение лица сменилось мгновенной, темной тучей. Рык, низкий и предупреждающий, вырвался из ее груди, но он был обращен не к Уэнсдей, а к Мэй. К той, кто посмела задавать такие вопросы, кто посмела сомневаться, кто посмела намекать на то, что ее Уэнсдей может быть в чем-то "неполноценной". Ее пальцы с ногтями впились в собственные бедра, и в воздухе запахло озоном надвигающейся бури. Она не проронила ни слова, но ее ярость была осязаемой, физической силой, давящей на стены подвала. Уэнсдей же, напротив, казалось, лишь слегка приподняла бровь, как если бы услышала особенно глупое замечание. Ее губы, тонкие и бледные, приоткрылись.       — Позор, — Произнесла она тем же ровным, режущим стеклом тоном. — Твое мышление примитивно и пошло. Ты измеряещешь вселенную меркой своей собственной грязной физиологии. Это удручающе скучно. — Это холодное, уничижительное замечание подействовало на Мэй как удар хлыста. Оно подстегнуло ее, заставило действовать наперекор. С вызовом, брошенным самой себе и этому ледяному существу, она резко опустила руку. Ее пальцы, все еще липкие, дрожащие, скользнули по плоскому животу Уэнсдей, вниз, под край кружева. Она ожидала найти хоть что-то. Хоть намек на влажность, на тепло, на отклик на всю эту бурю эмоций, на ее прикосновение, на близость Энид. Она вдавила кончики пальцев в нежную кожу, в тот самый интимный эпицентр, готовясь к знакомой, бархатистой теплоте. И ничего. Ее пальцы встретили абсолютную сухость. Прохладную, идеально гладкую кожу. Полный, безмятежный штиль. Не просто отсутствие возбуждения - это было отсутствие любой возможности возбуждения. Как будто она провела пальцем по фарфоровой кукле. Никакой реакции, никакой влаги, никакого скрытого тепла. Только холодная, безупречная нейтральность. Мэй замерла. Ее пальцы онемели. Она не могла поверить. Она вжала их сильнее, ища хоть что-то, любую складку, любую перемену в текстуре.       — Но... Как? — Вырвалось у нее сбитым с толку, почти детским шепотом. Она смотрела на Уэнсдей широко раскрытыми глазами, в которых читалось полное недоумение и крушение картины мира. — Это невозможно. — Блондинка, наблюдающая за ее отчаянными попытками, внезапно расслабилась. Темная туча гнева сменилась широкой, понимающей, почти жалостливой ухмылкой. Она видела это. Видела полный провал. Ее собственный гнев испарился, растворился в торжестве и нежности.       — Что, сухо? — Спросила она, ее голос стал глубже, ласковее, обращаясь не к Мэй, а к своей девушке, как будто делясь с ней каким-то внутренним секретом. Она посмотрела вперед, и ее взгляд встретился со взглядом Уэнсдей, полный безграничной нежности и гордости. — Я так и знала. Так и должно быть. — Мэй отдернула руку, как обожженную. Она смотрела на Энид, потом на Уэнсдей, ее разум отказывался воспринимать эту реальность. И тогда Аддамс произнесла это. Она не повысила голос. Она даже не смотрела на рыжую. Ее взгляд был обращен внутрь себя или, возможно, на Энид. Ее слова были тихими, четкими и несли в себе такую абсолютную, непоколебимую уверенность, что они прозвучали громче любого крика.       — Это не "сухо", — Поправила она, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала тончайшая, почти неуловимая нить чего-то теплого. Не страсти, не нежности к Мэй, а глубочайшего, безоговорочного уважения к самой себе и к той, что была ее парой. — Это верность. — Слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое, как обет. — Верность, — Повторила девушка, и на этот раз ее взгляд медленно поднялся и встретился с взглядом Энид. В черных, как смоль, глазах отразилось не пламя страсти, а что-то более глубокое и прочное - тихое, всепоглощающее признание. — Каждая клетка моего тела принадлежит ей. Его реакции не являются рефлексами на внешние раздражители. Они являются осознанным выбором. Они подчиняются только ей. Только ее прикосновению, ее желанию, ее присутствию. Все остальное - не более чем фоновый шум, недостойный даже малейшего отклика. То, что ты воспринимаешь как "отсутствие", на самом деле является высшей формой присутствия. Присутствия ее воли во мне. — Она говорила это с невозмутимой простотой, констатируя непреложный факт, как то, что вода мокрая, а ночь темна. — Эта верность, — Закончила она, и ее голос снова стал ледяным, обращаясь к Мэй, — Делает твои жалкие попытки не просто бесполезными, но и смехотворно невежественными. Ты не просто не можешь возбудить меня. Ты не можешь даже понять масштаб своего поражения. — Энид сидела, залитая румянцем, не от стыда, а от счастья и обожания. Ее глаза сияли влажными, яркими звездами. Она не нуждалась в физическом подтверждении в этот момент. Эти слова, эта абсолютная, тотальная преданность, были сильнее любой физиологической реакции. Они были даром, клятвой, произнесенной вслух, и они принадлежали только ей. Ли отступила. Пораженная. Уничтоженная окончательно и бесповоротно. Ее тщеславие, ее искусство соблазнения, ее вся сущность были не просто разбиты - они были сведены к нулю на уровне, который она даже не могла постичь. Она стояла перед не просто неприступной крепостью, а перед целой вселенной, законы которой были ей неведомы и враждебны. И в центре этой вселенной сияла тихая, нерушимая звезда по имени Верность. И ей там не было места. Никогда. Мысль пришла к Мэй не как озарение, а как грязный, отчаянный трюк загнанной в угол крысы. Она все еще сидела на корточках, ее тело липким потом прилипало к холодному каменному полу, а внутри все горело от унижения. Ее собственный оргазм, быстрый и пустой, повис в воздухе несмываемым пятном стыда. Она проиграла. Уэнсдей осталась неприступной, холодной статуей, а ее дерзкая сучка... Энид... Смотрела на нее с такой смесью жалости и брезгливости, что хотелось вырвать ей глаза. Ее взгляд упал на веревки, все еще плотно охватывающие запястья Энид. Одна из рук была прикована к ножке стула, лишая волчицу возможности защищаться. Но вторая... Вторая была свободна. Идея была порочной, извращенной и, возможно, единственной, способной сломать эту ледяную стену. Если она не может задеть Уэнсдей физически, может, она сможет задеть ее через ту, кого та действительно любит? Заставить ее маленькую собачонку осквернить свою госпожу по приказу. Сломать их идеальную связь изнутри, превратив ее в инструмент унижения. Дрожащей от остаточных конвульсий и ярости, рукой Мэй потянулась к веревкам на свободном запястье Энид. Ее пальцы скользнули по холодному сплетению, нащупали узел. Освобождение прозвучало оглушительно громко в тишине подвала. Мэй с силой отдернула освобожденную руку Энид, сжимая ее запястье так, что кости трещали.       — Ты! — Прошипела она, ее голос был хриплым и надтреснутым. Она потянула руку по направлению к Уэнсдей, к той самой интимной, неприкосновенной части ее тела, которая всего минуту назад не отреагировала ни на что. — Сделай это. Коснись ее. Прямо там. Давай же, тронь свою холодную сучку, раз уж она сама не может! — Синклер попыталась вырваться, ее лицо исказилось от отвращения и гнева. Она уперлась, мышцы ее предплечья напряглись под пальцами Мэй.       — Нет! Отстань от нее! Она не какая-то твоя игрушка! — Выкрикнула девушка. Ее голос звенел не страхом, а яростной, праведной защитой. В ее глазах горел огонь, готовый испепелить обидчицу. Она говорила не о физическом контакте, а о святости воли Уэнсдей, о ее праве на неприкосновенность. Это была не просьба, а декларация. И в этот самый момент, когда последнее слово сорвалось с ее губ, на ее лбу, чуть выше переносицы, возникло маленькое, идеально круглое красное пятнышко. Оно было ярким, кроваво-алым, словно капля только что проступившей крови. Но это была не кровь. Это был лазерный прицел. Точка была неподвижной, холодной, безжалостной. Она не дрожала, не смещалась. Она просто была там, как печать смертного приговора. Ли замерла. Ее ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим, животным ужасом. Она инстинктивно поняла, что это такое. Ее глаза метнулись в сторону темного конца подвала, в черную щель между прутьями, но не увидели ничего, кроме непроглядной тьмы. Снайпер. Отец не шутил. Он дал ей веревку, но держал другой конец намотанным на руку, готовый в любой момент дернуть и повесить. Ее голос, когда она заговорила снова, стал тихим, сдавленным, но в нем зазвучала новая, металлическая нота - нота абсолютной, отчаянной власти, подкрепленной угрозой смерти.       — Видишь? — Прошипела она, губы почти касались уха Энид. — Он там. Он не промахнется. Ты сделаешь, что я сказала. Прямо сейчас. Ты возьмешь свою изящную ручку и потрешь свою ненаглядную женушку прямо по ее мертвенной, холодной "киске". Ты сделаешь это, или твой милый, пушистый мозг будет размазан по стене у меня за спиной. Выбирай. Подчинись или сдохни. — Она отпустила запястье, отступив на шаг, давая ей пространство, но не давая выбора. Ее собственное тело дрожало от адреналина и страха. Она играла ва-банк, поставив на кон все. Голубоглазая замерла. Ее ярость исчезла, сменившись леденящим ужасом. Она чувствовала холодок той самой точки на своей коже, словно прикосновение лезвия. Ее взгляд метнулся к Уэнсдей, ища спасения, руководства, чего угодно. И Аддамс сдвинулась с места. Она совершила движение по собственной воле. Оно было не резким, а плавным, почти невозмутимым. Она сделала два тихих шага по бетонному полу и остановилась прямо перед Энид, заслонив ее собой от окна своим телом, хотя и знала, что это бесполезно против высокоточной винтовки. Но это был жест. Жест абсолютной защиты. Черные, омуты встретились с широко раскрытыми, полными страха океанами. И в них не было ни страха, ни гнева. Лишь безграничная, тихая уверенность и... Разрешение. Она медленно, почти церемониально кивнула. Один раз. Коротко. Это был не приказ, а дар. Дар доверия. Она давала ей право сделать это. Снимала с нее вину. Показывала, что ее воля, ее тело - не крепость для Энид, а открытая книга. И что этот акт, даже под угрозой смерти, не будет осквернением, а будет актом высшего доверия и спасения. Дрожащая рука девушки медленно поднялась. Глаза ее были полны слез, но не стыда, а обожания и благодарности за эту жертву, за это доверие. Ее пальцы, такие нежные и привыкшие к ласке, приблизились к самой сокровенной части Уэнсдей. Она коснулась. Легко, почти благоговейно, проводя подушечками пальцев по тонкой черной ткани трусиков, точно в том самом месте, которое Мэй требовала осквернить. Реакция была мгновенной. Абсолютно мгновенной. Не было ни задержки, ни постепенного пробуждения. В тот самый миг, когда пальцы Энид, ее любимой, ее жены, коснулись, плоть отозвалась взрывным, немедленным, абсолютным признаком желания и преданности. Тонкая черная ткань кружева моментально потемнела, пропитавшись влагой. Она стала насыщенного, глубокого черного цвета, и на ней тут же проступило четкое, влажное пятно, идеально очерчивающее форму ее половых губ. Издалека могло показаться, что на нее пролили воду. Это было не просто увлажнение, это было наводнение. Тело Уэнсдей, холодное и неприступное для чужого прикосновения, для Энид оказалось бурлящим вулканом, готовым извергнуться от малейшей искры. Оно говорило громче любых слов: "Да. Только ты. Всегда". Сама брюнетка даже не дрогнула. Ее дыхание оставалось ровным, поза - безупречной. Но ее глаза, все так же прикованные к глазам напротив - смягчились на долю секунды. В них промелькнула тень чего-то теплого, почти уязвимого, прежде чем они вновь стали ледяными, когда она медленно отвела взгляд на Мэй. Ли стояла, онемев. Ее челюсть отвисла. Она смотрела на это мгновенное преображение, на этот физический, неоспоримый факт и ее мозг отказывался это воспринимать.       — Но... Как... — Начала она, ее голос был слабым, потерянным. Она сделала шаг вперед, глаза безумно вытаращились на влажное пятно, которое, казалось, пульсировало с тихой, влажной жизнью. — Какого черта? Ты... Ты же... Я все перепробовала! Я била ее, терла, царапала! Ничего! Ни-че-го! А она... Она просто коснулась... И ты... Ты сразу же... — Она не могла закончить. Контраст был слишком разительным, слишком сокрушительным. Ее час унижений, ее попытки силой вырвать хоть каплю реакции, ее собственный жалкий оргазм - все это было сметено одним-единственным, легким прикосновением любимой руки. Это было не просто отличие. Это была пропасть. Пропасть между насилием и любовью, между чуждостью и принадлежностью, между тем, чтобы быть никем, и тем, чтобы быть всем. Это доказывало, что дело было не в физиологии Уэнсдей. Не в какой-то анестезии или невозможности. Дело было в ней самой. В ее воле. В ее выборе. Она могла быть абсолютно сухой и безжизненной для одного человека и моментально, сокрушительно влажной - для другого. Ее тело было не машиной, а инструментом души, и оно откликалось только на правильную, единственную музыку. Мэй смотрела на это влажное пятно, на спокойное лицо Уэнсдей и на руку Энид, все еще застывшую в воздухе, и ее собственное поражение приобрело новый, окончательный, экзистенциальный масштаб. Она была не просто унижена. Она была стерта из реальности. Она была ничем. Пустым местом. Ее прикосновение не значило ровно ничего. Ее существование не оставляло никакого следа. А прикосновение Энид значило все. Красная точка на лбу девушки исчезла так же внезапно, как и появилась. Необходимость в демонстрации силы отпала. Урок был усвоен. И он был гораздо более жестоким, чем пуля. Ярость, горькая и опьяняющая, как технический спирт, затуманила разум Мэй. Унижение от ее собственного никчемного оргазма, презрение в глазах Энид и, самое главное, это немое, мгновенное, абсолютное предательство собственного тела Уэнсдей - все это слилось в единый коктейль бешенства. Ей было мало просто наблюдать. Она должна была оспорить это. Доказать, что это была случайность, фокус, что она все еще может сломать эту ледяную королеву.       — Нет! — Выдохнула она хрипло, и ее голос больше походил на лай раненого зверя. — Нет, это не может быть так просто! — Она рванулась вперед, ее движения были резкими, лишенными всякой грации. Она схватила Уэнсдей за плечи - тонкие, острые кости под черной тканью - и с силой дернула на себя. Аддамс не сопротивлялась. Ее тело было инертным, тяжелым, как мешок с песком, что лишь сильнее разозлило Мэй. Она протащила ее через несколько шагов к старому, покосившемуся деревянному столу, заваленному хламом. Она смахнула на пол ржавые гаечные ключи и жестяные банки, которые с грохотом покатились по бетону. — Садись! — Приказала девушка, силой усаживая брюнетку на край стола. Доска прогнулась и жалобно заскрипела под ее весом. Мэй отступила на шаг, ее грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на Уэнсдей, сидящую с неестественно прямой спиной, ее руки лежали на коленях, а взгляд был устремлен в пустоту где-то за плечом Мэй. Эта полная отрешенность, это тотальное игнорирование сводило рыжую с ума. И тогда к ней пришла новая, извращенная идея. Если насилие не работает... Может, сработает что-то иное? Что-то более ядовитое.       — Ты... Ты просто идеальна, — Прошипела Мэй, и в ее голосе звучала не искренность, а горькая, язвительная насмешка. Она медленно, почти ритуально, опустилась на колени перед столом, очутившись лицом к лицу с тем самым влажным пятном на черных трусиках Уэнсдей. Оно все еще было там, темным и манящим, как обвинение. — Смотри на нее, Энид! — Крикнула Ли, не оборачиваясь. — Смотри, какая у тебя идеальная, прекрасная жена! Совершенное оружие. Совершенная кукла. — Ее пальцы, все еще дрожащие от ярости, потянулись к резинке кружева. Она зацепилась за тонкую ткань и с силой стянула ее вниз, до колен, а затем до щиколоток, и бросила на пол, как использованную тряпку. Теперь Уэнсдей сидела на краю стола полностью обнаженной снизу, и в тусклом свете лампы была видна вся ее интимная анатомия, обычно скрытая от чужих глаз. И та самая влага, что пропитала ткань, теперь блестела на нежной, бледной коже, свидетельствуя о недавнем прикосновении Энид.       — Боже, какая же ты красивая, — Продолжала Мэй, ее голос был гнусным и лживым. Она провела тыльной стороной ладони по внутренней стороне бедра Уэнсдей, чувствуя, как мурашки пробегают по ее собственной коже. — Совершенная форма. Идеально выбрито. Ни единого изъяна. Ты как мраморная статуя, знаешь ли? Холодная и безупречная. Твоя кожа... Такая гладкая. Твои бедра... Такие сильные. И этот твой маленький, аккуратный клитор... Просто прелесть. — Каждое слово было ударом хлыста, обернутого в бархат. Она осыпала девушку комплиментами, как падальщик осыпает блестками разлагающийся труп. Она пыталась профанировать саму идею красоты и желания, превратить их в орудие пытки.       — Перестань! Мэй, остановись! — Закричала Энид с другого конца комнаты, дергая руку в наручниках. Ее голос сорвался на визг. — Сдохни! Чтоб ты сдохла! Отстань от нее! Не трогай ее! — Мэй проигнорировала ее. Внимание было всецело поглощено Уэнсдей. Она схватила ее за бедра и стащила со стола на ноги. Аддамс почти споткнулась, но сохранила равновесие, ее лицо оставалось каменной маской.       — Повернись, — Скомандовала Мэй, толкая ее в бок. — Я сказала, повернись! Стань раком! — Она силой развернула девушку и наклонила ее, заставив упереться руками в тот же стол. Поза была унизительной, подчиняющей, выставляющей напоказ все самое уязвимое. Ли встала позади нее, любуясь картиной. Бледные ягодицы, напряженная спина, и между ног - тот самый блеск, который сводил ее с ума. — Ну что, холодная сучка? — Прошипела рыжая, наклоняясь ближе. — Никакой реакции? Никакого стыда? Никакого гнева? Идеальное самообладание, да? — Она протянула руку и грубо, без всякой нежности, провела пальцами между ног, прямо по влажным, готовым губам. Кожа была прохладной, но не сухой. Совершенно не сухой. Она была покрыта тонким, шелковистым слоем слизи - прямым, физическим следствием прикосновения Энид. Это было доказательство, осязаемое и унизительное для Мэй. Ярость в ней закипела с новой силой. Она снова схватила Уэнсдей за плечи и развернула ее, чтобы та снова стояла лицом к Энид. — Смотри! — Закричала Мэй, обращаясь к блондинке, но держа за подбородок Аддамс, заставляя ее смотреть прямо на свою жену. — Смотри, что ты наделала! Смотри, как она тебе отвечает! Твое прикосновение сделало ее такой мокрой! Ты это видишь? — Синклер смотрела, и слезы текли по ее лицу без остановки. Но в глазах был не стыд, а бесконечная боль и любовь.       — Я люблю тебя, Уилла, — Прошептала она, ее голос был едва слышен, но он прорезал гнетущую тишину подвала. — Я люблю тебя. Все будет хорошо. Я здесь. — И брюнетка, пойманная в тиски между унизительной позой и пристальным взглядом жены, медленно, очень медленно кивнула. Всего один раз. Коротко. Это был не крик, не протест, а тихое, безмолвное сообщение: "Я слышу тебя. Я тебя люблю. Я не сломлена". Этот кивок добил Мэй окончательно. Ее терпение лопнуло. — Ну хорошо! — Выдохнула она, и ее голос стал низким, опасным. — Хорошо. Давай проверим твои лимиты. Давай посмотрим, как долго твое идеальное самообладание сможет продержаться. Она снова встала позади Уэнсдей, прижалась к ее спине и провела рукой между ног. На этот раз ее пальцы нашли цель - тот самый маленький, аккуратный бугорок, который она так язвительно похвалила минуту назад. — Я сейчас заставлю тебя кончить, Аддамс, — Прошептала она ей на ухо. — Прямо здесь, на глазах у твоей любимой девчонки. От моего прикосновения. Ты будешь трепетать и стонать для меня. — И она начала работать. Ее движения были не ласковыми, а механическими, настойчивыми, почти яростными. Она терла, давила, водила кругами - все, что знала, все, что обычно срабатывало на других девушках. Она вложила в это всю свою злость, всю свою обиду, всю свою ущемленную гордость. Прошли минуты. