Il diario di Enid

***

Немая тишина в кабинете главного редактора "Raven Shadow Press" была густой и звенящей, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов в стиле ар-деко и шелестом страниц. Энид сидела за своим массивным дубовым столом, уставленным стопками рукописей и корректур, но не видела их. Взгляд ее был устремлен в одну точку на стене, где висел постер к первому изданию их главного бестселлера - мрачного готического романа, который она когда-то с таким азартом выстраивала по полочкам. Теперь же ее пальцы, обычно порхавшие над клавиатурой или листами с яростной энергией, неподвижно лежали на коленях. Она пыталась собраться с мыслями, чтобы просто приготовить кофе, но тело не слушалось, внезапно содрогаясь от беззвучных, но истощающих спазмов. Дверь приоткрылась бесшумно. На пороге возникла Уэнсдей Аддамс, основатель и душа издательства. В ее черном, идеально скроенном костюме и при безупречном виде не было и намека на ночную бдительность, но тени под ее глазами были чуть темнее обычного. Она вошла, ее острый взгляд мгновенно оценил ситуацию - замершую фигуру Энид, дрожь в ее плечах, беспомощность в позе. Не говоря ни слова, Уэнсдей подошла сзади, обняла ее и простояла так, недвижимо, пока дрожь не начала стихать, поглощенная ее непоколебимым спокойствием. Работа, контракты, темные и замысловатые рукописи, которые они обычно обожали, - все это померкло перед одной-единственной задачей: быть здесь. Быть ее щитом. Аккуратно отпустив Энид, Аддамс вышла в коридор, притворив за собой дверь. Ее шаги были беззвучными по темно-серому паркету. Она направилась в кабинет своей заместительницы и правой руки. Кабинет Мары был полной противоположностью ее собственному. Здесь царил творческий хаос: эскизы обложек висели на стенах, на полках теснились гипсовые черепа и модели воронов, а на столе, заваленном графиками и цветными карандашами, пыхтел радужный керамический пароварк для чая. Сама Мара, девушка с волосами цвета серебра и в очках в толстой роговой оправе, с азартом что-то чертила. Уэнсдей остановилась на пороге, сложив руки за спиной.       — Мара. — Та вздрогнула и подняла голову, на лице тут же появилась озабоченная улыбка.       — Уэнс! Привет. Что-то случилось? Готовлю макеты для нового сборника эссе о...       — Я ухожу, — Голос брюнетки был ровным, низким и не допускающим возражений. — Возьму неделю. Возможно, больше. — Улыбка девушки мгновенно исчезла, сменившись пониманием и мгновенной деловой собранностью. Она отложила карандаш.       — Как Энид? — Спросила она тихо, опуская всякие формальности.       — Нет, — Коротко ответила Уэнсдей, и в этом одном слове было все: и боль, и ярость, и беспомощность. — Все текущие проекты переходят к тебе. Решай все оперативные вопросы самостоятельно. Критические темы - только звонок. Не пиши в чат. Я не буду его проверять. — Броуди кивнула, ее взгляд стал твердым и надежным.       — Конечно. Не волнуйся ни о чем. Я все возьму под контроль. Дай знать, если понадобится что-то... Что угодно. — Девушкк лишь кивнула, ее темные глаза выразили то, что слова были бы не в силах передать - бездонную благодарность. Развернувшись, она так же бесшумно вышла, оставив блондинку оперативно хвататься за телефон, чтобы перестроить рабочие процессы. Их жизнь сузилась до размеров их дома. Уэнсдей превратилась в тень, в часового, в машину по обеспечению комфорта. Она готовила простые, но питательные блюда - куриный бульон с темными травами, овсянку с корицей, запеченные овощи. Она настаивала, чтобы Энид ела, и сама ела с ней, откладывая вилку только тогда, когда та доедала последний кусок. Она бесшумно убирала в доме, стирала белье, меняла постель на свежую, пахнущую солнцем и морозцем. Иногда на пороге появлялись Йоко и Дивина. Они приходили не с пустыми руками - с контейнерами домашнего супа, с новыми журналами по редактуре, с дурацкими романтическими комедиями, которые, как они знали, обожала Энид. Их визиты никогда не были длительными. Они садились на диван, болтали о чем-то легком и незначительном - о новой ядовитой коллекции в бутике, о смешном случае в "Взглюке", о том, как Бьянка снова перекрасила волосы. Они не касались больного, не задавали вопросов. Их присутствие было тихим, ненавязчивым, но осязаемым доказательством: вы не одни. Мы здесь. Мы с вами. Они смотрели на Энид с бездонной нежностью, а на Уэнсдей - с немым вопросом и глубочайшим уважением. И приносили ей крепкий черный кофе в готической кружке, который она пила теперь не для удовольствия, а как топливо. По вечерам они иногда выходили в кафе или тихий ресторан. Уэнсдей выбирала самые укромные столики в углу, подальше от чужих глаз и случайных прикосновений проходящих официантов. Она сажала Энид спиной к стене, чтобы та видела все пространство перед собой и ничто не могло подкрасться неожиданно. Сама же садилась напротив, спиной к залу, принимая на себя весь возможный шум и суету, становясь живым барьером между женой и миром. Они ужинали почти молча. Блондинка клевала носом над тарелкой, а Уэнсдей внимательно следила за каждым ее движением, каждый раз безмолвно предлагая ей отложить вилку и просто выпить воды. Мир сузился до стола, до двух тарелок, до их вздохов. Все вокруг - смех других посетителей, звон бокалов, музыка - казалось приглушенным, словно из другого измерения. И вот однажды утром, когда Энид, бледная как полотно, не смогла даже заставить себя выйти из ванной комнаты после душа, брюнетка приняла решение. Молниеносное и бесповоротное. Она вошла в комнату, где Энид сидела на краю кровати, закутанная в полотенце и дрожа, хотя в доме было тепло.       — Мы уезжаем, — Сказала Аддамс. Ее голос не допускал дискуссий.       — Куда? — Голос Энид был слабым, выжатым, как лимон.       — Подальше. Просто подальше. Через несколько часов они уже сидели в самолете, летящем в Париж. Уэнсдей взяла два билета в бизнес-класс, забронировала номер в отеле с видом на Сену. Это был не побег. Это была стратегическая эвакуация. Смена декораций, воздуха, ритма. Попытка стереть следы того дня не памятью, а новыми, чистыми впечатлениями. Париж встретил их прохладным осенним солнцем и шелестом опавших листьев под ногами. Они гуляли. Бесцельно и много. По набережным, по пустынным улочкам Ле-Маре, по бесконечным лабиринтам Люксембургского сада. Уэнсдей не тащила ее в музеи и на толпящиеся смотровые площадки. Они просто шли. Рука об руку. Плечом к плечу. Иногда Энид останавливалась, чтобы потрогать шершавую стену старого дома, понюхать цветок в чьем-то оконном ящике, купить теплый багет в крошечной булочной. И в эти моменты на ее лице проступало нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Тень улыбки. Отблеск. Они разговаривали. Обо всем и ни о чем. Уэнсдей, обычно скупая на слова, говорила больше обычного. Она рассказывала об архитектуре, о истории мостов, которые они переходили, о ядах, которые были в моде при дворе Людовика XIV. Она говорила сухим, фактологическим тоном, и этот поток информации, этот голос, знакомый и монотонный, действовал на Энид успокаивающе. Это был якорь реальности. Они смеялись. Один раз, глядя на упитанного голубя, безуспешно пытавшегося унести целый круассан, Энид вдруг рассмеялась. Звук был немного ржавым, непривычным, но это был смех. Уэнсдей не улыбнулась в ответ, но ее взгляд смягчился, а пальцы сжали ладонь Энид чуть сильнее. Но ночи в Париже были такими же, как и дома. Только за окном были не знакомые огни родного города, а чужая, прекрасная, но все равно чужая подсветка Эйфелевой башни. Тихо, чтобы не разбудить Уэнсдей, Энид пробиралась в ванную, садилась на кафельный пол, прижималась лбом к холодной стене и плакала. Бесшумно, исступленно, пока не начинало сводить челюсть и не пересыхало горло. Она плакала о своей украденной "невинности", о чувстве безопасности, которое теперь казалось разбитым вдребезги, о своем теле, которое больше не чувствовалось своим. И всегда, всегда, через несколько минут дверь приоткрывалась бесшумно, и на пороге появлялась Уэнсдей. Босая, в черной пижаме, с лицом, заостренным бессонницей. Она не спрашивала "что случилось?". Она знала. Она просто подходила, садилась рядом на пол, спиной к той же холодной стене, и брала ее руку в свою. Молча. Иногда она гладила спину круговыми движениями, монотонными и гипнотическими, пока рыдания не стихали и не сменялись глухими всхлипами, а потом и полной тишиной, нарушаемой лишь их дыханием. "Я здесь", — Говорила она тогда. Всего два слова. Но в них была целая вселенная верности. Их физическая близость замерла на самой первой, самой базовой стадии. Это был тщательно выверенный и выстраданный ритуал. Они спали в одной постели, всегда соприкасаясь - коленями, спинами, ступнями. Это было необходимо, как воздух. Поцелуи были только в щеку, в лоб, в волосы. Или в ладонь. Уэнсдей могла поднести руку невесты к своему лицу и прикоснуться губами к ее костяшкам, к линии жизни на ее ладони. Это были не любовные поцелуи. Это были поцелуи-клятвы, поцелуи-печати. "Ты здесь. Я здесь. Мы вместе". Любое движение, любое прикосновение, которое могло бы быть истолковано как намек на что-то большее, Уэнсдей сводила на нет или превращала во что-то иное. Если ее рука во сне случайно касалась бедра Энид, она не убирала ее резко - это могло быть воспринято как отторжение. Она просто медленно, едва заметно перемещала ее на талию или на руку, меняя смысл прикосновения с эротического на защитное. Она смотрела на Энид с такой концентрацией, с таким обожанием, что, казалось, этого взгляда должно было хватить, чтобы растопить любой лед. Но при этом ее тело было кристально чистым, прозрачным в своих намерениях. Никакого давления. Никакого ожидания. Только бесконечное, бездонное терпение. Они жили в этом хрупком балансе. Днем - Париж, солнечные блики на воде, запах свежего хлеба и смех, пробивающийся сквозь толщу боли. Ночью - холод кафеля, соленый вкус слез на губах и тихий, ровный голос, который был ее единственной картой в этом темном лабиринте. И в этом странном, болезненном, выверенном до миллиметра танце они по крупицам собирали новую карту их любви. Карту, где пока не было места страсти, но было всепоглощающее чувство дома, который они строили заново. Каждый взгляд, каждое прикосновение к щеке, каждую совместно прожитую тихую ночь - были кирпичиком в его стенах. И эти стены росли, становясь все выше и крепче, ограждая их от всего мира и даря ту самую, потерянную безопасность. Париж в декабре был окутан мягкой, серебристой дымкой. Воздух, холодный и свежий, пах жареными каштанами, сладкой ватой и далеким, но таким близким из-за реки запахом свежеиспеченных круассанов. Их небольшой апартамент на набережной Сены с высокими потолками и панорамными окнами стал настоящим убежищем, коконом, сплетенным из тишины, взаимопонимания и медленно возвращающейся нежности. Вечер пятницы застал их в гостиной. У камина, в нем плясали уютные оранжевые "язычки" пламени, отбрасывая теплые блики на стены. Энид, закутанная в огромный бежевый кашемировый плед, сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на огни набережной, отражавшиеся в темной воде. В руках она держала чашку с дымящимся капучино, посыпанным корицей. За два месяца ее состояние сделало невероятный скачок. Она снова могла искренне улыбаться, заразительно хохотать над глупыми французскими комедиями, которые они смотрели по вечерам, и даже подшучивать над вечной серьезностью Уэнсдей. Правда, тень иногда все еще пробегала в ее глазах, особенно по утрам или когда на улице резко хлопала дверь, но она училась с этим жить. Училась дышать глубже, чувствовать опору под ногами и в руке, которая всегда была рядом. Уэнсдей сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Она была одета в свои обычные черные брюки и свитер с высоким горлом, ее босые ноги были скрещены по-турецки. На коленях лежал раскрытый фолиант об истории средневековых ядов, но взгляд ее был прикован не к нему. Она смотрела на Энид. Ее темные, бездонные глаза, обычно такие холодные и аналитические, сейчас были мягкими, полными тихого, безграничного обожания. В них читалась вся история их выздоровления - каждый шаг вперед, каждую отступающую боль, каждую крошечную победу. Она отложила книгу и поднялась. Подошла к Энид сзади, и ее тонкие, прохладные пальцы коснулись ее светлых волос. Блондинка прикрыла глаза, беззвучно вздохнув от наслаждения. Пальцы Уэнсдей начали свой ритуал - медленное, гипнотическое расчесывание. Они разбирали легкие спутанности, гладили кожу головы едва уловимыми круговыми движениями, задевали шею, заставляя Энид вздрагивать от приятных мурашек. Это был язык их новой близости. Язык, который говорил громче любых слов: "Я здесь. Ты в безопасности. Ты любима".       — Город любви, — Тихо Проговорила голубоглазая, не открывая глаз. — А я тут с тобой, моим личным графом Дракулой. Должно быть, мы нарушаем все каноны романтики. — Аддамс не ответила сразу. Ее пальцы на секунду замерли в волосах, затем продолжили свой путь.       — Романтика - это социальный конструкт, призванный продавать открытки и дешевое шампанское, — Произнесла она своим ровным, бесстрастным тоном. — Настоящее... Гораздо сложнее. И ценнее. — Энид улыбнулась, повернув голову, чтобы посмотреть на нее.       — Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы свести с ума, Уилла. — В ответ брюнетка лишь слегка склонила голову, но в уголках ее губ дрогнула та самая, редчайшая микроскопическая улыбка, которую видела только Энид. Через некоторое время Аддамс аккуратно убрала руки.       — Мне нужно в душ, — Сказала она, ее голос прозвучал как констатация факта, но в нем слышалась легкая усталость после долгого дня. Энид кивнула, наблюдая, как фигура в черном скрылась в глубине апартаментов. Она осталась сидеть на подоконнике, допивая остывший кофе и наблюдая, как на противоположной набережной зажигаются огни. В ее душе царил непривычный, хрупкий, но такой желанный покой. Прошло минут двадцать. Дверь в ванную открылась, и в гостиную, окутанную паром, вышла Уэнсдей. И Синклер замерла. Чашка чуть не выскользнула из ее расслабленных пальцев. Она видела ее такой бесчисленное количество раз - после душа, мокрую, отутюженную, стерильную. Но сегодня что-то было иначе. Может, дело было в мягком вечернем свете, в том, как тени ложились на ее лицо. А может, ее собственное восприятие, очищенное страданием, наконец настроилось на правильную частоту. Девушка стояла на пороге гостиной, и она сияла. Не в переносном смысле. Ее кожа, обычно фарфорово-бледная, сейчас была слегка розовой от горячей воды, и на этом фоне черные, как смоль, мокрые волосы выглядели еще темнее, почти синими. Они тяжелыми, блестящими прядями падали на ее плечи, оставляя на ткани черной шелковой пижамы темные влажные пятна. Пижама состояла из длинных штанов и рубашки с длинным рукавом, застегнутой на все пуговицы. Совершенно скромная, закрытая. И от этого - невероятно красивая. Блондинка медленно, как на замедленной съемке, провела взглядом по ее фигуре. По длинной, идеально прямой шее, по выступающим ключицам, которые так и хотелось коснуться губами. По узким плечам, подчеркнутым мокрым шелком. По плоской линии груди, скрытой под тканью, но угадывающейся в каждом движении. Рубашка была застегнута под самую шею, и этот строгий, почти аскетичный вид сводил с ума своей скрытой, сдержанной чувственностью. Уэнсдей прошла через комнату, ее движения были плавными, бесшумными, как у большой кошки. Она подошла к комоду, взяла сухое полотенце и, слегка наклонив голову набок, начала промакивать свои волосы. Мышцы ее спины и плеч играли под тонкой тканью при каждом движении. Энид смотрела, завороженная, и чувствовала, как по ее телу разливается тепло, совсем иное, чем от пледа или камина. Это было тепло пробуждающегося желания. Тихого, робкого, но настоящего. Она не осознавала, что дышит с полуоткрытым ртом, что ее щеки покрываются легким румянцем. Она просто смотрела на свою жену, на это живое воплощение ночи, и понимала, что за два месяца ничего не изменилось в их физической близости. Все те же робкие поцелуи в щеку, в макушку, в ладонь. Объятия, которые были защитой, а не страстью. И это было правильно. Это было нужно. Но сейчас... Сейчас ей вдруг страшно захотелось большего. Аддамс, закончив с волосами, бросила полотенце на спинку кресла и повернулась к ней. Ее темные глаза сразу же нашли девушку, сидевшую на подоконнике. Она подошла ближе, и ее взгляд стал пристальным, аналитическим, как бы сканирующим состояние.       — Как ты? Не замерзла? — Спросила она, и голос, всегда такой низкий и ровный, прозвучал особенно нежно, обволакивающе. Энид, все еще не в силах вымолвить слова, лишь покачала головой. Она попыталась улыбнуться, но получилось что-то нервное, смущенное. Она почувствовала себя подростком на первом свидании. Уэнсдей остановилась прямо перед ней, слегка склонив голову. Казалось, она изучает каждую черточку ее лица, каждый оттенок кожи. И тогда, глядя на ее растерянную, зардевшуюся улыбку, Аддамс сделала нечто совершенно для нее нехарактерное. Из ее груди вырвался тихий, почти неслышный звук, нечто среднее между вздохом и ласковым ворчанием.       — Gattino, — Прошептала она. И это слово, произнесенное низким, бархатным голосом, прозвучало так интимно, так обладающе, что у блондинки перехватило дыхание. Она почувствовала, как жар ударил ей в лицо, и опустила глаза, не в силах выдержать этот пронзительный, всевидящий взгляд. Она сжала пальцы на коленях, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Это было смешно. Глупо. Они были вместе вечность, а она краснела от одного ласкового слова. Она чувствовала, как брюнетка делает еще шаг ближе. Теперь от нее пахло чистотой, своим фирменным миндальным мылом и чем-то неуловимо своим, холодным и острым, как ночной воздух. Синклер не решалась поднять глаза. — Энид, — Снова позвала ее Уэнсдей, и теперь в голосе сквозь обычную сдержанность пробилась едва уловимая тревога. — Что-то не так? Ты дрожишь. — И тогда голубоглазая нашла в себе силы. Она медленно подняла голову и встретила ее взгляд. Глаза были широко распахнуты, в них читался и страх, и стыд, и та самая, новая, еще не осознанная до конца потребность.       — Нет, — Выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Все... Все хорошо. Просто... Подойди ко мне. Пожалуйста. — Она протянула руку, пальцы слегка дрожали. Уэнсдей замерла на мгновение, ее аналитический ум, должно быть, молниеносно обрабатывал все возможные варианты развития событий, все риски, все подводные камни. Но потом ее тело расслабились. Она приняла решение. Довериться. Довериться ей. Она сделала последний шаг и встала между ее коленями, так близко, что Энид почувствовала исходящее от ее тела тепло сквозь тонкий шелк пижамы. Она посмотрела на протянутую руку, затем медленно, давая ей время отпрянуть, если она захочет, положила свою прохладную ладонь ей в руку. Синклер сжала пальцы. Они были такими знакомыми, такими родными. Длинными, тонкими, с идеально очерченными ногтевыми лунками. Рукой хирурга и поэта, которая так нежно лечила все эти месяцы. Она потянула ее, заставляя наклониться еще ниже, и сама приподнялась с подоконника, встав на колени на мягком сиденье. Теперь их лица оказались на одном уровне. Энид все еще держала руку, прижимая ее ладонь к своей щеке. Она закрыла глаза, ощущая прохладу кожи, ее неподвижность, ее терпеливое ожидание.       — Я... — Начала она, но слова застряли в горле. Она боялась спугнуть этот хрупкий момент, разрушить эту новую, трепетную реальность, что возникла между ними. Она открыла глаза и увидела, что Уэнсдей смотрит на нее с такой концентрацией, с таким бездонным пониманием, что слезы навернулись ей на глаза. В этом взгляде не было ни капли нетерпения, ни ожидания. Только тихая готовность принять все, что она может дать. Блондинка отпустила ее руку. Вместо этого ее собственные пальцы, все еще неуверенные, дрожащие, поднялись и коснулись лица. Она провела кончиками пальцев по мокрому виску, отодвинула тяжелую прядь волос, зацепившуюся за щеку. Кожа под ее пальцами была гладкой, упругой, прохладной, как мрамор, согретый изнутри. Ее пальцы скользнули ниже. Коснулись линии скулы, угла челюсти, такого твердого и решительного. Она чувствовала, как под прикосновением мышцы лица непроизвольно напряглись, но она не отстранялась. Ее темные глаза были прикованы к жене, в них бушевала целая буря - любовь, страх, надежда, желание защитить. Синклер задержала пальцы на шее. Чувствовала под тонкой кожей ровную, спокойную пульсацию. Она так близко. Так уязвима. И так бесконечно сильна в своей готовности быть уязвимой для нее. Потом взгляд упал на воротник рубашки. На ту самую верхнюю пуговицу, застегнутую под самое горло. Символ ее сдержанности, ее контроля, ее защиты. И Энид, движимая внезапным, острым порывом, наклонилась вперед. Ее дыхание стало прерывистым. Она прикоснулась губами к той самой пуговице. Нежно, почти невесомо. Это был не поцелуй. Это было причастие. Признание. Благодарность за все, что та для нее сделала. За ее терпение. За ее любовь. Она почувствовала, как Уэнсдей резко, конвульсивно вздохнула. Ее рука, та, что не была прижата к щеке, непроизвольно сжалась в кулак. Но она не отпрянула. Она застыла, позволив ей это. Позволив ей нарушить последнюю границу. Энид оторвалась от пуговицы и снова посмотрела ей в глаза. И увидела в них не шок, не испуг, а... Облегчение. И ту самую, запрятанную так глубоко, что сама Уэнсдей, возможно, не осознавала этого, - жажду. Это придало ей смелости. Она медленно, давая ей время остановить себя, подняла руки к лицу. Одной рукой она мягко коснулась затылка, чувствуя под пальцами влажные, тяжелые пряди. Другую положила ей на щеку. И потянула к себе. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Энид закрыла глаза, ощущая ее прохладу, ее запах, ее абсолютную, всепоглощающую реальность.       — Я помню каждое твое прикосновение, — Прошептала она, ее губы почти касались рта напротив. — Каждую секунду. Ты... Ты никогда не торопила меня. Никогда.       — Я буду ждать вечность, — Так же тихо ответила Уэнсдей, и голос был низким, хриплым, почти чужим. — Ты знаешь это. — Энид кивнула, и их носы слегка коснулись.       — Я знаю. Но я... Я не хочу ждать сейчас. — И прежде чем страх успел вернуться, прежде чем разум успел взбунтоваться, она закрыла последний миллиметр между ними и поцеловала ее. Это был не страстный, не жадный поцелуй. Он был робким, вопрошающим, дрожащим. Это было прикосновение - нежное, почти детское исследование. Она чувствовала под своими губами неожиданную мягкость, их прохладу, их неподвижность. Уэнсдей не отвечала. Она просто стояла, позволив ей делать все, что она хочет, принимая ее инициативу как величайший дар. Энид оторвалась, запыхавшись, сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на Уэнсдей, ища в ее глазах одобрения, разрешения, страха - чего угодно. Но увидела только благоговение. И ту самую, леденящую и сжигающую одновременно, любовь, которая и была сутью Уэнсдей Аддамс. И тогда Аддамс сама сделала шаг. Медленно, как бы боясь спугнуть, она наклонилась и прижалась лбом к ее плечу. Ее руки осторожно, так осторожно обняли ее за талию, не прижимая, а просто обозначая свое присутствие.       — Мой котенок, — Снова прошептала она, на этот раз ее голос дрожал. — Моя храбрая, прекрасная девочка. — И блондинка поняла, что это не конец их долгого пути к исцелению. Это было начало новой главы. Главы, в которой они будут учиться заново. Не только любить, но и быть любимыми. Прикасаться и доверять. И впервые за долгие месяцы она почувствовала не боль и не страх, а тихую, всепоглощающую надежду. Они стояли так, обнявшись, в центре парижской ночи - две половинки, медленно, осторожно срастающиеся в одно целое. И за окном, в морозном декабрьском воздухе, им вторили огни города любви. Слово повисло в воздухе между ними, теплое, живое, пушистое. "Котенок". Оно отозвалось в Энид где-то глубоко в груди, заставив сердце сжаться не от боли, а от чего-то нового, щемяще-нежного. Оно было таким неслыханным, таким неожиданным из уст Уэнсдей, всегда точной и бескомпромиссной в своих формулировках. Оно было собственническим и бесконечно заботливым одновременно. Она прокручивала его в голове снова и снова, ощущая, как по ее коже бегут мурашки. Оно было похоже на поглаживание по самому заветному месту за ухом, на тихое мурлыканье в полутьме, на доверчивое тыканье влажным носиком в ладонь. Оно стирало все границы, всю защиту, всю броню, которую она так долго выстраивала. Перед этим словом она была просто Энид. Маленькой, немного испуганной, но безумно желавшей любви. Она все еще стояла на коленях на подоконнике, ее лоб был прижат к шелковому плечу Уэнсдей, а руки бессильно обвисли вдоль тела. Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как жар разливается по щекам. Голос, когда он наконец сорвался с ее губ, был тихим, едва слышным шепотом, похожим на писк настоящего котенка.       — Еще... — Выдохнула она, зажмурившись от стыда и смелости одновременно. — Скажи еще раз... — Аддамс замерла. Голубоглазая почувствовала, как напряглись мышцы ее спины под ладонями. Затем из груди вырвался короткий, тихий звук, совсем не похожий на ее обычное ровное дыхание. Это было легкое, почти неслышное фырканье - удивленное, смущенное и до невозможности умилительное. Именно так фыркал бы маленький, недовольный котенок, если бы его застали врасплох чем-то трогательным. И затем ее голос, низкий и бархатный, снова коснулся самого сердца Энид.       — Мой котенок, — Повторила она, в этих словах уже не было удивления, а была полная, безоговорочная капитуляция. Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо. Черные глаза были серьезны, но в их глубине плясали какие-то новые, теплые искорки. — Моя хорошая девочка, — Сказала она уже другим тоном, более мягким, напевным, как колыбельная. Ее тонкие пальцы приподнялись и медленно, с невыразимой нежностью, коснулись ее щек. Она не гладила их, а именно потрепала - легкие, быстрые, ласковые пощипывания, от которых по коже разбегались фейерверки из мурашек. Это был нежный, почти игривый жест, полный обожания и нежности, который заставлял Энид таять на глазах, растворяться в этом прикосновении, в этом взгляде, в этой всепоглощающей любви, что исходила от Уэнсдей волнами. — Мое солнышко, — Прошептала брюнетка, меняя интонацию снова. Теперь ее голос звучал тепло и светло, как будто она и вправду держала в руках самое дорогое сокровище, маленькое воплощение света. Каждое новое слово, каждая новая интонация были ключом, отпирающим очередной замок в душе Энид. Страх уходил, уступая место головокружительной, пьянящей нежности. Она чувствовала себя такой любимой, такой оберегаемой, такой... Увиденной. Уэнсдей не просто говорила слова - она находила именно те, что были нужны ее раненой душе прямо сейчас. И тогда черноволосая сделала нечто совершенно немыслимое. Ее руки, до этого лишь нежно трепавшие по щекам, скользнули ниже, обхватили ее под коленями и за спину. Энид лишь успела издать удивленный вздох, прежде чем ее оторвали от подоконника и подняли на руки. Уэнсдей держала легко, уверенно, как если бы она весила не больше пушинки, а не была взрослой девушкой. Ее лицо было серьезным, но в уголках губ таилась та самая, редчайшая улыбка. И она закружилась. Не быстро, не бешено, а плавно, величественно, как в немом старом фильме. Ее шелковая пижама шелестела при движении, мокрые пряди волос касались лица жены. Комната поплыла вокруг - огни камина, огни за окном, темные силуэты мебели - все смешалось в волшебном калейдоскопе. Энид вскрикнула от неожиданности и восторга, инстинктивно вцепившись в сильные плечи. Она чувствовала каждую мышцу рук и спины, напряженных под весом, чувствовала ровное, спокойное дыхание. Это был танец. Танец освобождения, радости, безумного счастья, которое они, казалось, забыли. Аддамс кружила ее по центру комнаты, и в эти несколько секунд не было ни прошлого с его болью, ни будущего с его неопределенностью. Был только этот момент, это головокружительное вращение, эти надежные руки, державшие ее так крепко, и этот взгляд, полный такого обожания, что захватывало дух. Затем вращение замедлилось. Уэнсдей остановилась, все еще держа ее на руках, и их взгляды снова встретились. Глаза цвета моря были полны слез, но на этот раз - от счастья. Она рассмеялась, тихо, счастливо, и прижалась лбом к ее шее. Уэнсдей пронесла девушку через всю гостиную к большой двуспальной кровати, застеленной темным шелковым бельем. Она не бросила ее, не уронила, а медленно, с бесконечной аккуратностью опустила на прохладную ткань, как будто укладывала самое хрупкое стекло. Ее руки выскользнули из-под нее лишь тогда, когда она убедилась, что та удобно лежит. Блондинка смотрела на нее снизу вверх, все еще пытаясь отдышаться. Аддамс стояла у кровати, ее грудь слегка вздымалась от непривычной нагрузки, а на щеках играл легкий румянец. Она была прекрасна. Смертельно серьезная и бесконечно нежная. И Энид знала. Она знала о том, что у девушки всегда было повышенное либидо, что ее страсть была глубокой, всепоглощающей и требовательной. Она видела этот голод в ее глазах сейчас - темный, глубокий, как омут. Она чувствовала его в напряжении ее мышц, в том, как сжались ее пальцы, прежде чем она убрала их с кровати. Но больше всего Энид видела нечто иное. Невероятную, железную силу воли. Океан терпения. Бескрайнюю готовность ждать. Уэнсдей смотрела на нее так, словно говорила: "Ты - святыня. Я буду стоять на страже у твоего храма столько, сколько потребуется, даже если мне придется сгореть от желания у его входа". Она не нависала над ней, не наклонялась, не торопила события. Она просто стояла, давая ей пространство, время осознать произошедшее, время решить, что будет дальше. Ее любовь была не требованием, а даром. Не взятием, а охраной. Энид протянула к ней руку, и ее пальцы слегка подрагивали.       — Ложись со мной, — Попросила она тихо. — Просто полежим. Вот так. — И Аддамс, ее грозная, несокрушимая невеста, послушно легла рядом на спину, сохраняя небольшую дистанцию, но повернув к ней голову. Не пыталась обнять, просто положила руку на одеяло между ними, ладонью вверх - молчаливое приглашение, если Энид захочет его принять. Они лежали в тишине, слушая, как потрескивают поленья в камине и как за окном гудит ночной Париж. И Энид, глядя в темный потолок, чувствовала, как по ее ладони, лежавшей рядом на одеяле, медленно, осторожно, как будто случайно, скользнули прохладные пальцы Уэнсдей. Она не сжала ее руку, а просто прикрыла сверху, как бы говоря: " Я здесь. Спи. Я на страже". И младшая закрыла глаза, впервые за долгое время ее сон не сулил кошмаров. Только тишину, безопасность и сладкое, мурлыкающее слово - "котенок". Ощущение было похоже на всплытие со дна теплого океана - медленное, гравитационное, пропитанное абсолютным покоем. Энид, спустя час, открыла глаза, и мир вернулся к ней не резким прыжком, а мягким, бархатным выдохом. Первое, что она ощутила, - это ровное, теплое дыхание на своем лбу. Она прижалась к Уэнсдей в полусне, инстинктивно ища источник этого покоя, и теперь ее лицо утопало в ворохе черных шелковистых волн, а щекой она чувствовала прохладную хлопковую ткань пижамы и под ней - твердую, уверенную линию ключицы. Аддамс дернулась, едва заметно, от внезапной волны тепла, исходящей от нее. Это было крошечное, рефлекторное движение, как у дикого зверька, которого впервые коснулась рука. Но она не отстранилась. Ни на миллиметр. Вместо этого из груди вырвался звук. Нечто среднее между мурчанием довольной кошки и коротким, сдержанным фырканьем. Это было одобрение. Признание. Мол, "ну ладно, раз ты уже тут". Затем снова поплыли слова. Тихие, как шелест страниц в древней библиотеке, рождаемые где-то глубоко в ее грудной клетке. Энид даже глаза зажмурила от переизбытка чувств, зарывшись носом в ее плечо.       — Il mio panino alla cannella, — Прошептала Уэнсдей, губы едва коснулись ее виска. — Теплая, сладкая, вся такая хрустящая снаружи и нежная внутри. — Энид издала стон, полный блаженства и стыда, и попыталась зарыться глубже, но Аддамс не отпускала. — Моя пушистая тучка, — Продолжала она, и ее пальцы принялись за свое дело - легкие, гипнотические поглаживания по спине, рисуя невидимые узоры. — Такая мягкая, что в тебе можно утонуть. И такая солнечная, что слепит глаза.       — Перестань, — Простонала блондинка, но ее тело выгибалось навстречу каждому прикосновению, как цветок к солнцу. Она чувствовала, как по шее и щекам разливается густой, алый румянец. Он пылал так, что, казалось, можно было обжечься. Сгорая от смущения, она с визгом натянула на голову край одеяла, создав темный, душный кокон, где пахло Уэнсдей - черным чаем, старыми книгами и чем-то неуловимо металлическим. Из-под одеяла она услышала тихое, сдержанное хихиканье. Оно было похоже на звон хрустальных бокалов. Брюнетка, кажется, была безмерно довольна произведенным эффектом. Синклер услышала, как она перевернулась, села на край кровати и щелкнула ноутбуком. На экране загорелись строки кода или какой-то сверхсложный финансовый отчет - голубоглазая никогда не понимала эту часть работы. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим стуком клавиш. Но эта тишина длилась недолго. Блондинка, все еще тлея под одеялом от ее слов, почувствовала прилив такой сильной, такой всепоглощающей нежности, что ее нужно было немедленно выплеснуть. Она высунулась из своего укрытия, вся растрепанная и красная, как спелый персик. Ее взгляд упал на босые ноги Уэнсдей, изящно поставленные на прохладный паркет. Они выглядели такими бледными, почти хрупкими. Не говоря ни слова, она соскочила с кровати, подпрыгнула к своему чемодану и вытащила оттуда пару своих, невероятно пушистых и теплых, ярко-розовых носков с помпонами. Аддамс, увлеченная работой, лишь подняла на нее вопрошающий взгляд, когда та опустилась перед ней на колени.       — Не мерзни, — Только и сказала девушка, с нежностью натягивая один носок на ее холодную, изящную ступню. Брюнетка взглянула на яркий розовый цвет на своей ноге, и ее бровь поползла вверх. Но она не сопротивлялась. Позволила надеть и второй. И продолжила печатать, хотя уголок ее рта дрогнул. Аддамс-младшая устроилась у ее ног на ковре, поджав под себя собственные, и просто смотрела на нее. Смотрела, как тонкие пальцы порхают над клавиатурой, как она иногда хмурится, сталкиваясь с какой-то проблемой, как ее кадык плавно двигается, когда она сглатывает. И эта тихая, сосредоточенная красота была невыносима. Энид не могла усидеть на месте. Сначала она просто прикоснулась кончиками пальцев к ее щиколотке, обтянутой мягкой шерстью. Уэнсдей не отреагировала. Тогда принялась осторожно мять ее ногу через носок, тискать, как котенок, который месит лапками одеяло. Стук клавиш на секунду замедлился. Затем девушка вздохнула и продолжила работу. Воодушевленная, Синклер поднялась на колени и, переждав момент, когда Уэнсдей углубилась в чтение длинной строки кода, быстро-быстро ткнула указательным пальцем в ее щеку. Прямо в ту самую едва заметную ямочку, что появлялась у нее так редко. Пальцы замерли над клавиатурой. Она медленно, очень медленно повернула голову. Ее черные глаза, обычно непроницаемые, теперь сузились и смотрели на невесту с немым, но очень красноречивым вопросом. В них читалось недоумение, легкая досада и предвкушение. Синклер, пойманная на месте преступления, только виновато улыбнулась, сверкая глазами. Уэнсдей закрыла ноутбук с тихим, но твердым щелчком. Она положила его на прикроватную тумбочку, сложила руки на коленях и повернулась всем корпусом. Ее выражение лица было невозмутимым, но в глубине глаз теплилась улыбка.       — Так, — Произнесла она низким, мерным голосом, от которого по спине побежали мурашки. — Похоже, котенок требует внимания. — Блондинка залилась таким густым румянцем, что даже уши покраснели. Она опустила глаза, внезапно заинтересовавшись узором на ковре, и кивнула, такой крошечный, едва заметный кивок.       — Да. — Прошептала она, и ее голос дрогнул. — Больше ничего не нужно было говорить. Уэнсдей мягко взяла ее за подбородок и заставила посмотреть на себя. Они сидели так, коленка к коленке, и просто смотрели друг на друга. Глаза девушки путешествовали по лицу, будто заново составляя его карту, читая каждую веснушку, каждую ресничку.       — Твои глаза, — Сказала брюнетка задумчиво. — Когда ты смущаешься, в них появляются золотые искры. Прямо как закат в болотах дома. Жутко красиво. — Синклер ахнула от такого странного и прекрасного комплимента. Она и сама не знала, что у нее в глазах есть искры.       — А твои, — Выдохнула она в ответ, глотая воздух. — Они... Они как обсидиан. Глубокие-глубокие. И в них... В них иногда отражаются звезды. Даже днем. — Уэнсдей наклонилась чуть ближе, и черные пряди скользнули по плечам, как бархатный занавес.       — Ты пахнешь дождем и апельсиновыми корками. Как что-то давно забытое и безумно дорогое.       — А ты мхом, чаем и... Тишиной, — Отозвалась Энид, чувствуя, как кружится голова. — Как самый надежный секрет в мире. — Они говорили друг другу эти безумные, простые и гениальные слова, и с каждым новым признанием стена страха и неуверенности Энид рушилась все сильнее, открывая пространство, заполненное только светом и теплом. Позже, после горячего душа, Энид стояла перед зеркалом в ванной, закутанная в полотенце. Кожа под ним была еще розовой от горячей воды, а на щеках играл румянец от всего пережитого за вечер. Она вышла в спальню, где Уэнсдей снова уткнулась в ноутбук, но уже без прежней сосредоточенности - скорее, по привычке. Блондинка поймала ее взгляд на себе. Он был быстрым, скользящим, но от него стало жарко. Она сделала вид, что не заметила, и принялась переодеваться. Сбросила полотенце. Надела легкие бирюзовые шорты свободную футболку с зайчиком - свою самую уютную, самую несекси пижаму. Но она чувствовала взгляд на себе. Чувствовала его, как физическое прикосновение. Он был тяжелым, насыщенным, голодным. Он скользил по линии ее плеч, по изгибу талии, по бедрам, задерживался на шее. Это не был взгляд собственника или оценщика. Это был взгляд... Гурмана, созерцающего изысканнейшее блюдо, которое ему пока нельзя трогать. В нем читалось восхищение, благоговение и та самая, сдерживаемая стальными обручами воли, страсть. И Энид... Энид впервые поймала себя на мысли, что ей это нравится. Не просто приятно, а сладко, щекочуще, волнующе. Она чувствовала себя желанной. Не как объект, а как произведение искусства. Как сокровище. И это знание наполняло ее такой уверенностью, такой тихой, ликующей радостью, что она не удержалась. Натягивая носок, она обернулась к девушке, все еще уткнувшейся в экран, и сказала самым невинным, сахарным голоском:       — Что-то я сегодня такая голодная. Наверное, после всего этого... Мурлыканья. — Она сделала маленькую паузу, наслаждаясь тем, как замерли пальцы Уэнсдей на клавиатуре. — А ты, дорогая? — Продолжила она, играя глазами. — У тебя такой сосредоточенный вид. Прямо как у рыси, которая выслеживает дичь. Уже мысленно приправляешь? — Аддамс медленно, очень медленно подняла на нее взгляд. В обсидиановых глазах бушевала целая буря - изумление, ярость, бешеное желание и бесконечная нежность. Ее губы сжались в тонкую ниточку, но Энид увидела, как дрогнул уголок ее рта. Она была поймана на крючок.       — Энид. — Произнесла та низким от сдерживаемых эмоций, голосом. Он звучал как предупреждение и как мольба одновременно. Но девушка только хихикнула, довольная своей победой, и запрыгнула на кровать, демонстративно укутываясь в одеяло с ног до головы, оставляя снаружи только сияющие от счастья глаза. Она спровоцировала бурю и была счастлива укрыться от нее в самой ее безопасной гавани. Вечер опустился над Парижем бархатным, слегка прохладным облаком. За окном номера отеля проплывали огни уличных фонарей, отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Внутри же царил свой, особый микрокосмос - теплый, наполненный тихим потрескиванием от камина и ароматом свежесваренного кофе с корицей. Брюнетка сидела на краю кровати с высокой спинкой, закинув ногу на ногу. Ее поза была, как всегда, идеально прямой, но в напряжении плеч, в том, как она с силой вжимала клавиши ноутбука, читалась яростная, сконцентрированная энергия. На ее лице - маска ледяного спокойствия, но брови были сведены в едва заметную, но зловещую черточку. Энид, устроившаяся сзади на персидском ковре с блокнотом для скетчей и цветными карандашами, почуяла это напряжение, как животное чувствует приближение грозы. Она отложила карандаш и внимательно наблюдала, как палец жены с раздражением выбивает номер на телефоне.       — Мара. Это я, — Голос Аддамс прозвучал низко и ровно, но в нем была стальная струна, готовая лопнуть. — Нет. Ничего не срочного. Просто нужна аудитория для моего праведного гнева. — Она помолчала, слушая что-то с другой стороны, и ее взгляд упал на экран, где был открыт какой-то невероятно сложный финансовый отчет. — Эти инвесторы, — Начала она, и слово "инвесторы" прозвучало как ругательство. — Их запросы переходят все границы разумного. Они хотят получить золотые горшки с радугой на дне, но платить готовы медяками. Они прислали уже третью редакцию по контракту, и каждый раз - новые, все более идиотские поправки. Они хотят гарантий стопроцентной доходности. В мире, где завтра может грянуть финансовый апокалипсис из-за чихнувшей где-то мыши. — Она говорила тихо, но каждая фраза была отточенным лезвием. Энид видела, как сжимаются ее пальцы, лежащие на коленях, как напряжена шея. — Нет, Мара, я не собираюсь идти им навстречу, — Продолжала девушка, в голосе зазвучало холодное презрение. — Я не нянька для капризных миллионеров, которые боятся запачкать свои туфли от "Берлути" о реальность. Они думают, что деньги дают им право на... На что? На абсурд? Они... — Она замолчала, снова слушая подругу-помощницу, и ее гнев, не найдя выхода, превратился в густое, ядовитое недовольство, которое висело в воздухе плотным облаком. Энид тихо поднялась с ковра. Она подошла сзади и, не говоря ни слова, положила ладони на ее зажатые, каменные плечи. Уэнсдей слегка вздрогнула от неожиданного прикосновения, но не обернулась. Синклер начала медленно, осторожно разминать напряженные мышцы. Ее пальцы, обычно такие резвые и порывистые, сейчас были удивительно нежны и точны. Она водила ими по кругу, чувствуя под подушечками узлы застарелого стресса, пытаясь растворить их теплом. Аддамс продолжала говорить с Марой, но ее голос потерял свою хлесткую остроту. Он стал глуше, рассеяннее. Блондинка чувствовала, как под ее ладонями плечи начали постепенно, миллиметр за миллиметром, сдаваться, смягчаться. — ...Да, я знаю. Нужно просто послать им итоговый счет и забыть, как дурной сон. — Уже скорее констатировала брюнетка, и в тоне появилась усталость. И вот, в самый разгар фразы, когда пальцы Энид нашли особенно зажатую точку у основания шеи и надавили с правильным, уверенным усилием, случилось это. Из груди вырвался звук. Короткий, низкий, глубокий. Полувздох, полустон. Звук чистой, животной разрядки, бесконтрольного расслабления. Он был таким непривычным, таким откровенным, что Уэнсдей сама тут же резко обрезала его на полуслове. Наступила мертвая тишина. Даже Броуди на том конце провода замерла. Аддамс застыла. Ее спина снова стала прямой и жесткой, но теперь уже от смущения. Она быстро, почти срываясь, произнесла в трубку. — Мара, мне надо идти. Извини. Да, обсудим завтра. — Она бросила телефон на шелковое покрывало, как раскаленный уголь, и резко обернулась к девушке. На ее обычно бледных щеках горел редкий, красивый румянец. Ее кофейные глаза, широко раскрытые, смотрели на нее с редкой растерянностью.       — Прости, — Выдохнула она, и голос сорвался. — Это было... Непреднамеренно. — Энид смотрела на нее - на эту всегда собранную, всегда контролирующую каждую клеточку своего тела девушку, которая только что издала тот самый, сокровенный, непроизвольный звук. И по лицу расплылась медленная, торжествующая, бесконечно довольная ухмылочка. Она не сдержала тихого, звенящего хихиканья. Синклер наклонилась вперед, приблизив свои губы к самому уху Уэнсдей, так что ее шелковистые черные волосы коснулись щеки. И прошептала там, горячим, игривым шепотом, полным нежности и торжества:       — Не извиняйся. Это было чертовски горячо. — Аддамс замерла. Алый румянец на ее скулах вспыхнул с новой силой, затопив лицо волной краски, которая дошла даже до кончиков ушей. Она отпрянула назад, но взгляд не смог оторваться от сияющих глаз Энид. В ее собственном взгляде бушевала целая буря - шок, стыд, и где-то глубоко, под толщей льда, - вспышка дикого, животного удовольствия от того, что ее так раскусили. Она опустила глаза, сделала паузу, собираясь с мыслями. А когда подняла их снова, в них уже вернулась привычная власть, но теперь приправленная той самой, редкой, смягченной нежностью.       — Моя маленькая провокаторша, — Произнесла она тихо, и голос снова обрел свою бархатную глубину, но теперь в нем звучало тепло. Для Энид этих слов было достаточно. Она аж подпрыгнула на месте, издав восторженный, сдавленный визг, и бросилась обнимать ее, вжимаясь лицом в плечо. Она была счастлива, абсолютно и безраздельно. И Уэнсдей улыбнулась. Настоящей, не сдержанной, а широкой улыбкой, от которой на щеках проступили те самые редкие, драгоценные ямочки. Это длилось всего секунду, но Энид успела это запечатлеть. И ей этого момента стало мало. Ей захотелось больше. Всего. Она не отлипала от Аддамс ни на секунду. Следовала за ней по пятам, когда та пошла к мини-бару за бокалом воды. Постоянно прикасалась к ней - то обнимет сзади, пока та смотрела в окно на огни Эйфелевой башни, то прижмется боком, то просто положит руку на ее спину, пока Уэнсдей пыталась снова сосредоточиться на ноутбуке. И все это время блондинка не сводила с нее глаз, а на лице цвела улыбка, когда она ловила взгляд на тех самых ямочках, что сейчас были скрыты, но существовали как обещание. Она видела все. Видела, как тело Уэнсдей, обычно такое собранное и строгое, сейчас стало податливым, почти пластичным под ее ласками. Как оно отзывалось на каждое прикосновение легкой дрожью, едва заметным наклоном навстречу. Долгое воздержание, самоконтроль, скованный стальными обручами воли, дал трещину, и сквозь него пробивалась плоть и кровь, жаждущая ласки. Но Уэнсдей держала себя в руках. Ее дыхание было ровным, движения - выверенными. Она лишь позволяла этому происходить, но не поощряла. Однако Энид, ставшая экспертом по чтению ее молчания, видела это напряжение. Видела, как сжимаются ее пальцы, как замедляется глотательное движение, как темнеют зрачки. Энид хихикала. Тихо, победно. Она подлавливала ее взгляд и шептала:       — Нравится? — Или, целуя ее в висок. — Я знаю, что нравится. — Но сразу после этих подколов, после своих маленьких провокаций, Энид тут же смягчалась. Она прижималась к ней всей своей теплотой, обвивала руками ее шею и с безграничной, всепрощающей любовью прикладывала свои губы ко лбу. Это были не страстные поцелуи, а нежные, тихие, почти благоговейные печати. Каждый такой поцелуй словно говорил: "Я знаю. Я вижу тебя." И в эти моменты стальные тросы внутри Уэнсдей на мгновение ослабевали. Ее веки медленно опускались, и она позволяла своей голове на секунду склониться к Энид, принимая эту ласку, этот якорь в бушующем море ее собственных противоречивых чувств. Она не отвечала словами, но ее рука могла накрыть руку девушки на своей груди, или ее пальцы могли на секунду переплестись с ее. А потом она снова выпрямлялась, делала глубокий вдох и возвращалась к своему отчету, к своему коду, к своей защищенной цитадели контроля. Но щеки все еще пылали, ямочки таились где-то в глубине, готовые проступить снова, а в воздухе витал сладкий, невыносимый аромат взаимного понимания и предвкушения, который был сильнее любых слов. Она понимала, что Энид такая тактильная из-за позитива, радости, любви. Но понимала, что внутри - Синклер не была готова к чему-то большему. Пока что не могла. Прошло еще слишком мало времени после того надругательства Рэя Ли над ней. Аддамс тяжело вздохнула, отмахиваясь от этих мыслей. Вечер тянулся, как тягучий, сладкий сироп. Уэнсдей устроила себе импровизированный кабинет на резном столике у окна. За стеклом зажигались огни Парижа, но она видела только холодный синий свет экрана, отражавшийся в ее глазах-угольках. Она вгрызалась в работу с упорством голодной рыси, пытаясь найти спасение в колонках цифр, юридических формулировках и сложных алгоритмах. Это был ее щит. Единственный надежный способ отгородиться от бури, бушевавшей внутри нее. А буря была по имени Энид. Блондинка, которая, казалось, заряжала сам воздух электричеством. Она не делала ничего специально, она просто "была". Переливалась, как перламутр, смеялась, двигалась с грацией молодой кошки. Ее красота, всегда милая и притягательная, за этот вечер расцвела махровым, пьянящим цветком. Она сбросила кофту и осталась в простой шелковой майке, и каждый изгиб ее тела, каждое движение было немым, совершенным соблазном. И Уэнсдей сгорала заживо. Каждое случайное прикосновение - когда Энид протягивала ей чашку кофе, их пальцы встречались на долю секунды; когда она проходила мимо, и шелк ее одежды скользил по руке; когда ее смех, теплый и звонкий, физически касался ее кожи - каждое такое прикосновение било током. По ее телу пробегала судорога желания, немого и всепоглощающего. Влажность между ее бедер становилась навязчивым, стыдным напоминанием о ее собственной податливости. И она сбегала. Спустя час после того злополучного стона, после нежных объятий и поцелуев в лоб, она вставала под ледяные струи душа, пытаясь остудить пылающую кожу и смыть с себя следы собственного предательства - прозрачную, вязкую смазку, что предательски выдавала ее возбуждение. Это был уже третий раз за день. Ритуал очищения и самонаказания. Вернувшись, она снова ныряла в работу, заковав себя в ледяную броню концентрации. Она чувствовала на себе взгляд Энид - теплый, любопытствующий, знающий. Это сводило с ума. Синклер наблюдала за этим балетом отчаяния с растущим, щемящим пониманием. Она видела, как зажимается челюсть Уэнсдей, как белеют ее костяшки на пальцах, сжимающих мышку. Она видела, как взгляд становится остекленелым, слишком сосредоточенным - верный признак того, что она не здесь, а пытается убежать вглубь себя. И самое главное, Энид понимала. Понимала, почему дверь в ванную снова и снова с тихим щелчком захлопывалась. И ее переполняла смесь нежности, торжества и бесконечной любви. Ее Уэнсдей, ее непробиваемая, готичная богиня, таяла от простых прикосновений, как снежинка на ладони. И это было самым прекрасным зрелищем на свете. Она поднялась с ковра беззвучно, как тень. Ее разноцветные носки скользили по паркету. Она подошла к столу, от которого почти физически исходило поле напряженного отчуждения. Аддамс не заметила ее приближения, уткнувшись в экран, где строчки кода мерцали, как капли ртути. Энид наклонилась. Ее дыхание коснулось уха, сдвинув несколько черных шелковых волос. Одной рукой она нежно, но безвозвратно захлопнула крышку ноутбука, прерывая тихий гул вентиляторов и сводя на нет все усилия Уэнсдей. Брюнетка вздрогнула и резко обернулась, ее глаза, широкие от неожиданности, встретились с сияющими голубыми океанами. В них не было ни капли испуга, только безудержное веселье и ласковая настойчивость.       — Хватит, — Мягко сказала та, ее голос прозвучал как приказ, закутанный в бархат. Она чмокнула ее в макушку, в тот нежный участок, где начинался идеальный пробор. Губы были теплыми и чуть влажными. — Иди сюда. Сейчас же. Ложись ко мне и будем смотреть тот жуткий итальянский готик-хоррор, который ты хотела показать. — Чтобы усилить эффект, Энид положила руки на плечи. Но вместо нежного массажа, она с силой, игриво и резко, надавила на них несколько раз, заставляя ее податливое тело пружинить в кресле. И хихикнула ей прямо в ухо - коротким, звонким, победным звуком, полным обожания и немого признания: "Я знаю, что с тобой происходит. Я знаю все". Для Уэнсдей это стало последней каплей. Теплота губ на макушке, этот властный, но ласковый приказ, внезапная физическая сила, заставившая ее тело сжаться, и этот хихикающий, "знающий" звук - все это прорвало ее хлипкую дамбу самообладания. Она подскочила с места так резко, что кресло откатилось с глухим стуком. Ее лицо было залито густым румянцем, глаза метались, не в силах встретиться со взглядом Энид. Ее собственное тело предательски отозвалось на это простое прикосновение новой, мощной волной жара, устремившейся в самую глубину, заставившей ее бедра непроизвольно сжаться. "Смыть. Надо немедленно все смыть. Очиститься. Взять под контроль". — Стучало в ее висках.       — Извини, — Выпалила она, голос сорвался на неприличный, высокий визг. Она тут же сжала губы, пытаясь вернуть себе достоинство. — Я... Мне надо... Ненадолго. — И, не глядя на Энид, она почти побежала в ванную, защелкнув за собой дверь с таким облегчением, словно это были врата в единственное безопасное место во вселенной. Синклер осталась стоять у стола. Она смотрела на захлопнувшуюся дверь, и по ее лицу медленно расползалась смущенная, но бесконечно довольная улыбка. Она слышала включившуюся воду - сначала тихо, потом сильнее, с напором, способным смыть не только физические следы, но и самые мысли. Она понимала. Понимала что именно и почему Уэнсдей смывала в четвертый раз за один вечер. И от этого понимания ее сердце наполнялось такой нежностью, что она прижала ладони к груди, словно боялась, что оно выпрыгнет. Ее Уэнсдей. Ее могущественная, грозная, невероятно сильная девочка, которая таяла от ее присутствия, как мороженое на солнце. Которая была настолько возбуждена, настолько податлива и открыта для нее одной, что ее тело отказывалось подчиняться железной воле. Блондинка тихо рассмеялась, про себя. Звук был похож на позвякивание колокольчиков. Она повалилась на диван, обняла подушку, которая пахла невестой, и зарылась лицом в ее прохладную шелковую наволочку, все еще хранившую аромат шампуня - грейпфрут и полынь. Она была счастлива. Абсолютно и совершенно. Вода зашипела и стихла. За дверью послышались осторожные шаги, скрип половицы, тихий вздох. Уэнсдей вышла, окутанная облаком пара, в своем длинном, черном, как смоль, халате. Влажные волосы тяжелым шлейфом лежали на спине. Она пахла мятой и холодным камнем, словно горный ручей после грозы. Энид сидела посреди большой кровати, скрестив ноги в позе лотоса. Простая поза йоги, но на ней она выглядела как неземное существо, медитирующее в самом сердце вселенной. Ее лицо было умиротворенным, почти святым в своем спокойствии. Следы грусти, что иногда подергивали уголки ее губ, растаяли, уступив место тихой, глубокой радости. Она наблюдала за Уэнсдей уже два месяца. Два месяца терпеливого, почти монашеского ожидания. Она помнила те чужие руки. Помнила каждый отвратительный сантиметр их прикосновения у себя между ног. Помнила запах чуждого пота, грубый смех, чувство полнейшей, всепоглощающей беспомощности. Воспоминания приходили уже реже. Уже без слез. Но шрам на душе был свеж, как в первый день, и любая тень насильственной интимности заставляла ее внутренне сжиматься, отступать за невидимый барьер. И реакция Уэнсдей на ее простые, случайные прикосновения выводила Энид из этой грусти. Девушка, чья натура была соткана из молний и острых граней, чье желание буквально витало в воздухе вокруг нее густым, пьянящим облаком, сжимала кулаки и терпела. Она отводила взгляд, стискивала зубы, убегала под ледяной душ, но ни разу - ни единого раза не переступила черту. Не потребовала большего. Не набросилась. Она ждала. И в этом ожидании была такая сила любви, такое бесконечное уважение, что Энид иногда хотелось плакать от переполнявшего ее чувства благодарности. Она знала, что ее любят. И что будут ждать столько, сколько потребуется. Пока она сама, добровольно и целиком, не будет снова готова. Энид постучала ладонью по простыне рядом с собой. Приглашение. Молчаливое и нежное. Уэнсдей, все еще немного зажатая, с лицом, отполированным до матовой белизны, плюхнулась на край кровати. Не рядом, а чуть поодаль, оставляя между ними безопасную воздушную подушку. Она уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Энид наблюдала за ней - за идеальным профилем, за каплей воды, скатывающейся с мочки уха на шею, за легкой дрожью в кончиках пальцев. И ее собственная душа наполнилась такой беззаботной, солнечной нежностью, что она не удержалась. Она улыбнулась, ее глаза сузились до щелочек, и она промурылыкала, подражая какому-то смешному зверьку:       — Ммм, а почему моя кошечка так часто моется? Четвертый раз за вечер. Шкурку сотрешь в щепку. — Она знала. Конечно, знала. Но ей безумно хотелось слышать это. Хотелось, чтобы Уэнсдей проговорила это вслух, доверила ей свой секрет, свою слабость. Аддамс взглянула на нее, и уголки губ дрогнули в редкой, по-настоящему мягкой улыбке. В ее глазах промелькнула целая буря: смущение, стыд, желание и обожание. Она потянулась и погладила Энид по голове, запустив пальцы в ее белоснежные волосы.       — Пыльно тут у нас, — Тихо и голосом, все еще хриплым от воды, сказала она, переводя тему. — И ты вся в сладком сиропе. Липкая. — Синклер рассмеялась, звонко, легко, и кивнула. Она догадалась. Приняла этот неуклюжий ответ как данность. Как код, который они обе понимали.       — Ладно, ладно, не буду допрашивать, — Она грациозно спустилась с кровати. — Я пойду, сделаю тебе кофе. Ты вся измучилась, бедная. — Она вышла на кухню, и Уэнсдей закрыла глаза, слушая, как там звенит посуда, шумит кофемолка, как Энид напевает себе под нос какую-то бессмысленную, радостную мелодию. Этот бытовой шум был лучшей музыкой на свете. Через несколько минут Синклер вернулась с двумя большими чашками. Аромат свежесмолотого кофе с щепоткой кардамона наполнил спальню. Она протянула чашку жене. Их пальцы встретились на теплом фарфоре. И тогда Энид сделала это. Не случайно. Не мимолетно. Она намеренно, медленно, провела указательным пальцем по внутренней стороне запястья Уэнсдей - от ладони вверх, по той нежной, почти прозрачной коже, где синели тонкие вены. Это был нежный, почти невесомый жест. Но в нем была вся вселенная. Приглашение. Проверка. Ласка. Аддамс дрогнула. Все ее тело содрогнулось одним резким, непреложным спазмом. Чашка едва не выпала у нее из рук. Она замерла, глаза расширились, в них плеснулся чистейший, неподдельный шок, а за ним - мгновенная, всепоглощающая волна такого яркого, такого болезненного желания, что у нее перехватило дыхание. Кожа под пальцем Энид вспыхнула и загудела, как раскаленная струна. Она не смогла выдержать взгляд девушки. Опустила глаза, судорожно глотнула, поднесла чашку к губам и стала пить большими, жадными глотками, почти не чувствуя вкуса. Она пила, чтобы сделать хоть что-то, чтобы скрыть дрожь в руках, чтобы залить внутренний пожар, который уже полыхал вне всякого контроля. Блондинка наблюдала. Видела эту мгновенную реакцию. Видела, как по коже побежали мурашки, как ее ноздри расширились, вбирая воздух. Видела, как горло двигается судорожными глотками. И ее собственное сердце забилось в унисон - не от желания, а от любви. От счастья, что она может так влиять на этого могущественного человека. Что ее простейшее прикосновение имеет такую силу. Уэнсдей опустошила чашку до дна, поставила ее на тумбочку с глухим стуком. Кофе был обжигающе горячим, но она словно не заметила. Она повернулась к девушке. Ее лицо все еще было алебастрово-белым, но на щеках горели два ярких пятна румянца. Глаза потемнели, стали почти черными, бездонными. Она взяла руку невесты - ту самую, что только что прикоснулась к ней. Подняла ее к своим губам. И прижалась долгим, почти болезненно нежным поцелуем. Она целовала ее ладонь, ее запястье, тот самый участок, который только что коснулся кожи. В этом поцелуе была вся ее благодарность, все обожание, вся тайна, которую она не могла произнести вслух. Потом она отпустила ее руку. Ее взгляд был безумным, полным извинений и какой-то животной решимости.       — Мне... Прости. Мне нужно ненадолго. — Голос сорвался на низкой, хриплой ноте. И прежде чем Энид успела что-то сказать, она сорвалась с места и почти побежала в ванную. Дверь снова захлопнулась. Ключ повернулся дважды, с громким, отчаянным щелчком. Голубоглазая осталась сидеть на кровати. Она медленно подняла руку, которую только что поцеловала Уэнсдей, и прижала ее к своей щеке. Кожа все еще хранила жар губ. Потом она услышала знакомый звук - шипение воды, набирающейся в душевую лейку, а затем ровный, мощный гул, который должен был заглушить все остальные звуки. Девушка знала. Она знала, что сейчас происходит за этой дверью. Она представляла себе Уэнсдей, прислонившуюся лбом к холодной кафельной плитке, ее плечи, вздрагивающие от подавленных желаний или просто от напряжения. Представляла, как ее стройное, идеальное тело, ее белая кожа, покрытая мурашками от холода и перевозбуждения, подставляет себя под ледяные иглы воды. Она знала, что ее пальцы, длинные и изящные, сейчас, возможно, сжаты в кулаки, или... Нет, она не позволяла себе додумывать. Это было слишком интимно, слишком свято. Она знала, что Уэнсдей не могла иначе. Что тайфун чувств внутри нее был настолько силен, настолько физиологичен, что требовал выхода. И единственным выходом, единственным контролем, который она могла себе позволить, было это ледяное самоочищение. Смыть все до последней капли. Унять дрожь. Успокоить плоть, предавшую ее своим немым криком. И Энид спокойно относилась к этому моменту уединения. Не обижалась. Она понимала. Это был ее странный, извращенный ритуал любви. Ее способ оставаться в рамках, которые установила для них сама Энид. Ежедневная жертва на алтарь ее терпения. Синклер прилегла на подушку, все еще хранившую легкий запах ее шампуня, и укрылась пледом. Она слушала монотонный шум воды за стеной. Это был звук обожания. Звук бесконечного уважения. Звук любви, которая была готова ждать вечность, сжигая себя изнутри, лишь бы не причинить боли. И она засыпала с улыбкой, зная, что за этой дверью находится самая сильная и самая верная девушка на свете. И что однажды вода перестанет быть ледяной. Энид лежала, уткнувшись носом в подушку, и слушала, как за стеной стихает вода. Она представляла себе Уэнсдей - мокрую, дрожащую, с каплями влаги на ресницах, с кожей, покрасневшей от холода. Представляла, как та вытирается грубым полотенцем, снова обретая контроль над каждым мускулом. И ее сердце наполнялось теплой, почти материнской нежностью к этой сильной, сломленной ею девушке. Дверь открылась беззвучно. Уэнсдей вышла, одетая в свои обычные черные пижамные штаны и свободную футболку с изображением какого-то устрашающего древнего божества. Ее волосы были собраны в небрежный, все еще влажный пучок. От нее веяло холодом и запахом ментолового мыла. Она выглядела истощенной, но спокойной. Ее взгляд был чистым, как отточенный клинок. Энид перевернулась на бок, подперев голову рукой, и улыбнулась - широко, солнечно, во весь свой рот.       — Иди ко мне, — Мягко сказала она, постучав ладонью по простыне рядом с собой. — Ты промерзла до костей. Я тебя согрею. — Уэнсдей медленно подошла и легла, сохраняя почтительную дистанцию. Но блондинка тут же ее сократила, перевалившись как котенок и прижавшись спиной к ее боку. Она накрыла их обоих большим пушистым пледом цвета фуксии.       — Ну, рассказывай, — Пробубнела девушка, запрокинув голову, чтобы видеть ее лицо. — Как там твой жуткий трактат о судебной медицине эпохи Плантагенетов? Продвинулся? — Уэнсдей завелась. Ее глаза загорелись тем странным, академическим огнем, который зажигался в ней только при обсуждении чего-то мрачного и сложного.       — Если говорить о стандартизации процедуры вскрытия в условиях... — Она говорила минут десять, сыпля датами, именами и жутковатыми подробностями. Энид не понимала и половины терминов, но она смотрела на нее, зачарованная. Она любила эту сторону Уэнсдей - ее неуемную, всепоглощающую страсть к знанию. Она кивала, вставляла "вау" и "ничего себе", ее сердце радостно трепетало от того, как оживлялось обычно неподвижное лицо возлюбленной. Потом речь зашла о планах на лето. О Париже.       — Ты же обещала показать мне катакомбы, — Напомнила Энид, рисуя пальцем узоры на руке Уэнсдей. — И тот склеп с высохшими монахинями. — Оссуарий в крипте церкви Валь-де-Грас, — Поправила ее брюнетка с легкой улыбкой. — И да, конечно. А после мы можем посетить музей патологической анатомии Дюпюитрена. У них там прекрасная коллекция уродств в заспиртованном виде. — Энид фыркнула, а потом рассмеялась - звонко, беззаботно, всем телом. Она смеялась над абсурдностью их "романтического" маршрута, над собой, над тем, как безумно она счастлива в этот момент. Она качнулась и уткнулась лбом в плечо напротив, продолжая смеяться. И почувствовала, как тело под ней на мгновение окаменело, затаило дыхание. Как мышцы напряглись в секундной, яростной борьбе. Она отлично чувствовала эту реакцию - мгновенную, животную, едва сдерживаемую. Она откинулась назад, поймав взгляд. В темных глазах Уэнсдей бушевала буря - обожание, желание, бесконечная усталость от постоянного контроля.       — Все хорошо, — Тихо прошептала Энид, проводя пальцем по ее щеке. — Все прекрасно. Спасибо тебе. — Аддамс лишь кивнула, сглотнув ком в горле. Она не могла говорить. Ее рука, лежавшая на одеяле, непроизвольно сжалась в кулак, а костяшки побелели. Чтобы разрядить обстановку, Энид взглянула на часы.       — Ой, уже десять! — Воскликнула она с притворным ужасом. — Мы ничего не смотрим! Давай кино! — Аддамс подняла бровь.       — Ты имеешь в виду документальный фильм о жизненном цикле саркофилидов? Я как раз находила...       — Нет-нет-нет! — Энид заткнула уши. — Хватит с меня твоих жуков-могильщиков на сегодня! Я хочу романтическую комедию. С поцелуями, конфетти и глупой музыкой. — Бледное лицо вытянулось. Она смотрела на Энид так, будто та предложила ей добровольно пройтись по раскаленным углям.       — Эни. Пожалуйста. У меня может развиться аллергическая реакция. Вплоть до анафилактического шока.       — Ничего не разовьется, — Фыркнула та, уже листая варианты на телевизоре. — Ты же меня любишь? Значит, будешь страдать. Вот это, смотри, какое милое название! "Как потерять парня за 10 дней". О, да там же Кейт Хадсон! — Уэнсдей издала стон, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, и повалилась на подушки, накрывшись с головой одеялом.       — Я умру. Ты будешь виновата в моей смерти. Моя душа будет бродить по этому дому, проклиная каждый кадр этой слащавой ахинеи.       — Отлично! — Весело сказала Энид. — Значит, у тебя наконец-появится друг-призрак. Ты же всегда хотела. Перестань дуть губы. — Из-под одеяла послышалось неразборчивое бурчание. Но Уэнсдей выползла из своего укрытия. Она лежала на спине, уставившись в потолок с видом человека, готовящегося к казни. Энид, торжествуя, запустила фильм и устроилась поудобнее, пристроив голову на плече у своей мученицы. Первые двадцать минут Аддамс лежала бездвижно, как фигура на саркофаге. Она не дышала, не моргала, лишь изредка ее веко нервно подергивалось. Синклер то и дело поглядывала на нее, ее разбирал смех.       — Смотри, смотри, какое у нее платье! — Щебетала она, тыча пальцем в экран.       — Ужасный цвет. Напоминает внутренности незрелого глиста, — Глухим голосом откомментировала Уэнсдей.       — Уилла!       — Что? Это комплимент. Глисты - удивительно живучие организмы. — Энид рассмеялась и прижалась к ней сильнее. Она чувствовала, как учащается пульс под ее щекой. Как напрягается ее бицепс. Как она замирает каждый раз, когда блондинка шевелится или меняет положение. Тогда Энид решила подлить масла в огонь. Ей просто хотелось этого, хотелось забыться в своей жене и ее желании. Забыть обо всем. Во время особенно сладкой сцены на экране, где герои ели мороженое и смеялись, она медленно, почти незаметно, провела ладонью по животу Уэнсдей. Легко, как перышком, кончиками пальцев. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Девушка вздрогнула всем телом, как от удара током. Из ее груди вырвалось короткое, подавленное "кх!". Она резко отодвинулась на дюйм, ее глаза, полные чистейшего ужаса и паники, уставились на Энид.       — Что? — Невинно спросила девушка, делая большие глаза.       — Ни... Ничего, — Просипела брюнетка, отворачиваясь. Ее уши были ярко-алыми. Она скрестила руки на груди, пытаясь заковать себя в броню. Дышала прерывисто, короткими, теневыми вдохами. Энид снова устроилась на своем месте, но на сей раз она положила руку ей на грудь, прямо над сердцем. Она чувствовала, как оно колотится - бешено, часто, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Это было жестоко. Это было прекрасно. Это был ее способ сказать "я знаю". И "спасибо". Они досмотрели фильм именно так - Синклер, улыбаясь дурацким шуткам с экрана, и Аддамс, застывшая в состоянии крайней концентрации, вся - сплошная струна, готовая лопнуть. Когда заиграли титры, блондинка подняла голову.       — Ну как?       — Я чувствую, как мой IQ необратимо снизился, — Хрипло ответила Уэнсдей. — Но тебе, я вижу, было весело.       — Очень! — Энид села и потянулась. — Ладно, я пойду, умоюсь. — Она скользнула с кровати и вышла, оставив Уэнсдей лежать в полной прострации, глядя в потолок и пытаясь восстановить контроль над своей нервной системой. Когда девушка вернулась, Аддамс все так же лежала в той же позе. Комната была погружена в темноту, освещенная лишь мягким светом ночника в виде радуги. Голубоглазая тихо подошла и легла рядом, повернувшись к ней лицом. Она видела ее профиль на подушке, блеск широко открытых глаз в полумраке.       — Спасибо, что посмотрела со мной, — Прошептала она.       — Все, что угодно для тебя, — Так же тихо ответила кареглазая. Это прозвучало не как красивая фраза, а как констатация факта. Как клятва. Блондинка улыбнулась, нащупала в темноте ее руку и переплела их пальцы. Рука была сухой и горячей. Она сжала ее в ответ с такой силой, будто это был ее якорь в бушующем море. Так они и заснули - не разговаривая больше, держась за руки через узкую полоску пространства между ними, которое было одновременно и пропастью, и самым коротким путем друг к другу. Энид засыпала с мыслью, что она никогда в жизни не чувствовала себя такой защищенной, такой любимой и такой живой. А Уэнсдей засыпала с одной-единственной мыслью, стучавшей в такт ее безумному сердцебиению: "Я выдержу. Я выдержу все". Проснулась младшая с ощущением, будто с нее сняли тяжелую, мокрую одежду. Не просто легкость, а парение. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Внутри не было привычного каменного комка страха, не было липкой, отравляющей все вокруг тоски. Была лишь тишина. Тихая, пустая, чистая площадка, залитая утренним светом. Она осторожно, как испытывая хрупкий лед, потянулась мысленно к тем местам своего тела, которые еще несколько недель назад сжимались в спазме от одного воспоминания. Между ног было... Нейтрально. Просто часть ее. Больше не крепость, не оплот боли и отвращения. Просто она. И это было самым большим чудом. Она открыла глаза. Париж за окном был залит низким зимним солнцем. Свет отражался от миллионов снежинок, усеявших подоконник и крыши домов напротив, слепил глаза, играя радугами в хрустальной люстре их номера. Воздух был сладким от запаха свежей выпечки и кофе, доносившегося снизу. Она потянулась, и ее позвоночник издал несколько довольных щелчков. Она улыбнулась сама себе, без всякой причины, просто потому, что могла. Младшая сползла с кровати, стараясь не разбудить Уэнсдей. Та спала на спине, одна рука закинута за голову, другая - на груди. Ее лицо в состоянии покоя было похоже на работу скульптора - такое же идеальное, гладкое и безмятежное. Черные волосы раскидались по белой наволочке, как чернильная клякса. Энид на цыпочках вышла в прихожую, натянула свои самые теплые джинсы, толстый свитер цвета спелой вишни, куртку, намотала длинный шарф и, надев шапку с помпоном, выскользнула в предрассветную парижскую мглу. Улица спала. Морозный воздух щипал щеки, заставляя глаза слезиться. Она шла, вдыхая запах мороза, кофе из первых открывшихся булочных и сладковатый дымок из каминов. Она купила два еще теплых, хрустящих круассана с миндальной начинкой и два большых бумажных стакана с дымящимся капучино, щедро посыпанным корицей. И побежала обратно, обжигая пальцы сквозь перчатки. В номере было тихо и тепло. Уэнсдей все еще спала в той же позе. Энид, не раздумывая, сбросила с себя куртку, шапку и варежки. Она была вся промороженная, щеки пылали, кончики пальцев леденели. С хихиканьем, похожим на звон колокольчика, она юркнула под одеяло и прижалась к спящей Уэнсдей всем своим холодным существом.       — Мррф! — Уэнсдей вздрогнула всем телом, ее глаза распахнулись мгновенно, без тени сна. Они встретились с сияющими глазами Энид. Холодные, будто два кусочка льда, пальцы Синклер уперлись ей в живот под пижамой.       — Ты! — Выдохнула Аддамс, ее тело напряглось от неожиданного контраста температур. Та только хихикнула в ответ и, не отдавая себе отчета в смелости, впилась в ее пухлые, сонно-теплые губы. Поцелуй был холодным, сладким от остатков сахарной пудры с круассана, стремительным и совершенно неподготовленным. Уэнсдей замерла. Ее глаза, все еще широко открытые, выражали чистейшее, немое изумление. Она не отвечала, но и не отстранялась. Ее тело постепенно расслаблялось, принимая этот внезапный, дерзкий дар. Когда Энид оторвалась, запыхавшись, на ее лице играла смущенная, восторженная улыбка.       — Я... Подала завтрак в постель, — Выпалила она, указывая на прикроватную тумбочку, где стояли стаканы и лежали круассаны, завернутые в бумагу. — Кофе остывает. — Аддамс медленно села, ее взгляд все еще был прикован к Энид. Она провела языком по губам, словно пробуя незнакомый вкус. Не гнева, не раздражения - вкус неожиданности.       — Спасибо, — Наконец произнесла она, голос был низким, немного хриплым от сна. Она взяла свой стакан, сделала глоток, потом отломила кусочек круассана. Ела медленно, вдумчиво, не сводя с Энид темных, невероятно серьезных глаз. Блондинка устроилась рядом, поджав под себя ноги, и принялась за свой завтрак, чувствуя, как по телу разливается ликующий, победный трепет. День пролетел как одно мгновение. Они гуляли по заснеженным набережным, и Энид восхищалась каждому сверкающему сугробу, каждому украшенному гирляндами деревцу, каждому окну-витрине, за которым сияла рождественская сказка. Она таскала Уэнсдей по праздничным ярмаркам, заставляла пить глинтвейн и есть жареные каштаны. Аддамс шла рядом, засунув руки в карманы пальто, и пила свой черный кофе из бумажного стакана. Она почти не говорила, но ее взгляд не отрывался от жены. Она смотрела, как та смеется, запрокинув голову, как ловит языком снежинки, как ее щеки розовеют от мороза, а глаза блестят ярче любой гирлянды. В ее взгляде не было привычной аналитической остроты - только тихое, бездонное обожание. Она была ее частным, молчаливым стражем и самым преданным зрителем в этом зимнем спектакле. К шести вечера, когда ранние зимние сумерки уже окончательно поглотили город, зажигая миллионы огней, они, уставшие и промерзшие, вернулись в номер. Энид, едва переступив порог, издала длинное, блаженное утомленное "М-м-м-м-м!" и плюхнулась лицом вниз на большую кровать, раскинув руки и ноги, как морская звезда.       — Я никогда больше не сдвинусь с этого места, — Простонала она в одеяло. — Я приросла. Я теперь часть интерьера. Буду пугать горничных. — Брюнетка, сняв пальто и аккуратно повесив его на спинку стула, легла рядом на спину. Тоже усталая. Ее веки были тяжелыми.       — Согласна. Останемся здесь навсегда. Будем питаться приносимыми круассанами и смотреть на мир через окно. — Сказала она ровным голосом, но в уголках ее губ дрожала улыбка. Голубоглазая повернула голову набок и посмотрела на нее. Затем, с игривым ворчанием, она закинула свою ногу поверх ног девушки, устроившись поудобнее. Ее ступня в ярком разноцветном носке легла ей на голень, слегка пошевелилась, будто ища тепла. Брюнетка замерла. Синклер почувствовала, как мышцы ее ноги под носком мгновенно напряглись, стали каменными. Она увидела, как кадык резко дернулся, как она сглотнула. Знакомый, уже почти родной сигнал тревоги. Глаза метнулись к двери ванной с молчаливым, отчаянным вопросом. Она уже готовилась аккуратно убрать ногу Энид и сделать вид, что ей нужно в душ. Снова. Смыть с себя это предательское, немое доказательство своего желания. Но Энид была быстрее. Она не убрала ногу. Вместо этого она мягко надавила ею, прижимая к кровати, и подняла свой ясный, абсолютно трезвый взгляд.       — Не нужно, — Тихо сказала она. Всего два слова. Но в них было все: понимание, разрешение, прощение и нежность. — Останься. Пожалуйста. — Та застыла, затаив дыхание. Ее широкие глаза смотрели на нежную фигуру с немым вопросом, с надеждой, которую она боялась себе позволить. Она видела в ее взгляде не страх, не отвращение, а ту самую, новую, хрупкую легкость, с которой девушка проснулась сегодня утром. И она расслабилась. Ее тело, бывшее тетивой, обмякло, приняв вес ее ноги. Она неловко кивнула, не в силах вымолвить слова, и опустила взгляд на свои руки, сжатые на груди. Но она осталась. Это был ее самый большой и самый мужественный поступок за весь день. Они лежали так в тишине, слушая, как за окном гудит вечерний город. Снег снова начал падать за стеклом, большими, ленивыми хлопьями. Энид не убирала ногу. Она чувствовала под щекой тепло простыни, а сквозь носок - твердую, надежную голень Уэнсдей. Она чувствовала, как та дышит - ровно, глубоко, пытаясь взять под контроль бешеный ритм своего сердца. И Энид улыбалась в подушку. Она не была готова к большему. Еще нет. Но она была готова к этому. К тому, чтобы быть рядом, когда ее сильная, несокрушимая невеста таяла и теряла контроль. Быть ее безопасным берегом, когда внутри нее бушевал океан. И это было ничуть не меньше, чем любая страсть. Это было начало. Тихий, уверенный старт их нового общего пути.