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Ничего. Абсолютно ничего. Тело Уэнсдей под ее руками оставалось инертным, как у куклы. Мышцы бедер и ягодиц не напрягались, дыхание не сбивалось, кожа не покрывалась испариной. Даже та самая влага, что была там изначально, казалось, начала высыхать под ее грубым, чуждым прикосновением, словно тело отказывалось признавать его и производить новую смазку. Оно просто терпело. Было немым, глухим, мертвым камнем. Единственным звуком был тихий, прерывистый шепот Энид из-за спины:       — Я люблю тебя... Моя девочка... Моя сильная девочка... Держись... Я здесь... Я люблю тебя... — И снова, время от времени, Аддамс отвечала ей тем же едва заметным, медленным кивком. Каждый кивок был похож на удар молота по наковальне души Мэй. А Ли вся кипела. Пот стекал у нее по вискам. Ее рука устала, пальцы задеревенели. Внутри нее бушевал ад. Она не могла этого понять. Это было против всех законов природы, против всего, что она знала о теле, о сексе, о власти. Она вкладывала всю свою энергию, всю свою ненависть, а на выходе получала ноль. Полное отсутствие реакции. Это было все равно что пытаться разжечь огонь в вакууме. Нечего было сжечь, нечем было дышать. Ее ярость достигла апогея, белой, ослепляющей точки. Она не просто злилась на Уэнсдей. Она ненавидела само ее существование, ее природу, ее невозмутимость. Она ненавидела Энид за ее любовь. Она ненавидела себя за свою собственную неадекватность и беспомощность. С громким, животным криком она отдернула руку, как будто обожглась о ледяную плоть Уэнсдей.       — Да пошла ты! — Закричала она в пустоту, обращаясь не то к Уэнсдей, не то к богам, не то к самой вселенной. — Да пошла ты к черту! Ты ненормальная! Вы обе ненормальные! — Она тяжело дышала, смотря на спину Уэнсдей, которая все так же была безупречно прямая, на ее затылок, на который даже не проступила испарина. Ее собственная рука была уставшей и липкой, а Уэнсдей выглядела так, будто ее только что привели в комнату, а не двадцать минут подвергали интенсивной, унизительной стимуляции. Мэй потерпела поражение. Не тактическое. Не физическое. Экзистенциальное. Ее воля, ее желание, ее сама суть была полностью и окончательно проигнорирована, как будто их никогда и не существовало. Она была призраком, пытающимся сдвинуть скалу. И скала даже не заметила ее усилий. Кровь стучала в висках у Мэй, превращая мир в суженный туннель с Аддамс в центре - немой, непостижимой, непобедимой. Ее собственная рука, уставшая и липкая, бессильно повисла вдоль тела. Двадцать минут бесплодных, яростных усилий. Двадцать минут унижения. Она не могла принять этого. Не могла смириться с тем, что ее воля, ее желание, ее само существо были проигнорированы, словно их и не существовало вовсе. В ее голове, затуманенной яростью и техническим спиртом, родился новый, чудовищный, отчаянный план. Если она не может заставить Уэнсдей кончить сама, она заставит это сделать того, чье прикосновение эта ледяная стерва хоть как-то признает. Она резко развернулась, ее каблуки громко цокнули по бетонному полу. Взгляд, горящий мстительным огнем, уперся в Энид. Та все еще была прикована веревками к стулу, ее лицо было залито слезами, но в глазах, красных от плача, горела неукротимая ярость и бесконечная боль за свою жену.       — Ты! — Голос рыжей девушки прозвучал хрипло, сорвавшись на скрипучий, почти нечеловеческий крик. Он был полон такой концентрации ненависти, что, казалось, воздух в подвале стал гуще и тяжелее. — Идиотка! Подруга! Любовница! Иди сюда! — Синклер лишь стиснула зубы, дернув запястьем, веревки прошлись о ножку стула.       — Я прикована, ты больная, ублюдская сука! — Выплюнула она, ее голос был сиплым от крика и слез. Мэй с яростью пьяного демона рванулась к стулу, она наклонилась к самому уху Энид. Ее дыхание было горячим и пахло спиртом.       — Слушай меня, и слушай внимательно, — Прошипела она, и каждый звук был похож на скрежет стекла. — Ты сейчас сделаешь так, чтобы твоя идеальная, бесчувственная кукла кончила. Прямо здесь. Прямо сейчас. Моими глазами. Ты засунешь в нее пальцы, ты доведешь ее до пика, ты заставишь ее трещать по швам. Поняла меня? — Блондинка смерила ее взглядом, полным такого чистого, незамутненного презрения, что Мэй на мгновение почувствовала ледяной укол в самое сердце своей ярости.       — Иди к черту, — Тихо, но очень четко сказала Энид. — Ты больная. Ты ненормальная, конченная сука. Я не буду этого делать. Ни за что. — Мэй выпрямилась. Ее ярость, достигшая критической массы, внезапно ушла вглубь, стала холодной и абсолютно смертоносной. Она медленно, почти театрально, достала из-за пояса пистолет. Не тот, что валялся на столе, а другой, меньше, с перламутровой рукояткой. Она передернула затвор, и звук щелчка был невероятно громким в тишине подвала. Девушка приставила дуло к виску Уэнсдей. Та даже не моргнула. Ее черные, как смоль, волосы контрастировали с бледной кожей и холодной сталью оружия.       — Делай, — Голос Мэй стал тихим, плоским и от этого в тысячу раз более страшным. В нем не было ни капли эмоций. Только констатация факта. — Или я разнесу ее прекрасный, холодный мозг по всей этой стене. Прямо на твоих глазах. Выбор за тобой. Делай. Или умрешь. Обе. — Синклер замерла. Дыхание перехватило у нее в горле. Она посмотрела на затылок Уэнсдей, на дуло пистолета, прижатое к ее виску. Она посмотрела в глаза Мэй и увидела там пустоту. Полное, безраздельное безумие. Она поняла, что это не блеф. Эта тварь действительно выстрелит. Ненависть, кипевшая в Энид, уступила место леденящему ужасу и всепоглощающей необходимости защитить жену любой ценой. Даже ценой этого унижения. Даже ценой того, чтобы стать орудием в руках этого монстра. Ее плечи обвисли. Она проиграла.       — Отпусти ее, — Тихо сказала Энид. — Я... Я не дотянусь. — Мэй усмехнулась - короткий, сухой, похожий на лай звук. Она грубо отдернула пистолет от виска Уэнсдей и толкнула ее в спину.       — Встань. Вставай на колени. Перед ней. — Аддамс послушно соскользнула со стола и опустилась на колени на холодный бетон перед Энид. Их лица теперь оказались на одном уровне. Синклер могла видеть каждую ресничку на ее неподвижном лице, каждую крошечную пору на безупречной коже. Она видела пустоту в глазах, и это разрывало ей сердце на части.       — Руки у меня связаны, — Голос дрожал от ярости и беспомощности.       — Используй рот, если надо! — Ядовито бросила Мэй, наслаждаясь своей властью. — Но начинай с малого. Я хочу зрелища. Я хочу видеть каждый этап. Коснись ее. Сначала... Груди. Коснись ее сосков. Давай, глупая блондинка, покажи мне, как ты ласкаешь свою жену. — Синклер сглотнула ком в горле. Она ненавидела себя в этот момент больше, чем когда-либо в жизни. Она медленно, будто ее руки весили тонну, подняла связанные запястья. Насколько позволяли веревки, она развела руки и дрожащими кончиками пальцев дотронулась до белой кожи ее груди, находя маленький, твердый бугорок. И коснулась его. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Тело Уэнсдей, до этого момента абсолютно статичное, словно каменная глыба, вдруг содрогнулось. Это не было легкой дрожью. Это было мощное, конвульсивное, совершенно неконтролируемое вздрагивание, которое пробежало по всему ее телу от макушки до пят. Она затряслась, как осиновый лист на ветру, как стрелка сейсмографа во время землетрясения десять баллов. Ее плечи подрагивали, руки, лежащие на коленях, задрожали мелкой, частой дрожью, ее колени затряслись о бетонный пол. Даже голова слегка закачалась, и прядь черных волос упала на лицо. Это длилось всего несколько секунд, но было невероятно интенсивно - словно все то подавление, вся та железная воля, что сдерживала любую физиологическую реакцию, была мгновенно сметена одним-единственным, правильным прикосновением. Это было тело, внезапно напомнившее, что оно живое, что в нем есть нервы, и они огненно реагируют на прикосновение любимого человека, даже в аду, даже под дулом пистолета. Мэй аж присвистнула от изумления. Ее глаза расширились. Да, вот это да. Вот это реакция. Такого она ждала. Такого она хотела. Ее губы растянулись в голодной, хищной ухмылке.       — Ну вот видишь! — Выдохнула она с ликующим злорадством. — Видишь, какая она нежная! Продолжай! Не останавливайся! Теперь... Вниз. Сделай ей хорошо. Сделай так, чтобы она кончила. Сейчас же. — Энид была в шоке от этой реакции. Она видела, как Уэнсдей пытается снова взять себя в руки, как ее челюсть напряглась, как она буквально силой заставляет дрожь утихнуть, но по спине все еще пробегали мелкие судороги. Сердце Энид разорвалось от боли и любви. Она должна была закончить это. Быстрее. Прекратить эти мучения. Она опустила связанные руки ниже. Ее пальцы скользнули по животу Уэнсдей, по бедру. Она нашла то, что искала. То самое, сухое место, которое оставила после себя прикосновение Мэй, но теперь добавилась новая, свежая волна - реакция на ее собственное прикосновение. Энид посмотрела прямо в глаза Мэй. Взгляд был остекленевшим от ненависти.       — Что именно? — Спросила она ледяным тоном. — Скажи конкретно, больная сука. Что я должна сделать?       — Клитор, — Моментально ответила Ли, ее голос дрожал от предвкушения. — Води по нему. Быстро. Давай! — Синклер кивнула, коротко, почти незаметно. Она посмотдела на Уэнсдей, которая сидела на коленях, вытянувшись в струнку, ее глаза были закрыты, веки подрагивали. Она вся была в ожидании. И тогда Энид сделала это. Она провела подушечками двух пальцев, ловко, несмотря на наручники, по тому самому маленькому, скрытому бугорку. Всего пару раз. Два точных, выверенных, любящих движения. Движения, которые она совершала сотни раз в их общей постели, в темноте, шепча слова любви. Движения, которые она совершала вчера вечером. Движения, которые знало и ждало тело Уэнсдей. Реакция была мгновенной и абсолютной. Тело не затряслось на этот раз. Оно словно обратилось в камень на долю секунды, замерло в максимальном напряжении каждой мышцы - спины, шеи, рук, сжатых в кулаки. А затем его будто переломило пополам. Она не издала ни звука. Ни единого вздоха, ни стона, ни хрипа. Абсолютная, оглушительная тишина. Но ее бедра резко, судорожно дернулись вперед, навстречу пальцам, голова запрокинулась назад, обнажив длинную, бледную шею, где напряглись каждые сухожилие. По ее телу прокатилась одна-единственная, мощная, волнообразная судорога оргазма, и затем она так же резко обмякла, словно у нее перерезали все ниточки. Она осталась сидеть на коленях, плечи опустились, голова упала на грудь, дыхание стало глубоким и прерывистым, но все так же беззвучным. Она сделала это. Она кончила. Моментально. В полной, абсолютной, победной тишине, не дав своей мучительнице услышать ни капли своего удовольствия, ни грамма своей потери контроля. Мэй застыла с открытым ртом. Пистолет в ее руке бессильно опустился. Она смотрела на эту немую сцену, и ее мозг отказывался верить в произошедшее. Это заняло две секунды. Два движения. После двадцати минут ее собственных бесплодных усилий. Энид не стала ждать. Она тут же наклонилась вперед, насколько позволили веревки, и прижалась губами к мокрому от пота виску Уэнсдей.       — Молодец, — Прошептала она так тихо, что это было почти движение губ, а не звук. Ее голос был ласковым, гордым, полным бесконечной нежности. — Моя девочка. Моя хорошая девочка. Я знаю. Я знаю, что ты не одна тут. Я с тобой. Мы вместе. — Уэнсдей, все еще тяжело дыша, с закрытыми глазами, медленно, очень медленно кивнула. Всего один раз. Это был кивок облегчения, подтверждения, связи. Да, я здесь. Да, я слышу тебя. Да, мы вместе. Затем, с той же немой, почти автоматической грацией, она поднялась на ноги. Ее движения были немного замедленными, мышцы, вероятно, дрожали от пережитого напряжения, но она выпрямилась во весь рост. Она не посмотрела на Мэй. Она вообще не смотрела ни на что. Девушка просто встала, словно инцидент был исчерпан. А Мэй продолжала стоять и смотреть. Ее разум, перегруженный алкоголем, яростью, унижением и теперь еще и этим шокирующим зрелищем, пытался обработать произошедшее. Сначала в ее голове воцарилась пустота. Чистый, белый шок. Затем, медленно, как лава, начала подниматься ярость. Не та горячая, бурлящая ярость, что была прежде, а холодная, ядовитая, бессильная злоба.       — Что... — Голос сорвался, она кашлянула и попыталась снова. — Что это было? — Она смотрела то на Аддамс, стоящую с видом непричастной статуи, то на Аддамс-младшую, которая с облегчением откинулась назад, и в ее глазах читалась гордость за свою жену. — Этого не может быть, — Забубнила Мэй, делая шаг назад. Ее пистолет бесцельно болтался в руке. — Так не бывает. Это... Это какой-то трюк. Вы сговорились. Это пантомима. — Она ткнула пальцем в Уэнсдей. — Ты! Ты притворилась! Ты не могла... С двух движений... Я тебя двадцать минут... ДВАДЦАТЬ МИНУТ! — Ее голос взвизгнул на последних словах, становясь все громче и истеричнее. — Это обман! — Крикнула она уже в пространство, обращаясь к стенам, к потолку, к несправедливому мирозданию. — Понимаешь? Они меня обманывают! Она не настоящая! Она не настоящая! — Девушка прошлась туда-сюда по подвалу, нервно теребя переносицу. — Никаких звуков... Никаких звуков! — Она повторяла это, как заклинание. — Кто так кончает? Кто? Нормальные люди кричат, стонут, дергаются! А эта... Эта... Сделала вид, что упала в обморок! Да! Она просто упала в обморок от напряжения! Да, именно так! — Рыжая остановилась перед Аддамс, пытаясь поймать ее взгляд, но та смотрела куда-то внутрь себя. — Ты слышала меня? Ты притворилась! Ты не кончила! Ты просто потеряла сознание! Признайся! — Но Уэнсдей, разумеется, ничего не ответила. Ее молчание было оглушительным. Мэй заломила руки. Ее ярость, не найдя выхода, начала превращаться в истерику. — Ненавижу! — Выкрикнула она. — Ненавижу вас обеих! Вы издеваетесь надо мной! Вы думаете, что вы умнее? Что вы лучше? Вы просто... Просто извращенки! Одна - ледышка, другая - сучка-дрессировщица! Вы... Вы... — Она искала слова, более обидные, более ранящие, но ее словарь иссяк. Все, что она могла издать, это бессвязный, ядовитый поток сознания. — Я вас сломаю! — Пообещала она, но в ее голосе уже звучала не уверенность, а отчаянная, детская злоба. — Вы еще пожалеете! Вы еще узнаете, кто здесь главная! Я заставлю тебя кричать, Аддамс! Я заставлю тебя молить о пощаде! Я сделаю так, что ты будешь кончать от одного моего взгляда! Вот увидишь! — Но ее слова повисли в воздухе пустыми угрозами. Они не производили никакого впечатления ни на брюнетку, уже вернувшуюся в свою крепость изо льда и тишины, ни на Синклер, которая смотрела на нее с плохо скрываемым презрением и... Почти с жалостью. И от этого осознания своего полного, тотального поражения, от этого немого презрения Мэй почувствовала, как по ее щекам катятся горячие, злые слезы. Она проиграла. Она проиграла на всех уровнях. И это было невыносимо. Слезы Мэй были горячими и солеными, они текли по ее лицу, смешиваясь с гримом и оставляя грязные разводы. Она смахивала их тыльной стороной руки с пистолетом, ее плечи вздрагивали от рыданий, рожденных чистой, неконтролируемой яростью. Унижение жгло ее изнутри, как раскаленный штырь. Она проиграла. Она, Мэй, которая всегда брала то, что хотела, была публично, демонстративно унижена этой... Этой куклой и ее дрессированной собакой. Ее взгляд, залитый слезами бешенства, упал на Энид. Та сидела, прислонившись к холодной трубе, и в ее глазах читалось нечто невыносимое для Мэй - не просто ненависть, а глубокое, всепоглощающее презрение. И что-то еще. Что-то вроде... Жалости. Да, именно жалости. Это было последней каплей. — Нет! — Прохрипела Ли, ее голос сорвался на визгливую истерику. — Нет, нет, нет! Это не конец! Ты... Ты сделаешь это снова! Прямо сейчас! — Она трясущейся рукой снова навела пистолет на брюнетку, которая все так же стояла, опустив голову, ее грудь все еще ровно, но чуть быстрее обычного поднималась от дыхания. — Ты! — Мэй крикнула Энид. — Коснись ее снова! Сделай то же самое! Я хочу видеть! Я хочу быть уверена, что это не был обман! — Синклер медленно подняла на нее взгляд. В глазах бушевала буря, но голос она сохранила на удивление ровным, ледяным.       — Ты совсем спятила? Она только что... Ты добилась своего. Оставь ее в покое.       — Я решаю, блядь, когда добилась! — Мэй ударила себя в грудь кулаком, в котором был зажат пистолет. — И я говорю - сделай это снова! И на этот раз... — Ее глаза сузились, в них мелькнула новая, извращенная идея, — На этот раз я хочу слышать ее. Я хочу слышать, как она стонет. Поняла меня? Заставь ее стонать. Громко. — Голубоглазая сжала зубы так, что щелкнули челюсти. Она посмотрела на Уэнсдей, на ее опущенные ресницы, на легкую дрожь в кончиках пальцев, прижатых к бедрам. Она видела, как та едва заметно, почти интуитивно, качнула головой - едва уловимое "нет". Не потому что не хотела, а потому что не могла позволить себе такого унижения. Не перед этой тварью.       — Она не будет, — Тихо сказала Энид. — Ты знаешь, что она не будет.       — О, она будет! — Мэй метнулась к Уэнсдей и приставила дуло прямо под ее челюсть, заставляя ту слегка откинуть голову. — Она будет стонать, или я разнесу твою собачью морду вдребезги прямо у нее на глазах! Выбирай! Стоны или мозги на стене! — Глаза Энид наполнились слезами бессилия. Она снова была загнана в угол. Она ненавидела себя за эту слабость, за эту вынужденную покорность.       — Ладно, — Обреченно выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор. — Ладно. — Она снова подняла связанные руки. Движения были медленными, механическими, лишенными той нежности, что была секунду назад. Она снова коснулась пальцами клитора девушки. Тот же точный, выверенный жест. Ласка, ставшая оружием пытки. Тело снова отозвалось немедленной, шоковой волной. Оно снова напряглось, как тетива лука, готовое сорваться в бездну. Но на этот раз Мэй была готова.       — Стони! — Закричала она, впиваясь ногтями в плечо Уэнсдей. — Я приказала стонать! Издай звук, сука! — Рот Уэнсдей приоткрылся. Из горла вырвался звук. Но это был не стон. Это было хриплое, сдавленное, прерывающееся дыхание. И в нем, словно сквозь гранит, пробилось одно-единственное слово, вымученное, выстраданное, но чистое и ясное:       — Энид... — Затем, будто продолжая одну и ту же мысль, выдохнула, почти беззвучно, но так, что губы четко сложились в фразу: — Ты удивительная. — Мэй остолбенела. Ее челюсть отвисла. Она ждала стонов, жалобных вздохов, чего угодно, но не этого. Не тихого, любящего признания, адресованного не ей, а ее жертве. Ярость в груди вспыхнула с новой силой, ослепляя и оглушая.       — НЕТ! — Взревела она. — Не ее имя! Мое! Стони мое имя! Мэй! Кричи "Мэй"! — Она была так ослеплена своей злобой, что не заметила, как Энид, воспользовавшись ее минутной невнимательностью, резко наклонилась вперед. Она не поцеловала Уэнсдей, а прижалась губами к ее щеке, в самый уголок рта, в то место, где сходились пухлые, чуть приоткрытые губы. И шепнула так тихо, что это было похоже на дуновение ветра, на шелест листьев:       — Довольно, дорогая. Хватит. Дай им сигнал. Пора. — Губы Уэнсдей дрогнули под ее поцелуем. Глаза, до этого прикрытые, на мгновение приоткрылись, и в их угрюмой, черной глубине мелькнула искра - не боли и не удовольствия, а чистейшего, ледяного расчета. Ее ответ был едва слышным выдохом, который почувствовала лишь Энид:       — Еще... Пять минут. Дай время... Занять позиции. Тогда... Сигнал. — Мэй, отойдя от ступора, трясла Уэнсдей за плечо.       — Ты что ей шепчешь? А? Какие секреты? Я приказала стонать мое имя! Идиотская кукла! Сейчас же! И ты! — Она повернулась к Энид, — Хватит этих нежностей! Я передумала! Введи в нее пальцы! Да прямо сейчас! И заставь ее кричать мое имя, когда она будет кончать! Поняла? Кричать от удовольствия! Чтобы вся улица слышала! — Энид посмотрела на жену. Та медленно, почти незаметно кивнула. Кивок был крошечным, почти интимным, знаком, что план утвержден, что ждать больше нечего. Что эти пять минут начались. Сердце Энид упало и взлетело одновременно. От ужаса предстоящего и от предвкушения конца. Она снова опустила руки. На этот раз ее пальцы, все еще связанные наручниками, скользнули ниже, миновали чувствительный бугорок и нашли вход, уже готовый, влажный и горячий от предыдущего насилия и вынужденного возбуждения.       — Прости, любимая, пожалуйста... — Прошептала Синклер, и это была уже не игра, а искренняя боль за то, что ей приходится делать это здесь, так, под дулом пистолета. И она ввела два пальца внутрь. Уэнсдей вскрикнула. Это был не стон, а короткий, резкий, перехваченный звук, больше похожий на удивленный выдох. Ее тело прогнулось дугой, спазм прошел по внутренним мышцам, сжимая пальцы с невероятной силой. Она закинула голову еще дальше, и на этот раз ее горло напряглось не для молчания.       — Энид! — Это был уже не шепот, а громкий, сдавленный крик, вырвавшийся вопреки всей ее воле. Голос сорвался, задрожал, но звучал с невероятной силой. — ЭНИД! — Мэй замерла в изумлении, ее глаза загорелись торжеством.       — Да! Вот оно! Наконец-то! Мое имя! — Завопила она, подскакивая к ним. — Кричи "Мэй"! — Но Уэнсдей ее не слушала. Ее тело начало биться в настоящей, неконтролируемой игре конвульсий. Она не могла остановиться. Волны оргазма, насильственного, грубого, вызванного пальцами любимого человека в самых неподходящих обстоятельствах, накатывали одна за другой, вышибая из нее любое самообладание.       — Ох... — Вырвалось у нее, голос был хриплым, надрывным, полным неподдельной, дикой чувственности. — Ох... Моя... Моя миссис Аддамс... — Это прозвучало как молитва, как признание в самом разгуле страсти. "Моя миссис Аддамс". Не просто имя, а титул. Признание власти, но не власти Мэй, а власти Энид над ней. Власти любви. Ее бедра судорожно двигались, ища большей глубины, большего трения, ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. По телу прокатилась дрожь, такая сильная, что казалось, кости трещат. Губы растянулись в немой гримасе экстаза, на глаза навернулись слезы - слезы унижения, боли и невероятного, неконтролируемого физиологического удовольствия.       — Да! — Кричала Мэй, не понимая, что ее собственный приказ обернулся против нее. — Кричи! Еще! Еще!       — ЭНИД! — Крикнула Аддамс в очередном пике, и ее голос сорвался на самый верхний регистр, звонкий и пронзительный. — Я... Не могу... Аддамс! — Она кончала снова. На этот раз это был не тихий, сдерживаемый финал, а бурный, шумный, демонстративный катарсис. Ее тело обмякло, она чуть не рухнула на пол, но ее удержали пальцы Энид, все еще внутри нее, и жесткая рука Мэй, впившаяся ей в плечо. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием брюнетки. Она висела на руке Мэй, как тряпичная кукла, вся мокрая от пота, с закатившимися глазами. На ее лице застыла маска совершенно животного, дикого наслаждения. Мэй тяжело дышала, смотря на это зрелище. В ее голове гудело. Да, она добилась криков. Но она снова не услышала своего имени. Она снова была обойдена, проигнорирована, унижена. Энид, эта блондинка, даже в этом акте унижения оставалась для этой стервы центром вселенной. Ее торжество сменилось новой, еще более горькой яростью. Она отшвырнула руку Уэнсдей, та безвольно упала на бок.       — Ну и что? — Прошипела она, обращаясь больше к самой себе. — Ну и что? Все равно это я заставила! Это я ее сломала! Я! — Но в голосе уже не было уверенности. Была лишь пустота и звенящая, невыносимая ярость от того, что даже в самом падении Уэнсдей Аддамс каким-то непостижимым образом ухитрялась сохранять свою жуткую, непоколебимую суть. И делиться ею только с той, кого выбрала сама. Секунду тишины разорвал хриплый, надтреснутый, но до безумия нежный голос Энид. Она все еще сидела на коленях, ее пальцы, липкие от соков Уэнсдей, медленно выскользнули из нее. Она не смотрела на Мэй. Ее взгляд, полный слез, боли и бесконечной нежности, был прикован к лицу ее жены, к полузакрытым глазам, запрокинутой голове, влажным от пота волосам, прилипшим к вискам.       — Моя девочка, моя вселенная — Прошептала Энид, голос дрогнул от переполнявших чувств. — Моя маленькая, сильная, прекрасная девочка. Ты так мужественно держалась. Ты моя героиня. Моя самая лучшая жена на всей этой проклятой планете. — Уэнсдей, все еще находящаяся в полуобморочном состоянии после шокирующего оргазма, медленно, с огромным усилием вернула фокус в свои черные, как бездонные колодцы, глаза. Она встретила взгляд невесты. И сквозь маску физического источения, сквозь боль и унижение, в ее глазах вспыхнул крошечный, едва заметный огонек - чистейшая, безграничная любовь. Она была опустошена, разбита, публично опозорена, но в этом взгляде не было ни капли упрека. Было лишь понимание и принятие. Она слабо, почти имперцептивно кивнула. Один раз. Знак: "Да. Я твоя. Всегда". Мэй, наблюдающая за этой сценой, застыла с открытым ртом. Ее мозг, отравленный ненавистью и жаждой контроля, отказывался воспринимать эту... Эту немыслимую динамику. Ее жертва, только что корчавшаяся у ее ног в унизительном экстазе, теперь обменивалась с своим мучителем взглядами, полными такой нежности, что это вызывало тошноту. Вместо того чтобы чувствовать себя сломленной, Уэнсдей выглядела... Почти что умиротворенной в этой своей жути. А эта девчонка... Она называла ее своей "девочкой"? После всего этого?       — Вы... Вы больные, — Выдохнула Ли, голос прозвучал глухо, с оттенком настоящего, неподдельного отвращения. Она покачала головой, отступая на шаг, как будто их извращенная связь была заразной. —Вы совершенно больные на всю голову. Это... Это ненормально. Я сломала ее на глазах, а ты... Ты говоришь ей такие вещи? — Энид медленно повернула голову к Мэй. Слезы все еще текли по ее щекам, но в голубых глазах теперь пылал не просто гнев, а нечто более глубокое и ужасающее - абсолютная, непоколебимая уверенность. Уверенность в своей правоте, в своей любви, в своем праве владеть этой загадочной, жуткой душой рядом с ней.       — Она не сломлена, — Голос блондинки зазвучал тихо, но с металлической твердостью. — Она - Уэнсдей Аддамс. И она всегда будет только моей девочкой. Моей единственной. Моей любимой. Ты можешь отнять у нас все, Мэй. Ты можешь пытать нас, унижать, заставлять делать отвратительные вещи. Но ты никогда не отнимешь это. Никогда. Она принадлежит мне так, как никогда не сможет принадлежать тебе. А я - всецело принадлежу ей. Навсегда. — Эти слова, произнесенные с такой фанатичной преданностью, казалось, висели в спертом воздухе подвала. Они были вызовом. Они были щитом. Они были любовным признанием, прозвучавшим в аду. Мэй смотрела на них, и ее первоначальное отвращение начало медленно, верно превращаться во что-то другое. Что-то более темное и изощренное. Ее взгляд скользнул с лица Энид, искаженного слезами и яростью, на тело Уэнсдей, все еще вздрагивающее от остаточных спазмов, на блестящую влагу между ее бедер. Идея, гнусная и порочная, начала формироваться в ее воспаленном мозгу. Если они так уверены в своей связи... Если их любовь такая нерушимая... Может быть, ее можно использовать? Не разорвать, нет - это не удалось. А... Осквернить. Вывернуть наизнанку. Заставить саму эту любовь стать орудием еще большего унижения. Торжествующая, ядовитая улыбка медленно растянула ее губы, искаженные гримом.       — Твоя, говоришь? — Она фыркнула, но в ее глазах уже плясали бесы новой, извращенной фантазии. — Твоя единственная девочка? Хорошо. Хорошо-хорошо-хорошо. Давай проверим это. Давай проведем маленький... Эксперимент на верность. На твое право владеть ей. — Она сделала театральную паузу, наслаждаясь предвкушением. Энид сжалась, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. Уэнсдей, все еще лежащая на боку, приоткрыла глаза, и в их глубине мелькнула тень тревоги - редчайшая для нее эмоция. — Ты так здорово ее... Ублажаешь, — Мэй сладострастно растянула слово, с наслаждением наблюдая, как Энид вздрагивает. — Такая искусная любовница для своей маленькой жены. Но достаточно ли ты хороша, чтобы "заставить" ее быть верной? Прямо здесь, прямо сейчас? — Она подошла к Аддамс и грубо провела тыльной стороной пистолета по ее внутренней поверхности бедра, заставляя ту непроизвольно вздрогнуть. — Вот что мы сделаем, — Голос Ли стал низким, интимным, словно она делилась каким-то грязным секретом. — Ты останешься тут сидеть, Синклер. Будешь смотреть. А твоя "девочка"... — Она пнула ногой Уэнсдей в бок, — ...Она будет меня обслуживать. — Синклер замерла, ее кровь буквально застыла в жилах.       — Что?       — Ты же сказала, она твоя? Что она тебе принадлежит? Значит, должна слушаться, верно? — Мэй присела на корточки перед Уэнсдей, приставив дуло к ее виску. — Так вот я приказываю ей - как хозяйка. Сейчас. Она будет лизать меня. Своим маленьким языком, которым обычно целует тебя. Она будет делать это так хорошо, как только умеет. А ты... Ты будешь сидеть и смотреть. И если я почувствую, что она делает это нехотя... Если она попытается саботировать процесс... — Мэй повернулась и уставилась на Энид горящим взглядом, — ...Я выстрелю тебе в колено. Поняла? Не в голову. Сначала в колено. Чтобы ты дольше мучалась. А потом, если она все еще не проникнется заданием, — В другое. И так далее, пока от тебя не останется одна мокренькая лужица, а твоя "верная" жена будет вечно помнить, как ее нежелание хорошо обслуживать меня стоило тебе ног, рук и жизни. — Она выпрямилась, сияя от собственной гениальности. Это было идеально. Абсолютно идеально. Заставить саму Уэнсдей стать орудием пытки для Энид. Превратить их любовь в слабость. Сделать так, чтобы каждое прикосновение языка брюнетки к ее телу было для Синклер ножом в сердце. А если Уэнсдей откажется... Что ж, тогда блондинка будет жестоко наказана за свою "верную" девочку. Это был беспроигрышный вариант. Абсолютная власть.       — Ну что, мисс Аддамс? — Мэй сладострастно провела лезвием пистолета по своей шее, затем опустила его ниже, к расстегнутому воротнику рубашки. — Готова продемонстрировать своей жене, насколько ты действительно ей принадлежишь? Готова лизать меня так, как ты это делаешь для нее, чтобы спасти ее коленки? Давай, порадуй свою новую хозяйку. Покажи, какая ты на самом деле послушная девочка. — Тишина в подвале стала густой, тягучей, как смола. Воздух, наполненный запахом пота, страха и секса, казалось, застыл, вязкий и неподвижный. Взгляд голубоглазой метнулся от лица Мэй, искаженного садистской ухмылкой, к бледному, почти прозрачному лицу Уэнсдей. В ее черных глазах, обычно таких бездонных и нечитаемых, плескался ужас. Не за себя. За Энид.       — Нет... — Выдохнула Энид, и это было не слово, а стон, звук разрываемой на части души. — Пожалуйста, нет...       — Молчи, — отрезала Мэй, и ее голос прозвучал как щелчок бича. — Сиди. Смотри. И помни о правилах игры. Одно неверное движение твоей сучки - твое колено превратится в кровавое месиво. Она опустила пистолет, направив его на коленную чашечку Энид. Угроза была осязаемой, физической, леденящей душу. Ли повернулась к Уэнсдей. Та лежала на боку, поджав колени, пытаясь хоть как-то прикрыть свою наготу, свое унижение. Ее тело, изможденное болью и насильственным экстазом, казалось, было сделано из теней и воска. — Ну же, девочка, — Прошипела рыжая, грубо хватая ее за волосы и приподнимая. — Встань на колени. Твоя хозяйка хочет получить свое. — Аддамс не сопротивлялась. Ее взгляд был прикован к Энид. К ее широко открытым, залитым слезами голубым глазам. Она видела, как дрожат губы невесты, как ее пальцы судорожно впиваются в бедра. Она медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло невыносимую боль, поднялась на колени. Ее поза была неестественной, ровной, холодной. Мэй приподняла платье, обнажив плоскую, бледную грудь и живот. Она откинулась назад, оперевшись на руки, с вызовом глядя на Уэнсдей. — Давай, Аддамс. Покажи, на что способен твой язычок. Сделай это ради своей милой собачки. — Брюнетка замерла на мгновение. Ее взгляд - горящий, полный бездонной боли и извинения - снова встретился со взглядом голубоглазой. И затем, с тихим, почти неслышным выдохом, она склонилась. Ее движения были механическими, лишенными всякой страсти, всякого желания. Чистое, безоговорочное подчинение во имя спасения другого. Синклер смотрела, и ей казалось, что ее сердце разорвется на тысячи окровавленных осколков. Она видела, как темная голова ее жены склоняется к телу другой женщины. К телу их мучительницы. Она видела, как тонкая шея напрягается, как ее плечи выгибаются под тяжестью невыносимого унижения. Тихий, едва различимый звук. Влажный, интимный. Язык Уэнсдей коснулся кожи Мэй. Аддамс-младшая вздрогнула, как от удара током. По ее щекам ручьем потекли слезы. Горячие, соленые, беспомощные. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы от боли.       — Я люблю тебя, — Шепотом сказала она, голос был хриплым, разбитым, полным слез. Слова едва вырывались наружу, застревая в горле. — Я люблю тебя, моя девочка. Моя Уэнсдей. Моя единственная. Я так сильно тебя люблю. — Мэй издала короткое, довольное урчание, запрокинув голову. Ее глаза блестели от садистского наслаждения. Она наблюдала не за тем, что делала Уэнсдей, а за лицом Энид. За его искажением от непереносимой муки.       — О, да... — Протянула она, насмешливо и сладострастно. — Она действительно умеет это делать. У тебя талантливая жена, Синклер. Очень старательная девочка. — Блондинка не отводила взгляда от жены. Она видела, как ее глаза закрыты, словно она пыталась отстраниться, уйти в себя, спрятаться от происходящего. Но ее тело работало четко и методично, подчиняясь приказу, спасая ее.       — Мы поженимся, — Продолжала шептать Энид, сквозь рыдания, сквозь ком в горле. Она говорила это для Уэнсдей. Чтобы та слышала. Чтобы знала, что за этим кошмаром есть будущее. Что есть надежда. — Мы уедем отсюда. Подальше. Мы будем путешествовать. Я покажу тебе все... Все самые темные и красивые места на свете. Мы будем гулять по кладбищам в дождь... Будем пить вино с черной смородиной в старых отелях... Будем целоваться под луной в каком-нибудь заброшенном склепе... Я куплю тебе самое черное свадебное платье... С паутиной и серебряными пауками... — Ее голос срывался, переходил в неузнаваемый, полный отчаяния шепот. Она изливала свою душу, свою боль, свою любовь, пытаясь окутать Уэнсдей этим щитом, защитить ее от мерзости происходящего. Мэй слушала какое-то время, ее садистское удовольствие подпитывалось этими разбитыми, полными надежды признаниями. Но потом ее лицо снова исказилось гримасой раздражения. — Заткнись уже, — Резко бросила она, не открывая глаз. — Твоя нытье мне надоело. Ты портишь весь момент. Просто сиди и смотри, как твоя невеста отлично вылизывает другую женщину. Сконцентрируйся на этом. — Синклер сглотнула слезы, стиснув зубы. Она замолчала, но ее взгляд, полный бесконечной нежности и боли, продолжал говорить за нее. "Я здесь. Я с тобой. Это не ты. Это не мы. Мэй наслаждалась еще несколько минут, издавая короткие, довольные вздохи, подчеркивая унижение Уэнсдей и отчаяние Энид. И вдруг ее глаза широко распахнулись. В них вспыхнула новая искра - дикая, извращенная, порочная. Еще одна идея. Гениальная в своей абсолютной мерзости. Она медленно выпрямилась, отстраняя Уэнсдей легким, почти нежным толчком.       — Стой, — Сказала она, и в ее голосе звенело предвкушение. — Ты и правда очень хороша. Прямо искусница. Но знаешь, что сделает этот момент по-настоящему идеальным? — Аддамс замерла на коленях, вытирая тыльной стороной руки рот. Ее глаза, полные немого вопроса, были прикованы к Мэй. Энид напряглась, чувствуя, как по спине бегут новые ледяные мурашки. Хуже уже не могло быть. Но она знала - у Ли всегда найдется, что придумать. Мэй улыбнулась. Ее улыбка была широкой, безумной и до ужаса торжествующей.       — Ты, — Она указала пальцем на Энид, — Будешь ее целовать. — В подвале повисла гробовая тишина. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.       — Что? — Выдохнула Энид, не веря своим ушам.       — Ты будешь целовать свою милую невесту, — Медленно, смакуя каждое слово, повторила Мэй. — Прямо сейчас. Прямо здесь. Пока она вся в моем вкусе. Пока мой запах, мой вкус на ее губах, на ее языке... — Она сладострастно облизнулась. — Я хочу видеть, как ты целуешь ее. Как ты вправляешься в нее своим языком, зная, что секунду назад этот самый язык был во мне. Что ты делишь ее не только со мной, но и со мной через нее. Хочешь доказать свою любовь? Поцелуй ее. Прямо сейчас. Со всей страстью, на которую ты способна. Покажи ей, что твоя любовь сильнее... Этого. — она широко раскинула руки, демонстрируя себя, свое только что облизанное тело. Это было чудовищно. Это было гениально. Это разрывало последние остатки человечности, превращая их любовь в извращенный спектакль, в акт каннибализма чувств.       — Я... Я не могу... — Прошептала Энид, и ее тошнило от одной мысли.       — О, ты можешь! — Взревела Мэй, снова наводя на нее пистолет. — Или ты хочешь, чтобы я начала с твоих коленей? Целуй ее, псина! Немедленно! Заставь ее почувствовать, что ты еще любишь ее, несмотря на то, что она только что лизала меня! Докажи это! Или ты лжешь? Твоя любовь так слаба, что не может пережить немного моего вкуса на ее губах? — Слезы снова хлынули из глаз Энид. Она посмотрела на Уэнсдей. Та сидела на коленях, не двигаясь, ее лицо было маской ужаса и предчувствия новой, невообразимой пытки. Но в глубине ее глаз, самых темных глаз на свете, Синклер увидела что-то еще. Крошечный огонек принятия. Готовность пройти через это. Все, что угодно, лишь бы не причинять боль ей. И Энид поняла, что у нее нет выбора. Это был еще один круг ада. Но они пройдут его вместе. Брюнетка приблизилась к ней. Их лица оказались на одном уровне. Блондинка могла чувствовать исходящее от девушки тепло, видеть мельчайшие капельки пота на ее висках, видеть отражение своего искаженного болью лица в ее черных зрачках. Она почувствовала запах. Свой собственный, знакомый, любимый запах Уэнсдей - пыльные книги, мимоза и что-то металлическое. И другой, чужой, отталкивающий запах - запах Мэй, ее духов, ее пота, ее кожи. Смесь была оскверняющей.       — Я люблю тебя, — Снова шепнула голубоглазая, на этот раз это прозвучало как клятва. Как заклинание. — Я люблю тебя больше всего на свете. — Она медленно, с бесконечной нежностью, прикоснулась к лицу жены. Ее пальцы дрожали. Затем она наклонилась и закрыла глаза, чтобы не видеть боли в глазах любимой. Их губы встретились. Первый контакт был ледяным. Губы напротив были холодными, почти безжизненными. Но затем, под давлением девушки, они смягчились. Энид целовала ее. Целовала со всей страстью, на которую была способна. Со всей тоской, болью, безумием и надеждой, копившимися в ней все эти ужасные минуты. Она вкладывала в этот поцелуй обещание будущего, обещание побега, обещание вечной любви. И она чувствовала. Чувствовала на губах Уэнсдей чужой, солоноватый привкус. Привкус кожи Мэй, ее унижения, ее власти. Это было отвратительно. Это разрывало ей сердце. Но она не останавливалась. Она глубже входила в поцелуй, ее язык встретился с языком Уэнсдей, и она снова почувствовала этот чужой вкус, смешанный с ее собственным, знакомым вкусом брюнетки. Она плакала. Слезы текли по ее щекам и смешивались с их поцелуем, становясь его соленой частью. Она целовала ее, как будто пытаясь очистить, зацеловать до смерти этот чужой привкус, стереть его своей любовью. Она гладила ее щеки, ее шею, вцеплялась пальцами в ее влажные волосы, притягивая ближе, пытаясь раствориться в ней, спрятаться от этого кошмара в их любви. Это был поцелуй-жертвоприношение. Поцелуй-экзорцизм. Поцелуй, полный отчаяния и самой чистой, самой святой преданности. А Мэй смотрела на них, и ее грудь вздымалась от возбуждения. Она достигла апогея. Это было даже лучше, чем она могла представить. Видеть, как они целуются с такой страстью, такой болью, такой любовью... Значит, что она, Мэй, навсегда вписана в этот момент, в этот поцелуй, стала его неотъемлемой, оскверняющей частью... Это была абсолютная победа. Абсолютное обладание. Она засмеялась. Тихий, счастливый, безумный смешок.       — Какая красивая картина, — Прошептала она. — Просто идеально. — Оглушительная тишина подвала была густой и спертой, пропитанной запахом страха, пота и дешевых духов. Энид, все еще связанная, смотрела на Мэй с таким всепоглощающим отчаянием, что казалось, вот-вот рассыплется в прах. Ее взгляд метнулся к Уэнсдей, стоявшей на коленях в позе показной покорности, и мир сузился до ледяной точки боли. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную унизительной болтовней Мэй и призрачной надеждой, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Но они не были одни. Прямо над ними, за слоем бетона, балок и старой штукатурки, в полной, звенящей тишине замерла целая армия. Гомес, Мортиша, недавно прибывшие, Кузен, Ларч, Тингл и другие - все семейство Аддамс и их верные соратники заняли позиции в соседнем заброшенном здании. Они стояли недвижимо, как статуи в самом эпицентре бури, их лица были высечены из мрака и холодной ярости. Они слышали каждый звук, доносящийся сквозь вентиляционные шахты и тонкие перекрытия: каждый удар, каждое язвительное замечание Мэй, каждый сдавленный вздох Энид. Они видели все через линзы высокотехнологичных устройств наблюдения, что Пуд моментально развернул перед ними. Тепловые сигнатуры трех фигур в подвале были видны как на ладони. Они знали, что Уэнсдей в сознании. Они видели микроскопические движения ее пальцев, которыми она, рискуя, подавала на наручные часы заранее оговоренный сигнал: "Я в сознании. Цель активна. Жду удобного момент". Они видели, как Мэй издевается над Энид, и их пальцы сжимали рукояти оружия, ногти впивались в ладони, но дисциплина была железной. Они ждали. Ждали единственного сигнала. Сигнала "Сейчас" И в этот момент Уэнсдей подняла голову. Всего на сантиметр. Ее подбородок, только что безвольно опущенный на грудь, приподнялся. В ее глазах, еще секунду назад пустых и потухших, как заброшенные колодцы, вспыхнул тот самый, единственный огонек - не надежды, а чистой, несгибаемой воли. Он был холодным и безжалостным, как сталь. Это был не крик отчаяния. Это была команда. Мэй, с ее хищническим чутьем, уловила это мгновенное изменение. Ее бровь едва заметно дрогнула.       — Что-то не так, девочка? — Она сделала шаг к Аддамс, голос прозвучал как скрежет стали по стеклу. Брюнетка не ответила. Вместо этого она медленно, почти церемониально, подняла свою левую руку. Ее пальцы, тонкие и бледные, сложились в странную, изящную конфигурацию - не случайный жест отчаяния, а четкий, отработанный до автоматизма знак. Указательный и мизинец вытянуты, средний и безымянный полусогнуты, большой палец прижат к ладони. Знак, который означал только одно: "Сейчас". Наверху, в темноте, пятнадцать пар глаз одновременно увидели этот сигнал на экране. Пятнадцать пар глаз вспыхнули синхронно. Пятнадцать тел напряглось, как пружины, готовые к разряду. Гомес, не отрывая взгляда от монитора, кивнул. Это был единственный необходимый приказ. И тут все произошло. Тишину разорвал оглушительный грохот, который был не просто звуком, а продолжением их коллективной воли. Массивная стальная дверь подвала, которую Мэй так тщательно заперта, не просто открылась - она была вырвана с корнем, согнута пополам и отброшена внутрь, как щепка. От удара о бетонный пол по помещению прокатилась ударная волна, сбивая с ног и заставляя мелкие предметы звенеть. В облаке пыли и бетонной крошки, на фоне угасающего вечернего неба, возникли силуэты. Темные, стремительные тени, ворвавшиеся в подвал с тишиной смерча и нечеловеческой скоростью. Это был не просто штурм. Это был высший пилотаж слаженных действий. Каждый член команды знал свою роль наизусть. Гомес Аддамс, с лицом, искаженным не яростью, а леденящей душу холодностью, парил в дверном проеме. Его знаменитая шпага была наготове, но он даже не взглянул на нее. Его глаза мгновенно отсканировали комнату, нашли Уэнсдей и Энид, оценили угрозу. Мортиша, ее тень, уже скользнула вдоль стены, взгляд прикован к Мэй, а в руках она сжимала свой изящный тесак-скальпель. Но первыми, как и было задумано, были кузены Итт и их команда. Они пронеслись по подвалу как тайфун, не оставляя цели ни секунды на осмысление. Мэй, ошеломленная внезапностью и сокрушительной силой нападения, инстинктивно подняла пистолет. Но ее руку перехватил железной хваткой Ларч, молчаливый гигант, возникший перед ней словно из-под земли. Его пальцы сомкнулись на ее запястье с такой силой, что раздался сухой, щелкающий звук. Пистолет с грохотом упал на пол.       — Агх! — Только и успела выдохнуть Мэй, прежде чем на нее набросились остальные. Это не было дракой. Это был филигранный, молниеносный нейтрализующий удар. Двое из рода Аддамсов, движимые яростью за свою родственницу, схватили Мэй за плечи и с нечеловеческой силой рванули ее вниз. Она не упала - ее вогнали в бетонный пол. Ее тело тяжело шлепнулось на бетон, а прежде чем она успела вздохнуть, на ее затылок налегла мощная ладонь, с силой прижимая ее лицо к холодной, шершавой поверхности. Она попыталась вырваться, издавая хриплые, животные звуки, но ее тут же обездвижили. Один из кузенов Итт присел ей на спину, его вес заставил ее выдохнуть весь воздух из легких. Ее руки были грубо заломлены за спину и стянуты наручниками - не обычными, а специальными, усиленными, сделанными из сплава, который не взять ни лазером, ни грубой силой. Все это заняло меньше пяти секунд. Воздух, секунду назад бывший густым от страха, теперь трещал от энергии чистой, неразбавленной власти. Подвал, бывшая частная тюрьма Мэй, мгновенно превратился в анклав Аддамсов. Энид сидела, онемев, не в силах осознать стремительность происходящего. Она видела, как Тингл, верная горничная Мортиши, уже была рядом с Уэнсдей, закутывая ее в огромное черное одеяло, словно в саван, с бесконечной, почти материнской нежностью. Пуд, маленький и юркий, поднял с пола пистолет Мэй, держа его кончиками пальцев, будто гадкую букашку, и упаковал в герметичный пакет. Гомес уже был на коленях перед дочерью. Он не обнимал ее, не причитал. Он просто взял ее лицо в свои руки, заглянул в эти бездонные глаза, ищущие в них подтверждение, что ее разум не сломлен.       — Il mio piccolo, forte pipistrello... — Его голос дрогнул, но был тверд, как скала. — Мы здесь. Все кончено. — Мортиша стояла над ними, как мстительная тень, один ее взгляд, устремленный на пригвожденную к полу Мэй Ли, мог бы испепелить. Она кивнула кому-то из родственников. Тот наклонился к рыжей, чье лицо было все еще прижато к бетону, искажено яростью и бессилием.       — Заткните ей рот, — Холодно, без тени эмоций распорядилась Мортиша. — Ее лепет меня утомляет. — Кто-то моментально засунул Мэй в рот кляп - не тряпку, а некое специальное приспособление из гладкого, темного дерева, сковывающее челюсть. Ее яростные, хриплые крики превратились в приглушенное, бессильное бульканье. И только тогда, когда угроза была полностью нейтрализована и обездвижена, обстановка немного изменилась. Мистер Аддамс помог Уэнсдей встать, все еще закутанной в одеяло, и повел ее к Энид. Синклер, наконец, вышла из ступора. Слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули потоком. Она рванулась вперед, забыв о связанных ногах, и чуть не упала, но Ларч подхватил ее и за секунду развязал веревки на ее запястьях и лодыжках острым, как бритва, ногтем.       — Уилла! — Выдохнула блондинка, и это было уже не имя, а крик души, полный облегчения, ужаса и безумной любви. Она обняла ее, закутанную в одеяло, чувствуя, как та вся дрожит мелкой, незаметной со стороны дрожью. Она прижималась к ней, впитывая ее запах - теперь уже только ее, без чужеродной, оскверняющей примеси. Она плакала, бормоча бессвязные слова утешения, обещания, клятвы. Уэнсдей медленно обняла ее в ответ. Руки были слабыми, но это был ответ. Настоящий. Ее голова уткнулась в плечо Энид, и она прошептала так тихо, что услышала только она одна:       — Я знала, что ты поймешь. Я знала, что они услышат. Я ждала, пока она отвлечется окончательно. — Это был тот самый сигнал. Этот странный, изящный жест рукой. Он не был случайным. Это был старый, заранее оговоренный знак беды, известный только узкому кругу семьи. Знак, который означал не "помогите", а "я контролирую ситуацию, цель презентабельна, окружайте и ждите моего сигнала "Сейчас" к штурму". И они ждали. Они были рядом все это время, сжимаясь от боли при каждом стоне, но доверяя силе и ее расчету. И Уэнсдей, терпя унижения и боль, выжидала тот единственный момент, когда Мэй, уверенная в своей победе, максимально отвлечется целиком и полностью, чтобы подать тот самый, решающий знак. Гомес положил руку на плечо Энид.       — Мы отслеживали каждый ее вздох, — Тихо объяснил он, и в его голосе звучала тяжесть тех долгих минут ожидания. — Мы слышали... Все. — Его лицо исказилось от боли и немой ярости. — Но мы не могли рисковать, пока она не подаст знак. Ждать было... — Он сглотнул, не в силах вымолвить слово. Ждать было самым тяжелым испытанием в их жизни. Но они дождались. И отплатили за каждую секунду этого ада безупречной, сокрушительной расплатой. Энид посмотрела через плечо жены на Мэй. Ту грубо подняли на ноги. Ее лицо было бледным от бешенства, рот забит кляпом, руки закованы за спиной. Но ее глаза... Ее глаза все еще горели немой, неутолимой ненавистью. Они встретились с глазами Энид, и в них было немое, ядовитое обещание. Обещание мести. Один из кузенов Итт, заметив этот взгляд, грубо натянул на голову Мэй темный, непроницаемый мешок, раз и навсегда отрезав ее от мира, который она так хотела испортить. Операция была завершена. Победа, безоговорочная и тотальная, осталась за семьей. Они действовали не как мстители, а как высшие судьи, приведшие в исполнение собственный, неумолимый приговор. Тишина после штурма была густой, тяжелой, как свинцовое покрывало. Ее нарушали только прерывистые всхлипывания Энид и глухое, яростное бульканье под мешком на голове Мэй. Воздух пропах пылью, взрывчаткой и холодной сталью. Семейство Аддамс замерло, образовав живое кольцо вокруг эпицентра боли. Их работа была сделана - угроза нейтрализована, жертвы спасены. Теперь это было не их дело. Это было дело Уэнсдей. Она стояла, все еще закутанная в черное одеяло, которое набросила на нее Тингл. Ее плечи слегка подрагивали, в позе не было и тени слабости. Осанка была прямой, а взгляд - абсолютно пустым и бездонным, как космос перед вспышкой взрыва. Она сделала шаг. Затем другой. Ее босые ноги не издавали ни звука на бетоне. Она шла сквозь строй своих родственников, и они молча расступались, отдавая ей пространство. Их лица не выражали ни одобрения, ни осуждения - лишь глубочайшее понимание и абсолютную, безоговорочную поддержку. Это был ее ритуал. Ее правосудие. Она остановилась перед агентом, который крепко держал Мэй под руку. Его лицо было бесстрастным, он был солдатом, ждущим приказа.       — Освободи ее, — Сказала девушка. Голос был тихим, плоским, без единой эмоциональной ноты. Он звучал не как просьба, а как констатация непреложного факта мироздания. Агент, не колеблясь ни миллисекунды, щелкнул замком наручников. Мэй, почувствовав свободу, дернулась, пытаясь стряхнуть с головы мешок, издавая все те же непонятные, животные звуки. Аддамс не стала его снимать. Она просто подняла руку и нанесла один единственный, молниеносный удар. Не кулаком, а открытой ладонью, сложенной особым образом - так, чтобы удар пришелся на щеку с идеально выверенной, сокрушительной силой. Звук был ужасающим. Тупой, влажный хруст кости и хряща, смешанный с приглушенным криком под тканью. Мешок на голове Мэй в мгновение ока пропитался алым. Она рухнула на колени, зажимая лицо скованными руками, ее тело согнулось от немой агонии. Уэнсдей наклонилась к ней, ее губы оказались в сантиметре от уха Мэй, из которого уже текла тонкая струйка крови.       — Ты слышала, как хрустнули твои скулы? — Ее шепот был сладким, как яд. — Идеальные импланты. Такие белые, ровные. Дорогие. Теперь они - просто острые осколки, впивающиеся в твой распухший язык. Жалкое зрелище. — Мэй застонала, пытаясь что-то выговорить, но из-под мешка доносилось лишь клокотание и хрип. Аддамс выпрямилась. Ее глаза скользнули по Гомесу. Он понял ее без слов. Легким кивком он приказал агенту отпустить Мэй полностью. Тот отступил, оставив ее сидящей на коленях посреди комнаты, беспомощной и окровавленной. Затем взгляд Уэнсдей упал на Пуда. Он держал в руках тот самый пистолет Мэй, упакованный в прозрачный пакет. Он протянул его ей без единого слова. Медленно, с почти церемониальной торжественностью, Уэнсдей надела тонкие черные перчатки, которые кто-то из родственников молча подал ей. Затем она взяла оружие. Пластиковый пакет зашуршал, а потом был отброшен в сторону. Холодная сталь идеально легла в ее маленькую руку. Девушка вернулась к Мэй. Та, почувствовав приближение, попыталась отползти, издавая жалкие, умоляющие звуки.       — Ты говорила мне о боли, — Начала Уэнсдей своим монотонным, лекторским голосом. — О том, что нужно терпеть, чтобы чего-то достичь. Ты говорила о любви. О той уродливой, больной пародии на любовь, что ты испытывала ко мне. Ты - душевнобольная. Твоя одержимость - это не страсть. Это рак. Ты не достойна не только любви. Ты не достойна самого понятия любви. Ты недостойна даже собственной жизни. — Она подняла пистолет. Прицелилась. Не в голову. Не в сердце. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве подвала, оглушительно и беспощадно. Пуля вошла Мэй в правое плечо, чуть выше локтевого сустава, снова повалив ее на спину. Она забилась в безмолвной истерике под мешком, ее ноги судорожно задергались.       — Вот. Почувствуй это, — Сказала брюнетка, не повышая голоса. — Это боль унижения. От того, что тебя победила девочка, на которой ты тренировалась. — Мэй что-то мычала, умоляла, обещала что-то. Слова были неразборчивы, но тон был ясен - это был чистый, животный ужас. Черноглазая дождалась, пока ее конвульсии немного утихнут. Она наблюдала за этим с видом ученого, изучающего редкий экземпляр насекомого. — Ты просила остановиться? — Переспросила она, как будто уточняя погоду. — Но шоу только начинается. — Второй выстрел. На этот раз в левое бедро. Мэй взвыла, и этот звук, наконец, прорвался сквозь ткань, превратившись в пронзительный, раздирающий глотку визг. Кровь быстро растекалась по полу, образуя темное, блестящее пятно. — Это боль от осознания твоего полного провала, — Прокомментировала девушка. — Все твои планы. Все твои схемы. Привели тебя сюда. На этот грязный пол. Ко мне. — Она сделала паузу, давая боли достичь своего апогея, давая страху проникнуть в каждую клеточку тела Мэй. Воздух стал сладковатым от запаха крови и пороха. Третий выстрел. Левая рука. Еще один хруст, еще один приступ немой агонии. Тело Мэй больше не дергалось - оно просто лежало, содрогаясь в шоке. Ее дыхание стало прерывистым, хриплым. — Это боль от одиночества, — Сказала Уэнсдей. — Никто не придет за тобой. Никто не прольет по тебе слезу. Мир забудет о тебе еще до того, как твое тело остынет. — Мэй что-то пыталась выговорить. Слово "пожалуйста". Слово "стоп". Слово "прости". Все смешалось в кровавую кашу. Уэнсдей слушала этот скулеж, этот лепет разбитого человека, с холодным, безразличным любопытством. Она наклонилась еще раз. — Твои извинения фальшивы, как и все в тебе. Они пахнут страхом, а не раскаянием. — Четвертый выстрел. Правая нога. Это был уже почти механический акт. Систематичное, методичное уничтожение. Мэй уже почти не реагировала. Ее жизнь медленно истекала через четыре пулевых отверстия, превращая пол в липкую, красную лужу. Уэнсдей стояла над ней, с дымящимся пистолетом в руке. Она обернулась. Ее глаза нашли Энид. Та стояла, прижавшись к Мортише, ее лицо было залито слезами, но в глазах не было ужаса - было потрясение, освобождение и безграничная, острая боль за свою возлюбленную. Аддамс медленно подошла к ней. Она подняла свободную руку и коснулась пальцами щеки, смахивая слезу. Ее прикосновение было ледяным, но бесконечно нежным.       — Она больше никогда не причинит тебе боли, — Тихо сказала она, глядя прямо в глаза Энид. — Никто никогда не посмеет. — Она наклонилась и поцеловала ее. Это был не страстный поцелуй - это была печать. Клятва. Обет. Поцелуй был долгим, медленным, полным той тихой, всепоглощающей силы, что жила в Уэнсдей. Он говорил о защите, о владении, о вечности. Энид ответила на него, вцепившись пальцами в теплый плед, как в якорь спасения. Аддамс оторвалась. Она посмотрела на жену еще секунду, как бы запечатлевая ее образ - единственное что-то чистое и светлое в этом аду, который она сама и создала. Затем она обернулась. Мэй лежала неподвижно, лишь слабые подрагивания выдали, что в ней еще теплилась искра жизни. Брюнетка подошла к ней в последний раз. Она встала над ней, как ангел смерти, абсолютно спокойная, абсолютно решительная.       — Шоу закончилось, — Произнесла она своим ровным, бесстрастным голосом. Девушка наклонила ствол пистолета вниз. Пятый выстрел прозвучал финальным, безоговорочным аккордом. Громким, сухим, окончательным. Тишина, которая за ним последовала, была уже совершенно иной. Она была полной. Абсолютной. В ней не было ни стона, ни хрипа, ни бульканья. Был лишь запах пороха, медленно рассеивающийся в спертом воздухе, и темное, растущее пятно на бетоне. Уэнсдей опустила руку с пистолетом. Она повернулась к своей семье. Ее лицо было бледным, но абсолютно невозмутимым. Она протянула оружие Пуду, и тот, не глядя на него, упаковал его обратно в пакет - теперь уже как вещественное доказательство, имеющее совсем иную историю. Она подошла к Энид, которая все еще смотрела на нее с расширенными от пережитого ужаса и обожания глазами. Уэнсдей просто взяла ее за руку. Пальцы сцепились с пальцами девушки, холодные и уверенные. Гомес кивнул своим людям. Двое агентов молча приступили к работе с телом. Никаких слов, никаких лишних движений. Представление окончено. Занавес опущен. Семья Аддамс, со своей дочерью и ее спасенной половинкой в центре, молча вышла из подвала, оставив позади лишь темноту, тишину и призрак справедливости, которая была столь же безжалостной, сколь и совершенной.