***

Промелькнуло два месяца, насыщенных тихим, бытовым счастьем, которое для них было роскошнее любого курорта. Париж стал их коконом, их убежищем. Уэнсдей, к всеобщему удивлению (и прежде всего своему собственному), идеально вписалась в режим удаленной работы. Ее кабинетом стал небольшой столик у окна с видом на черепичные крыши. Ровно в девять утра по парижскому времени она подключалась к видеосвязи с Нью-Йорком. На экране ее лица, холодного и собранного, не отражалось ни единой лишней эмоции. Мара, исполняющая обязанности директора, оказалась находкой. Она была дотошной, педантичной и обладала железной хваткой, которой позавидовала бы сама Аддамс. Каждое утро она докладывала четко, ясно, без лишних деталей. Факты, цифры, выводы. Уэнсдей кивала, задавала два-три каверзных вопроса, на которые Мара всегда была готова, и под конец звонка выдавала свою коронную фразу, от которой у Мары замирало сердце: "Ты молодец. Продолжай в том же духе". Для Мары это было равноценно восторженной похвале. Команда скучала по своему директору, но работала как швейцарские часы. Уэнсдей могла быть спокойна. Рождество и Новый год они встретили вдвоем, в своем маленьком мире. На Рождество они пошли на полуночную мессу в Нотр-Дам, не из-за веры, а из-за атмосферы - древние своды, торжественная музыка, запах ладана и воска. Энид, завороженная, сжимала руку жены, а та смотрела не на алтарь, а на ее лицо, озаренное мерцанием тысяч свечей. Казалось, она впитывает каждую ее эмоцию, каждый блик в ее глазах, чтобы запомнить навсегда. Новый год встретили на балконе своего номера, закутанные в один плед, с бокалом шампанского. В полночь с Эйфелевой башни хлынул фейерверк, окрашивая небо в золото и пурпур. Париж заревел, засвистел, зазвенел бокалами. Энид крикнула что-то, но ее слова утонули во всеобщем ликовании. Уэнсдей не стала кричать. Она просто повернула ее лицо к себе и поцеловала. Глубоко, медленно, словно ставя точку в старом году и подписывая первую строчку в новом. Поцелуй был холодным от шампанского и сладким от обещаний. Февраль наступил незаметно. Воздух все еще звенел от мороза, но в нем уже угадывалась слабая, едва уловимая дрожь грядущей весны. Энид, погруженная в свои скетчбуки и новые коллекции, напрочь забыла о собственном дне рождения. Для нее эти месяцы были одним сплошным праздником, и календарные даты потеряли значение. Но не для Уэнсдей. Она готовилась. Тщательно, методично, как к самой важной операции в ее жизни. Подарок был выбран и куплен еще в январе - изящные платиновые серьги с каплевидными сапфирами, цвета ее глаз, когда она смеется. Они лежали в черной бархатной коробочке в самом дальнем углу ее чемодана. Букет был заказан заранее у лучшего флориста Парижа: огромное, воздушное облако из белых гортензий, ранункулюсов и фрезий, перевитое шелковой лентой цвета слоновой кости. И речь. Речь была написана, отредактирована, выверена и выучена наизусть. Каждое слово было взвешено и несло в себе определенный смысл. В ту самую ночь Уэнсдей почти не спала. Лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове сценарий. Ее сердце колотилось с непривычной силой. Она не боялась забыть слова. Она боялась их произнести. Потому что они были самыми важными в ее жизни. На рассвете она осторожно выбралась из кровати. Энид спала, прижавшись щекой к ее покинутой подушке. Уэнсдей на цыпочках вышла в гостиную, где уже ждали букет и маленькая коробочка с серьгами. Она расставила все на низком столике у дивана, заварила чай - не кофе, а тот самый улун, который любила Энид, и вернулась в спальню. Она села на край кровати. Солнце только-только начинало золотить края парижских крыш за окном. Его свет робко трогал лицо блондинки. Аддамс смотрела на нее, на темные ресницы, на рассыпавшиеся по подушке белые волосы, на безмятежное, детское выражение лица. И ее собственная тревога внезапно утихла. Все встало на свои места. Она наклонилась и мягко коснулась губами ее щеки.       — Проснись, именинница, — Прошептала она. Ее голос был низким, теплым, совсем не утренним. Энид промычала что-то неразборное и потянулась, не открывая глаз.       — Ммм... Еще пять минуточек...       — Нет, — Мягко, но настойчиво сказала Уэнсдей. — Сегодня нельзя спать. Сегодня твой день. — Синклер медленно открыла глаза. Они были сонными, влажными, не сразу сфокусированными. Она увидела над собой серьезное лицо жены, ее темные глаза, смотрящие с невыразимой нежностью.       — Мой день? — Переспросила она, все еще не понимая. Аддамс не ответила. Она просто взяла ее за руку и помогла подняться с кровати. Молча, как сомнамбулу, вывела в гостиную. И тут Энид увидела. Увидела огромный, роскошный, неземной красоты букет, стоящий на столике. Увидела две аккуратно поставленные чашки с дымящимся чаем. И маленькую бархатную коробочку. Она замерла на пороге, поднеся руку ко рту. Глаза ее округлились.       — Уилла... Что это?       — Это твой день рождения, — Просто сказала та, подводя ее к дивану. — Садись. — Девушка позволила усадить себя, не отрывая взгляда от букета. Она словно боялась, что он исчезнет. Уэнсдей взяла коробочку и встала перед ней. Вся ее поза, прямой стан, опущенные вдоль тела руки, выдали в ней колоссальное внутреннее напряжение. Она сделала глубокий вдох.       — Энид, — Начала она, обычно серьезный голос прозвучал непривычно торжественно. — Ты была яркой, шумной, абсолютно невыносимой и единственной, кто посмотрел на меня не как на монстра или робота, а как на человека. Ты разломала все мои защиты, все мои схемы и алгоритмы. Ты заставила меня чувствовать. Это было крайне неудобно и совершенно необходимо. — Она делала паузы, давая каждому предложению упасть и отозваться эхом в тихой комнате. — Я не умею это делать. Говорить о чувствах. Это мой самый слабый навык. Поэтому я подготовила эту речь. Чтобы ничего не забыть. Чтобы сказать все, что должно быть сказано. — Она посмотрела на листок, который держала в голове, а не в руках. — Ты научила меня не бояться. Не бояться себя, не бояться близости, не бояться... Этого. — Она сделала жест, указывая на них обеих, на пространство между ними. — Ты - самый смелый человек, которого я знаю. И самый светлый. Каждый день с тобой - это открытие. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что хочу узнать, какая же ты сегодня, что ты придумаешь, как ты посмотришь на меня, как рассмеешься. — Синклер сидела, не дыша. Слезы уже стекли по ее щекам, но она даже не пыталась их смахнуть. Уэнсдей открыла бархатную коробочку. В утреннем свете сапфиры вспыхнули глубоким, васильковым огнем. — Это - не главное. Это просто знак. Знак того, что я всегда вижу тебя. Знак того, что цвет твоих глаз для меня - эталон красоты. — Она протянула коробочку девушке. Та взяла ее дрожащими пальцами, не в силах вымолвить ни слова. — Но есть кое-что важнее, — Продолжила Уэнсдей. Ее голос стал еще тише, еще серьезнее. — Мы помолвлены. Я сделала тебе предложение, и ты сказала "да". Это было лучшее "да" в моей жизни. Но потом все пошло наперекосяк. И свадьбы не было. Мы уехали сюда, чтобы зализать раны. Чтобы найти себя заново. И мы нашли. Мы построили это. Наше парижское чудо. — Она сделала шаг вперед и опустилась перед Энид на одно колено. Она взяла ее руки в свои, пальцы были прохладными и твердыми. — Я не хочу больше ждать. Я хочу сделать это правильно. При свете дня, без боли и страха, только с любовью. Поэтому мой главный подарок тебе сегодня - это не букет и не серьги. Мой главный подарок - это вопрос. Энид Аддамс... — Она на мгновение запнулась, и впервые за всю речь ее голос дрогнул, выдав всю ее уязвимость. — ...Ты выйдешь за меня замуж? Ufficialmente. Alla vista dei testimoni. A maggio. Qui, a Parigi. Diventerai mia moglie? — Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Энид смотрела на нее, на серьезное, прекрасное лицо, на глаза, полные надежды и страха. Она смотрела на коробочку с серьгами в своей руке, на громадный букет, на чашки с чаем. Она слушала эхо этих простых, самых важных слов. И потом с ней случилось это. Сначала из ее груди вырвался странный, сдавленный звук, не то смех, не то всхлип. Потом ее лицо сморщилось, и хлынули слезы. Не тихие, не сдержанные, а настоящая буря. Громкое, надрывное, исступленное рыдание, которое выворачивало ее наизнанку. Она затряслась всем телом, уронив голову на колени, и рыдания раскатывались по тихой гостиной, смешиваясь с торжественным биением ее сердца. Уэнсдей не двигалась. Она не испугалась, не попыталась утешить. Она понимала. Она знала, что это были не слезы горя или боли. Это были слезы облегчения. Слезы того самого, долгожданного, выстраданного счастья, которое наконец-то обрушилось на нее без оглядки, без оговорок, без тени прошлого. Она просто сидела на коленях перед ней, крепко держа руки, и ждала. Была ее якорем в этом урагане эмоций. Так прошло несколько минут. Потом час. Энид плакала, сморкаясь в салфетку, которую ей молча подавала Аддамс, и снова заливаясь слезами. Она плакала за все пропущенные праздники, за все несделанные признания, за весь тот страх, что сидел в ней комом. Она выплакивала его наружу, и на его месте рождалась новая, чистая, ликующая радость. И только когда спазмы начали стихать, а рыдания сменились прерывистыми всхлипами, она подняла заплаканное, размазанное, абсолютно прекрасное лицо.       — Да, — Прохрипела она, ее голос был сорванным до неузнаваемости. — О, да, черт возьми, да! Тысячу раз да! В мае. В Париже. Всегда и везде. Да! — Брюнетка выдохнула. Выдохнула так, словно держала дыхание все эти два часа. И на ее лице расцвела улыбка. Не намек, не легкий изгиб губ, а самая настоящая, широкая, ослепительная улыбка, которая достигла ее глаз и заставило их сиять. Она встала, подняла девушку с дивана и обняла ее так крепко, как только могла. Энид прижалась к плечу, все еще всхлипывая, но теперь это были слезы чистейшего, безграничного счастья. Они стояли так, среди цветов, в лучах утреннего солнца, заливая друг другу плечи слезами и смеясь сквозь них. Четыре с половиной месяца назад они приехали сюда спасать то, что осталось. А теперь они стояли здесь и планировали свадьбу. Их свадьбу. Начало своей настоящей, общей жизни. И это был лучший день рождения в жизни Энид. После того как буря слез утихла, ее сменил настоящий ураган радости. Блондинка отстранилась, все еще держась за руки, ее заплаканное лицо сияло таким ярким светом, что могло бы затмить парижское утро. Глаза, подернутые влагой, блестели сапфировыми искрами, точно так же, как камни в подаренных серьгах. И тогда с ней кое-что случилось. Словно пружина, сжатая до предела, она вдруг распрямилась и с громким, счастливым, почти звериным воплем прыгнула на Уэнсдей. Та, к своему величайшему удивлению, лишь на мгновение качнулась назад, но устояла, инстинктивно обхватив ее за бедра. Энид обвила ее ногами вокруг талии, вцепилась руками в черные косы, прижалась лбом к виску. Она была легкой, но наполненной такой ликующей энергией, что казалось, вот-вот взорвется.       — Никогда! — Выдохнула она прямо в ее ухо, горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу. — Никогда, слышишь меня, Уэнсдей Аддамс, никогда больше не называй меня Синклер! Только Энид Аддамс! Я буду твоей Аддамс! Я уже почти твоя Аддамс! — Девушка, все еще держа эту трепещущую, счастливую ношу, лишь тихо хмыкнула. Звук был низким, глубоким и полным такой нежности, которую она позволяла только ей одной. Она повернула голову и губы ее мягко, почти что с благоговением, прикоснулись к влажной от слез щеке. Это был не страстный поцелуй, а печать. Обещание. Констатация факта.       — Как прикажешь, — Прошептала она губами о ее кожу. — Энид Аддамс. — И Синклер поняла: это событие, это утро, этот вопрос и это "да" - все это одним массивным, сияющим ударом выбило из ее памяти все прошлые неудачи, всю боль, все разочарования. Оно заняло место номера один. Самый яркий, самый главный день ее жизни. Она не просто начинала новый год. Она начинала новую жизнь. Совершала финальный, решительный шаг на новую ступень, под твердой, надежной, гордой фамилией "Аддамс". Она наконец сползла с нее, но не отпустила руку, потянув за собой к дивану, к подаркам. Она схватила бархатную коробочку и, с замиранием сердца, открыла ее. Утреннее солнце поймало сапфиры, и они вспыхнули глубоким, васильковым огнем, точно такие же, как в ее глазах, когда она смеялась.       — Уилла... Они идеальны, — Прошептала она, и голос снова дрогнул, но теперь от восторга. — Ты будто посмотрела на них и увидела меня. — Она вставила их в уши, закинула голову, чтобы они засияли, и посмотрела на жену, ожидая одобрения. Та сидела рядом, откинувшись на спинку дивана, подперев голову рукой. Она не улыбалась, но все ее существо, каждый мускул на лице, расслабленная поза - все кричало о глубочайшем удовлетворении. Она любовалась. Впитывала каждую ее эмоцию, каждую вспышку восторга в глазах, каждую дрожь в пальцах, каждую счастливую морщинку у рта. Наблюдать за реакцией Энид было для нее лучшим подарком. Это был ее личный, живой, дышащий шедевр. Потом блондинка бросилась к букету. Она уткнулась лицом в облако белых гортензий, вдохнула их сладкий, пьянящий аромат, смешанный с нежностью ранункулюсов и пряностью фрезий. — Он пахнет счастьем! — Объявила она, и это было самым точным определением. И тут зазвонил телефон. На экране весело подпрыгивали аватарки Йоко и Дивины. Она взвизгнула и нажала на громкую связь. Последовал час абсолютного, беспрецедентного хаоса. Йоко и Дивина, узнавшие все от самой Уэнсдей накануне (строго под секретом), кричали, визжали, сыпали поздравлениями и вопросами одновременно. Энид, перебивая их, захлебываясь, путаясь в словах, пыталась рассказать все сразу: и про предложение, и про серьги, и про букет. Она была вне себя, почти истерична от радости, она смеялась до слез и до боли в животе. Уэнсдей молча наблюдала за этим представлением, изредка позволяя себе короткое "фактически верно" или "это так", когда Энид в своем восторге слишком уж сильно приукрашала детали. Когда звонок наконец закончился, блондинка выдохнула и повалилась на девушку, прижимаясь к ее плечу.       — Я просто... Маленький комочек счастья, — Пробормотала она, зарывшись носом в ее шею.       — Мой маленький комочек счастья, — Поправила ее Уэнсдей, голос был бархатным и глубоким. — Мой гиперактивный, болтливый, совершенно невыносимый котенок. — Энид заурчала, будто довольная кошка, и принялась покрывать ее лицо, шею, руки бесконечными, быстрыми, влажными поцелуями. Это были поцелуи благодарности, восторга, обожания. Каждый из них был словно вспышка света. Она смеялась между этими поцелуями, а ее руки обнимали девушку так крепко, словно боялись, что это сновидение вот-вот закончится. И тогда, в каком-то порыве, ее губы нашли противоположные. Уже не щеку, не лоб, не шею. А ее пухлые, всегда такие прохладные и такие мягкие губы. Поцелуй был сладким, неторопливым, глубоким. Энид вложила в него всю ту бездну счастья, что переполняла ее. И именно тогда, в самый неожиданный момент, из груди Уэнсдей вырвался тихий, сдавленный стон. Он прозвучал непроизвольно, глухо, предательски выдав всю ту бурю, что бушевала под ее спокойной внешностью. Она тут же отпрянула, ее темные глаза расширились от легкого шока. На обычно бесстрастном лице появилось редкое выражение - смущение.       — Прости, — Выдохнула она, отводя взгляд. — Это было непреднамеренно. Я не контролировала свою голосовую реакцию. — Но Энид только сияла еще ярче. Этот редкий, подлинный, неконтролируемый звук был для нее лучшим комплиментом. Доказательством того, что даже ее железная Уэнсдей не могла устоять перед напором их общего счастья.       — Не извиняйся никогда, — Прошептала она, снова приближая свое лицо к ее. — Никогда. Пожалуйста. Мне нравится слышать тебя. Это значит, что ты здесь, со мной. По-настоящему. — И на этот раз, когда их губы встретились вновь, Уэнсдей не старалась подавить свои реакции. Она просто позволила себе чувствовать. И быть счастливой. Здесь и сейчас. Со своей невестой. Со своей Энид Аддамс. Тот нежный, исследовательский поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Но когда губы Аддамс ответили на ее порыв, Энид почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Ее колени подкосились, и чтобы не рухнуть, ей пришлось встать на цыпочки, вытянувшись всем телом навстречу своей невесте. Ее пальцы вцепились в черную пижаму, стараясь удержать равновесие в этом головокружительном падении в любви. И Уэнсдей... Уэнсдей плавилась. Это было видно, слышно и ощутимо наощупь. Четыре месяца вынужденной физической "разлуки", четыре месяца сдержанных взглядов. И теперь эта плотина рухнула под натиском одного-единственного утра. Сначала это был лишь глубокий, грудной вздох, когда губы Энид коснулись ее. Потом - едва уловимая дрожь в руках, которые обвили талию девушки и прижали ее к себе до хруста костей. Энид чувствовала, как под ее ладонями, лежащими на груди, учащенно и гулко бьется ее сердце. Ровный, всегда размеренный ритм сменился на быстрый, тревожный барабанный бой. А потом она заурчала. Звук родился глубоко в ее горле, низкий, вибрирующий, похожий на отдаленный гром или ворчание довольного дикого зверя. Он был настолько неожиданным и настолько искренним, что Синклер на мгновение оторвалась, чтобы взглянуть ей в глаза. Темные, бездонные глаза Уэнсдей были прикрыты, на ее бледных щеках играл редкий румянец, а губы, влажные и приоткрытые, дрожали.       — Не останавливайся, — Шепнула Аддамс, и ее голос был хриплым, густым, как черный шоколад. — Пожалуйста. — Блондинка снова прильнула к ней, уже более уверенно, более жадно. Она ловила ее губы, ее дыхание, ее урчание. Она целовала уголки рта, скулы, веки, и с каждым прикосновением та таяла все больше. Она издавала тихие, короткие всхлипы между поцелуями, похожие на всхлипывания довольного котенка. Когда Энид дотронулась кончиком языка до ее нижней губы, та издала резкий, обжигающе нежный звук - нечто среднее между фырканьем и стоном, и отшатнулась, но лишь на миллиметр, чтобы тут же вернуться, прижавшись лбом к ее виску.       — Ты... Ты так урчишь, — Выдохнула голубоглазая, ее слова тонули в густых черных волосах Уэнсдей. — Боже, мне это так нравится. Я слышу, как ты чувствуешь. Я слышу тебя. — Она чувствовала, как сильные пальцы впиваются в ее спину, прижимая еще ближе, стирая все оставшиеся между ними расстояния. Ее холодная сдержанность испарилась, оставив после себя лишь сырую, оголенную, дрожащую нежность.       — Мой маленький котенок, — Прошептала Уэнсдей прямо в ее губы, и от этого голоса, бархатного и полного обожания, у Синклер перехватило дыхание. — Мой яростный, яркий, невероятный котенок. Твои руки, они сводят меня с ума. Твое дыхание на моей коже - это лучшая из пыток. — Каждое слово, каждое признание, произнесенное ее низким, вкрадчивым голосом, было кирпичиком, из которого заново складывалось когда-то разбитое хрупкое сердце Энид. Но теперь это было не просто сердце. Оно было сильнее, больше, цельнее. Оно билось в унисон с сердцем Уэнсдей. Забота девушки, ее терпение, ее молчаливая поддержка все эти месяцы сделали ее сильной. А ее любовь - самой сильной во всей вселенной. Она чувствовала это каждой клеточкой.       — Скажи еще, — Умоляюще прошептала Энид, целуя ее шею, в то место, где пульс бился чаще всего. — Пожалуйста, Уилла. Говори мне эти слова.       — Мое сокровище, — Тут же откликнулась она, и ее губы коснулись мочки ее уха, задев серьгу-сапфир. — Моя драгоценность. Моя Энид. Моя. — И тогда брюнетка снова заурчала. На этот раз это был уже не низкий гул, а тихое, высокое, почти что вибрирующее мурлыканье. Звук, который, казалось, не мог родиться в ее груди. Он был похож на мурлыканье крошечного, счастливого хомячка, спрятавшегося в ее ладонях. Он был беззащитным и бесконечно доверчивым. Энид отстранилась, чтобы увидеть это. Уэнсдей стояла, все еще прижимая ее к себе, глаза были закрыты, а на обычно бесстрастном лице застыло выражение абсолютного, безоговорочного блаженства. И из ее полуоткрытых губ вырывалось это тихое, беспрерывное мурлыканье. Она урчала, погруженная в ощущения, в тепло, в близость, которую так долго ждала. Энид нежно прикоснулась пальцами к горлу, чувствуя под кожей эту дивную вибрацию.       — Вот так, — Прошептала она, завороженная. — Вот так, моя любовь. Я здесь. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. — И в ответ мурлыканье стало лишь громче, а руки Уэнсдей обвили ее еще крепче, прижимая к себе, как самое большое сокровище, как единственный смысл своего мрачного, прекрасного существования. Они стояли так, сплетенные воедино, в лучах парижского утра - невеста, целующая свою невесту, и тихое, счастливое мурлыканье, наполнявшее комнату музыкой их любви. Тихий, вибрирующий звук, рождавшийся глубоко в груди Уэнсдей, казался невозможным. Он был полной противоположностью всему ее облику - этой властной, остроконечной, готической девушке, чей взгляд мог остановить время. И от этой несочетаемости у Энид перехватывало дыхание от нежности.       — О боже, — Протянула она, ее губы растянулись в самой широкой, самой сияющей улыбке. — Ты похожа на маленькое, счастливое, урчащее солнышко. Мое личное, темное солнышко. — Слова сорвались с ее губ сами собой, но, произнесенные вслух, они показались ей идеально точными. Да, это было именно так: ее Уэнсдей, всегда бывшая луной - холодной, отдаленной, загадочной, - теперь плавилась и грела ее теплом целого солнца, спрятанного под слоем черного бархата и кружев. И это солнышко нужно было держать поближе к сердцу. Энид, не раздумывая, скользнула руками ниже, обхватив девушку под коленями, и в один легкий, стремительный порыв подняла ее на руки. Аддамс издала короткий, удивленный вздох, но не испугалась и не возмутилась. Ее инстинкты сработали мгновенно: руки обвили шею, а ноги немедленно сомкнулись на ее талии, притягивая их тела еще плотнее друг к другу. И все это время она не переставала мурлыкать. Этот тихий, довольный звук теперь вибрировал прямо у Энид в груди, смешиваясь с бешеным стуком ее собственного сердца. Взяв свою ношу - такую легкую, такую хрупкую и такую бесконечно драгоценную - Синклер сделала несколько шагов и опустилась в глубокий диван у окна. Она села, устроившись поудобнее в мягких подушках, и усадила Уэнсдей себе на колени, словно ценнейшую фарфоровую куклу, которую нельзя отпускать ни на секунду. Девушка не просто сидела. Она устроилась. Она вжалась всем телом, уткнувшись лицом в шею, в пространство между воротником пижамы и завитками белых волос. Ее пальцы вцепились в ткань на спине, а бедра, узкие и изящные, совершали едва уловимые, непроизвольные движения, будто она пыталась втиснуться в объятия своей невесты еще глубже, стать еще ближе, еще неразрывнее.       — Ох, ты моя, — Рассмеялась блондинка, чувствуя, как та ерзает на ее коленях. Ее смех был легким, звонким, наполненным радостью. — Ты прямо как уж скользкий, все норовишь куда-то пролезть. Устройся уже, мое солнышко. — Но Уэнсдей только громче заурчала в ответ, и блондинка почувствовала, как щеки ее невесты растягиваются в улыбке прямо у нее на шее. Она оторвалась всего на сантиметр, чтобы взглянуть на жену, и та увидела то, что видели, наверное, считанные единицы за всю жизнь Уэнсдей Аддамс: ее ямочки. Две четкие, очаровательные ямочки прорезали ее бледные щеки, делая лицо не просто смягченным, а по-настоящему юным, беззаботным и бесконечно милым.       — Перестань, — Пробормотала черноглазая, но в ее голосе не было ни капли привычного сарказма или угрозы. Это был томный, ленивый, пропитанный мурлыканьем протест. — Я не "солнышко". И не "уж".       — А кто же ты тогда? — Игриво спросила Энид, сжимая ее в объятиях. — Ты урчишь, как довольная кошечка, ямочки показываешь, на коленках у меня ерзаешь, как будто тебе пять лет и ты хочешь конфетку. Ты - самое нежное, самое милое, самое прекрасное чудо, которое я когда-либо видела. Моя готическая кошечка. — Она знала, что своими словами доводит Уэнсдей до исступления, но не могла остановиться. Видеть ее такой - растопленной, уязвимой, лишенной всей своей брони - было сильнее любого наркотика. Аддамс что-то неразборчиво пробурчала в ответ, снова пряча лицо в шее, ее мурлыканье лишь усилилось, выдав все ее тайные, сокровенные чувства. Энид наклонилась и прижалась губами к ее виску, к тонкой, почти прозрачной коже, за которой чувствовался ровный, успокаивающий гул. Она целовала ее висок, затем скулу, затем, наконец, снова нашла ее губы. Этот поцелуй был уже другим. Не исступленным и жаждущим, как первый, а медленным, сладким, невероятно нежным. Синклер как будто пила из ее губ саму ее сущность, ее тепло, ее любовь. Она чувствовала, как под ладонью, лежащей на спине, пробегает мелкая дрожь наслаждения. Аддамс ответила на поцелуй с той же невероятной нежностью, но тело на коленях у Энид продолжало свое едва заметное движение. Она извивалась, прижималась, искала самые удобные точки соприкосновения, словно цветок, тянущийся к солнцу. Каждое ее движение, каждый поворот бедер, каждый вздох был немым признанием в том, как сильно она нуждалась в этой близости, в этих прикосновениях, в этой любви.       — Никогда не перестану тебя подкалывать за это, — Прошептала Энид, разрывая поцелуй и касаясь ее носа своим. — За этот вид. За эти ямочки. За это мурлыканье. Я буду вспоминать этот момент каждый раз, когда ты начнешь строить из себя ледяную королеву. У меня теперь есть твое секретное оружие. — Брюнетка наконец открыла глаза. Темные, глубокие, как омуты, они сияли такой нежной, такой открытой любовью, что Энид на мгновение показалось, что она сейчас заплачет от переполнявших ее чувств.       — Это оружие, — Тихо, но четко произнесла Уэнсдей, ее губы растянулись в едва заметной, но самой настоящей улыбке, — Я применяю только к тебе. Исключительно. Только ты одна, Энид Синклер, можешь видеть меня такой. — И, сказав это, она снова прильнула к губам, а ее мурлыканье, тихое и безостановочное, заполнило собой всю комнату, весь парижский мир, всю вселенную Энид, став саундтреком их идеального, ни на что не похожего счастья. Блондинка медленно пришла в себя после этого поцелуя, этого признания, которое было для нее дороже любой клятвы. Ее голова была легкой, а сердце - полным до краев. Она отстранилась всего на дюйм, чтобы вдохнуть воздух и вновь увидеть это преображенное, мягкое лицо своей жены. И не смогла сдержать широкой, игривой ухмылки.       — Ой-ой-ой, — Тихонько хихикнула младшая, голос прозвучал бархатисто-насмешливо. Она приподняла указательный палец и нежно, почти что невесомо, стукнула им Уэнсдей по пухлым, слегка припухшим от поцелуев губам. — Так-так, мисс Аддамс, с каких это пор ты взяла моду навязывать мою девичью фамилию? Я вроде бы четко помню, что сказала "да" именно Энид Аддамс. Или ты уже решила, что я не твоя невеста, и меня можно переименовать? — Она произнесла это с такой теплой, любящей иронией, что в ее словах не было ни капли настоящего упрека, лишь ласковое подтрунивание. Но Уэнсдей, чья чувствительность к малейшим нюансам тона была сверхъестественной, мгновенно прочитала это иначе. Ее мурлыканье оборвалось, будто кто-то перерезал горло самой нежной кошке на свете. Ее темные глаза, только что сиявшие любовью, расширились от мгновенной паники и сожаления.       — О... Энид, прости, — Ее голос сорвался на низкий, виноватый шепот. Она попыталась отстраниться, ее тело напряглось, готовое соскользнуть с колен и отползти в тень, чтобы укорять себя за эту оплошность. — Это было непроизвольно. Я не хотела, не думала, что это тебя заденет. Ты, конечно же, Аддамс. Ты всегда будешь Аддамс. Моя Аддамс. — Девушка почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки от этого шепота, от искреннего ужаса в глазах. Она немедленно смягчилась, игривость сменилась волной безграничной нежности. Она крепче обняла Уэнсдей, не давая ей отдалиться ни на миллиметр.       — Эй, эй, тише, тучка, я же шучу, — Заворковала она, запуская пальцы в ее идеально гладкие темные волосы и начиная медленно, ритмично гладить по голове, затем по спине. Ее ладонь скользила по тонкому бархату, чувствуя под тканью каждую косточку, каждую мышцу спины. — Я знаю, что непроизвольно. Я люблю, когда ты называешь меня своей. Это самое прекрасное, что я слышала. Я просто дразню тебя. Успокойся, моя нежная, ранимая жена. Все хорошо. — Под ее ласками напряженное тело Уэнсдей начало постепенно таять. Сначала дрожь вины сменилась дрожью расслабления, а затем, медленно, словно распускающийся ночной цветок, из глубины ее груди снова вырвалось тихое, пробное мурлыканье. Она снова уткнулась лицом в шею девушки, ее дыхание стало глубже и ровнее. И снова она начала ерзать. Теперь, когда страх отступил, ее тело, все еще опьяненное близостью и нежностью, искало утешения и еще большего контакта. Она устроилась на коленях у Энид с такой беззаветной расслабленностью, которую можно позволить только абсолютно безопасному месту. Она была как котенок, который нашел самое теплое и мягкое пятно на диване и мнет его лапами, готовясь уснуть. Ее бедра совершали маленькие, круговые движения, непроизвольные и бессознательные, она просто притиралась к своей невесте, ища максимальный комфорт. И в один такой момент, когда Энид ладонью поглаживала ее поясницу, Уэнсдей слегка приподнялась и снова опустилась на бедро. Энид почувствовала это сквозь тонкую ткань своей пижамы и штанов Уэнсдей. Не просто тепло или давление. А влагу. Теплую, шелковистую. Влажность, которая мгновенно пропитала ткань и обожгла кожу ослепительным пониманием. Ее пальцы на мгновение замерли на спине. Она сделала глубокий вдох, вбирая в себя аромат жасмина, старых книг и теперь - чистого, пьянящего возбуждения своей жены.       — Так-так-так, — Шепнула она, голос стал на октаву ниже, густым и полным внезапного осознания. Она не прекратила гладить ее, но движения стали медленнее, целенаправленнее. — Вот оно что. Вот чего ты на самом деле урчишь и мурлыкаешь, как кошечка в течке. Вот почему ты так сладко ерзаешь на моих коленках. Моя темная принцесса, ты вся мокрая от желания. Для меня. — Эффект был мгновенным и сокрушительным. Все тело Уэнсдей резко замерло, превратившись в одну сплошную статую из смущения и шока. Ее мурлыканье оборвалось с таким звуком, будто его захлопнули в железный сундук. Она резко оторвалась от шеи, и та увидела невероятное зрелище: алебастрово-бледная кожа Уэнсдей Аддамс, которая обычно гордилась своей мертвенной белизной, залилась густой, пунцовой, по-настоящему живой краской. Румянец пылал на ее щеках, заполнил собой лоб, добрался до самых мочек ушей и, Энид была уверена, разлился огненной волной по всей груди и шее. Она была алым воплощением стыда.       — Я... Это не... Прости, — Выдохнула она, голос был прерывистым, слабым, полным унижения. Она попыталась закрыть лицо руками, отползти, исчезнуть, испариться. Ее глаза, широко раскрытые, блестели от паники. — Non controllo... Non volevo... È inappropriato. Ti ho sporcato. — Синклер почувствовала, как ее сердце разрывается на части от этой реакции. Она нежно, но твердо удержала ее за запястья, не давая спрятать лицо.       — Не смей извиняться, — Сказала та с такой нежностью, что слова казались почти что материнскими. — Никогда не извиняйся за это. Ни за что на свете. Это... — Она искала нужное слово, глядя в ее наполненные ужасом глаза. — Это самый прекрасный комплимент, который ты могла мне сделать. Это честь. Ты поняла? Ты так мне доверяешь, так расслабляешься со мной, что твое тело говорит за тебя. И оно говорит, что хочет меня. И я слышу его. И мне это безумно нравится. Это не противно. Больше нет. И от тебя никогда не было противно. — Она медленно приблизилась и поцеловала каждую раскаленную щеку, затем кончик носа, покрытый испариной. — Ты не испачкала меня, моя любовь, — Прошептала она ей в губы. — Ты посвятила меня в самый сокровенный секрет. И я принимаю его. Всей душой. — И только тогда, под ее поцелуями и тихими, уверенными словами, статуя стыда начала снова оттаивать. Напряжение постепенно покидало плечи Уэнсдей, ее дыхание выровнялось. Стыдливый румянец никуда не делся, но в нем теперь читалось не только смущение, но и облегчение, и робкая, потрясенная благодарность. Она снова позволила себе обмякнуть в объятиях Энид, ее тело снова стало мягким и податливым, хотя дрожь желания теперь была четкой и ясной, как математическая формула. Она не пряталась больше. Она просто была. И вся ее сущность - смущенная, пунцовая, мокрая от желания - принадлежала Энид. Кожа на коленях пылала. Это было не просто тепло - это было глубокое, пульсирующее жжение, которое, казалось, проникало сквозь все слои ткани и прожигало ее до самой кости. Даже через плотную, мягкую ткань ее пижамных штанов. Она чувствовала этот жар. И не только жар. Она чувствовала ту самую, смущающую Уэнсдей до глубины души, влагу.       — Ну что, котеночек, — Тихо прошептала блондинка, в голосе звенела ухмылка, — Основательно ты тут поработала. Мои штаны теперь насквозь пропитаны твоим горем и тоской. Прямо как тот несчастный гобелен в гостиной, который ты называешь "искусством". — Аддамс лишь глубже зарылась лицом в ее шею, издавая тихое, похожее на стон урчание. Ее плечи подрагивали.       — Перестань, — Приглушенно прозвучало из шеи. Голос был хриплым и пристыженным.       — Ой, а что это? — Не унималась Энид, ее пальцы продолжали медленно водить по напряженной спине жены. — Мое колено официально объявлено зоной экологического бедствия? Тут целое наводнение из адских слезок. Придется вешать табличку: "Осторожно, хлюпкий гот!" — Тело Уэнсдей под ее ладонью снова напряглось. Она резко подняла голову, и глаза, широкие и блестящие от влаги, сверкнули знакомой угрюмой молнией. Но в этот раз в них было больше шока, чем злости.       — Ты... Ты действительно это говоришь? — Выдохнула она, и голос ее дрогнул. — После всего, после того, как я...       — После того как ты устроила моим бедным коленкам сеанс ароматерапии со слезами и соплями? — Энид склонилась к ней, ее губы почти коснулись раскаленного уха. — Ага. Потому что знаешь, что я как-то читала одну очень длинную и скучную статью по зоопсихологии. — Она сделала драматическую паузу, наслаждаясь тем, как Уэнсдей замерла, впитывая каждое слово. — Так вот, там говорилось, что кошки, когда мурлыкают и трутся о ноги, помечают свою территорию. Самую любимую и безопасную. — Ее шепот стал еще тише, еще интимнее. — Кажется, моя маленькая, дикая, готическая кошечка только что застолбила меня. На века. Мои коленки теперь официально твои. На них твой собственный герб. В виде мокрого пятна. — Аддамс смотрела на нее, совершенно оглушенная. Ее губы чуть приоткрылись, но никакого звука из них не вышло. Она явно готовилась к отторжению, к брезгливости, а получила это. Ласковую, терпкую шутку. Принятие.       — Это не смешно, Энид, — Попыталась она ворчать, но в ее голосе не было прежней стальной уверенности, только растерянная уязвимость. — Это физиологически неприемлемо.       — Ой, да ладно тебе, — Энид провела большим пальцем по ее мокрой щеке. — Я же не жалуюсь, что ты испортила мой фирменный образ "сочного персика". Теперь я "персик, помоченный готической слезой". Новый тренд, между прочим. — И в этот момент Энид увидела это. Увидела, как в глазах Уэнсдей тает лед страха и стыда. Как ее собственное нервозное напряжение, копившееся месяцами, наконец-то рассыпалось под теплом этой абсурдной, безоговорочной любви. Она услышала, как то прерванное, заглушенное мурлыканье робко возвращается, набирая силу, наполняя комнату своим вибрационным уютом. И тут вся игривость смылась с лица Энид, как будто ее окатили ледяной водой. Ее пальцы замерли на спине. Она глубоко вдохнула, и воздух словно обжег ей легкие. Она отвела взгляд, уставившись в стену за спиной жены, но видя не ее, а что-то другое. Что-то внутри себя.       — Четыре месяца, — Ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической твердостью, что Уэнсдей вздрогнула и притихла. — Сто двадцать три дня. Я считала. Каждую ночь, когда ты уже спала, а я лежала и смотрела в потолок. Я собирала себя. По кусочкам. По осколкам. — Она медленно повернула голову, и ее глаза встретились с широко раскрытыми, наполненными ужасом глазами Аддамс. В них не было слез. Только глубокая, первозданная серьезность. — Я заставляла себя принимать душ, когда прикосновение воды к коже вызывало тошноту. Я заставляла себя носить одежду, потому что ткань на плечах напоминала мне его руки. Потому что я знала. Я знала, что если я сломаюсь сейчас, если я позволю этому страху, этому отвращению к прикосновениям победить меня - я потеряю тебя. — Она сделала паузу, ее грудь тяжело вздымалась. — Я не могла позволить себе потерять тебя. Даже если бы это означало, что я должна заново собрать свою кожу, свои нервы, свою душу. Крошечный кусочек за крошечным кусочком. Я делала это. Ради этого момента. Ради возможности снова чувствовать тебя и не отдергивать руку. Ради возможности держать тебя, когда ты плачешь, и не чувствовать при этом, что я задыхаюсь. — Энид закрыла глаза на секунду, и когда открыла снова, в них стояла вся ее боль, вся ее борьба, вся ее бесконечная, испепеляющая воля. — Так что не смей, — Ее голос сорвался на низкий, гортанный шепот, полный страсти и силы, — Не смей думать, что это "физиологически неприемлемо". Это победа, Уэнсдей. Моя победа. Над всем, что пыталось нас сломать. И я завоевала ее. Для нас. — Она выдохнула, и из ее груди вырвалось что-то вроде рыдания, но без слез. Только чистая, обнаженная решимость. — Так что да. Я готова. Я готова пойти дальше. Со всей этой болью. Со всем этим страхом. Я готова оставить это здесь, на этом полу, в этой луже слез. И пойти дальше. С тобой. Только с тобой. — Она умолкла, позволив оглушительной тишине вобрать в себя ее признание. Ее грудь тяжело вздымалась, а пальцы, все еще лежащие на спине Уэнсдей, слегка дрожали. Аддамс смотрела на нее, и ее лицо было мокрым от слез, но теперь в глазах не было стыда. Был шок. Благоговение. И что-то еще, что-то дикое, яростное и бесконечно благодарное. Она медленно подняла руку, ее пальцы дрожали, когда она коснулась щеки Энид, провела по линии ее скулы, по влажному от пота виску. Это было прикосновение-вопрос, прикосновение-извинение, прикосновение-поклонение.       — Энид... — Голос был беззвучным шепотом, хриплым от слез.       — Я сказала, что готова, — Повторила блондинка, и на этот раз в ее голосе послышалась усталость, но и непоколебимая уверенность. — Вопрос в том, готова ли ты? Или тебе просто нравится использовать мои колени как платочки для своих депрессивных настроений? — Уэнсдей выдохнула короткий, сдавленный звук, что-то среднее между всхлипом и смешком. Она потянулась к ней, положила ладонь ей на шею, притягивая к себе.       — Замолчи, — Просто сказала старшая, и голос впервые за этот вечер прозвучал твердо и ясно, без тени дрожи. — Просто замолчи и целуй меня уже. — Энид улыбнулась, ее сердце забилось в такт мурлыканью, которое теперь исходило от них обеих.       — Как скажешь, моя любимая жена. — Палец блондинки не просто гладил - он выписывал невидимые узоры на бархате пижамы, чувствуя под тканью каждый позвонок, каждое напряжение, которое постепенно сменялось податливой расслабленностью. Его движение было гипнотическим, ритмичным, словно дирижируя симфонией ее удовольствия. И под этим дирижерским жестом Уэнсдей начала двигаться. Сначала это были едва уловимые покачивания бедрами, но вскоре они превратились в настоящий танец на ее коленях - медленные, чувственные круговые движения, при которых ее таз описывал восьмерки, с каждым витком все более настойчивые и нуждающиеся.       — Нуу-у, моя маленькая юла, — Тихо рассмеялась Энид, ее дыхание горячим шепотом касалось уха напротив. — Буравишь мои колени... Ищешь нефть или просто пытаешься прорыть тоннель прямиком до моего сердца? — Из груди Аддамс вырвался сдавленный, счастливый звук, нечто среднее между фырканьем и стоном. Она не отвечала словами, лишь приподнялась на мгновение, чтобы поймать губы жены в еще одном глубоком, влажном поцелуе. В уголках ее рта дрожала та самая, редкая и драгоценная улыбка - смущенная, пойманная на месте преступления, но без тени желания остановиться. — Ой, смотри-ка, — Не унималась девушка, разрывая поцелуй лишь на миллиметр, чтобы прошептать прямо в ее губы. — Улыбочка-то какая торчит. Прямо как у кошечки, которой животик почесали. Ты у меня совсем растаяла, мой личный готический зефирчик. Совсем сахарная. — Ее свободная рука, та, что не водила гипнотические круги по спине, медленно, давая время на отступление, скользнула под край пижамной рубашки. Кожа под тканью была поразительно гладкой и прохладной, как отполированный мрамор, согретый изнутри. Прикосновение вызвало тихий, прерывистый стон, который брюнетка попыталась подавить, прикусив губу. Но ее бедра, будто автоматически, продолжили свои сладостные кружения, теперь уже ощущая сквозь ткань ответное тепло кожи. — Тише, тише, моя вертушка, — Ласково ворковала голубоглазая, ее пальцы начали медленное, почти невесомое путешествие по талии. Она касалась ребер, чувствовала подушечками пальцев каждое прерывистое дыхание, каждый вздох. — Вот так. Дыши. Я здесь. Я чувствую тебя. Вся ты - вся моя. — Ее прикосновения были одновременно мастерскими и трепетными. Она не просто гладила - она исследовала, запоминала каждую реакцию, каждый мускул, вздрагивающий под ее пальцами. Каждый такой круг, каждый легкий нажим в особенно чувствительном месте заставлял Уэнсдей выгибаться на ее коленях, движения становились все менее координированными и все более отчаянными. Она была как натянутая струна, готовая лопнуть от переизбытка чувств, и Энид виртуозно играла на ней. Синклер наклонилась, прерывая свое медленное исследование талии, чтобы оставить легкий, воздушный поцелуй на кончике ее носа, затем на каждой пылающей щеке, затем на шее, в том самом месте, где пульс бешено колотился, выбивая немой SOS. Ее губы были теплыми и мягкими, а зубы - острыми, когда она слегка, игриво прикусила мочку уха. — Боже, ты вся дрожишь, — Нежно ворковала она, в голосе звучало неподдельное изумление и обожание. — Как осиновый листок на ветру. Моя трепетная, моя чувственная девочка. — Аддамс ничего не отвечала. Она лишь сама потянулась вперед, подставляя шею для новых поцелуев, сама прижималась к ладони, скользившей по ее спине, сама двигала бедрами, ища трения, давления, всего, что могла дать ей невеста. Она была активным участником этого танго, не пассивной куклой, а маленькой, соблазненной бомбой, которая сама рвалась взорваться на руках у своей сильной, доминирующей жены. И тогда ее собственные пальцы, обычно такие ловкие и точные, сейчас дрожащие и неуверенные, потянулись к пуговицам собственной рубашки. Блондинка мягко, но твердо поймала ее запястье. — Нет-нет, моя нетерпеливая змейка, — Тихо пролепетала она, в голосе зазвенела теплая, любящая нотка. — Это моя работа. Моя привилегия. Ты уже сделала достаточно, устроив тут целое озеро. — Она кивнула на свои колени, и Аддамс снова попыталась спрятать лицо, но девушка не позволила, мягко приподняв ее подбородок. — Сиди смирно. И смотри на меня. — Ее пальцы принялись за пуговицы. Движения были медленными, намеренно растянутыми, чтобы продлить удовольствие. Каждое освобождение новой пуговицы открывало полоску все той же фарфорово-бледной кожи. И когда последняя пуговица расстегнулась, рубашка медленно распахнулась. Под ней не было белья. И это открытие заставило Энид на секунду затаить дыхание. Ее грудь была небольшой, изящной и невероятно красивой. А на вершине возвышались напряженные, затвердевшие от возбуждения и прохладного воздуха соски. Они были темно-розовыми, почти рубиновыми на ее бледной коже, и они тут же, будто магнитом, притянулись к мягкой фланели футболки Энид. Уэнсдей ахнула от неожиданного контакта - ткани с гиперчувствительной кожей. А затем ее тело автоматически начало двигаться с новой, отчаянной силой. Она уже не просто ерзала - она сознательно, с низким, глубоким стоном, начала тереться грудью о Энид, ища облегчения, трения, всего, что могло бы снять это невыносимое, сладкое напряжение. — Ох, смотри-ка, — Девушка снова захихикала, ее руки скользнули под расстегнутую рубашку и обхватили оголенную талию. — А ну-ка, кто это у нас тут такой нетерпеливый? Мои бедные, несчастные, голые соски так соскучились по вниманию? Они прямо трясутся от возмущения, бедняжки. —Ее большие пальцы медленно, плавно провели по груди, едва касаясь кожи, и брюнетка вздрогнула всем телом, ее стоны стали громче, прерывистее. — Шшш, тише, все хорошо, — Успокаивала Синклер, в голосе явно читалось наслаждение от производимого эффекта. — Я о них позабочусь. О моих маленьких, твердых бусинках. — И тогда, движением быстрым и точным, она слегка щипнула оба напряженных соска - не больно, но достаточно ощутимо, чтобы Уэнсдей буквально подпрыгнула на коленях, издав короткий, высокий, переливчатый крик. Ее глаза, до этого прикрытые, распахнулись, полные шока и мгновенной, всепоглощающей волны удовольствия. Энид улыбнулась, ее лицо было совсем близко. — Нравится? — Промурлыкала она, ее губы почти касались губ напротив. – Моя резвая, моя чувствительная кошечка. Прыгаешь, как ошпаренная, от одного щипка.       — Эни... — Выдохнула девушка, и это было не имя, а целая молитва, полная отчаяния и мольбы. — Нууу...       — "Нууу" что? — Игриво переспросила та, снова приближаясь, чтобы потереться носами, в жесте нежности, который так контрастировал с ее доминирующим поведением. — Нууу, еще? Или нууу, остановись? Говори, моя красавица. Скажи мне, чего ты хочешь. — Но та не могла говорить. Она могла только стонать и тереться о нее, тело говорило за нее, а глаза, темные и бездонные, молили о пощаде, которую она сама же и отвергла бы. Энид наклонилась и снова поймала ее губы в поцелуе. На этот раз поцелуй был не нежным, а жадным, властным, полным обещания. Ее зубы снова нашли ее пухлую нижнюю губу, слегка зажали ее, заставив Уэнсдей вздохнуть прямо в ее рот. — Ничего, — Прошептала блондинка, разрывая поцелуй. — Мне и так все понятно. Ты хочешь всего. И я дам тебе все. Каждую каплю. — Взгляд Энид затуманился благоговейным восторгом. Ее пальцы, все еще лежавшие на талии Уэнсдей, замерли, а губы приоткрылись в беззвучном восхищении. — Боже Уилла, — Выдохнула она, ее голос дрожал от неподдельного трепета. — Я просто... Я не могу оторвать глаз. Ты не представляешь, как я по ним соскучилась. По этим маленьким, идеальным холмикам. Они такие... Хрупкие. Как будто вырезаны из самого холодного, самого гладкого фарфора. И эти две очаровательные, упрямые вишенки на вершине... — Она медленно, почти ритуально, провела кончиками пальцев чуть выше груди, не касаясь сосков, заставляя кожу покрываться мурашками. — Они такие темные на твоей бледной коже. Как будто кто-то капнул тут чернилами или спелым гранатом. Я могла бы смотреть на них вечность, моя прекрасная готическая статуэтка. — Пока Синклер говорила, Аддамс, томясь от слов и недостаточности прикосновений, предприняла робкую, отчаянную попытку взять ситуацию в свои руки. Ее пальцы, дрожащие и неуклюжие, потянулись к завязке на ее шелковых брюках-пижаме, пытаясь развязать узел и стянуть их, чтобы обнажить себя еще больше, чтобы дать доступ к тому, что пульсировало и ныло внизу живота. Она тихо, раздраженно фыркнула, когда узел не поддавался сразу, и бедра, все еще сидя на коленях Энид, совершили отчаянный, вращательный толчок, без всяких слов крича о своем желании, о необходимости почувствовать внутри себя пальцы жены. Ее грудь, освобожденная от рубашки, отзывалась на каждое движение нежным, упругим колебанием. С каждым нетерпеливым ерзанием, с каждым толчком бедер, эта идеальная грудь аккуратно подпрыгивала, а темные, затвердевшие соски описывали в воздухе крошечные, соблазнительные круги, будто умоляя о внимании. Блондинка, заметив ее попытки раздеться, рассмеялась - низкий, бархатный, полный власти смешок. Она мягко, но неумолимо поймала ее запястья, останавливая ее попытки. — Ох, куда это мы собрались, моя нетерпеливая змейка? — Мурлыкала она, прижимая руки к ее же бокам. — Я же сказала: это моя работа. Твое дело - сидеть тут у меня на коленях, вся такая красивая и разгоряченная, и пытаться не кончить от одного только моего взгляда. А мое дело - решать, когда и что ты получишь. Поняла? — И чтобы продемонстрировать свою власть, она снова убрала руки, сложила их на груди и просто смотрела. Смотрела, как Уэнсдей извивается, смотрела, как ее грудь подрагивает, смотрела, как на обычно бесстрастном лице расцветает румянец смущения и невозможной, всепоглощающей нужды. Она намеренно делала лишь самые легкие, самые мимолетные касания - проводила тыльной стороной пальца по ребрам, обводила контур груди, ни разу не дотрагиваясь до ареол, заставляя жену скулить от возбуждения. — Ну что, моя прекрасная? — Хихикала девушка, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. — Что-то ты совсем раскисла. Потеряла свою ледяную корону? Скажи мне. Скажи мне, чего ты хочешь. Я хочу услышать это. — Брюнетка зажмурилась, ее гордость боролась с животным желанием. Она стиснула зубы, пытаясь подавить низкий, глубокий стон, рвущийся из ее груди.       — Перестань... — Прохрипела она, но это звучало не как приказ, а как мольба.       — Перестань что? Дразнить? — Игриво переспросила блондинка, ее дыхание горячим шепотом обжигало ухо Уэнсдей. — Или, может, наоборот, не останавливайся? Говори яснее, а то я, глупая, не понимаю. — Проиграв эту битву, Аддамс сдавленно, почти беззвучно, выдохнула в пространство между ними:       — Toccali, per favore.       — Tocco? Cosa esattamente? Il loro? — Энид кончиком носа слегка толкнула один из напряженных сосков, и брюнетка вздрогнула, как от удара током.       — Да... — Был почти неслышный шепот.       — Да? Что "да"? — Настаивала Энид, наслаждаясь каждым мгновением ее прекрасного унижения.       — Тронь... Мои... Мою грудь. — Выдавила из себя Аддамс, лицо пылало таким огнем, что, казалось, могло растопить весь лед в ее жилах. — Довольная, Энид наградила ее нежным, влажным поцелуем в уголок рта.       — Вот видишь, как просто? А теперь попроси еще раз. Но вежливо. — Пока черноглазая, краснея еще сильнее, собиралась с духом, чтобы повторить унизительную и сладостную просьбу, Энид сменила тактику. Она склонилась ниже и принялась нежно целовать ее за ушком, в том месте, где начиналась линия челюсти. Ее губы были невероятно нежными, а язык обжигающе горячим. Защита Аддамс была полностью разрушена, она инстинктивно откинула голову, подставляя шею, предлагая уязвимое место для еще более глубоких ласк. Это был жест абсолютного доверия и подчинения. Синклер немедленно воспользовалась моментом. Она прервала свои поцелуи и хихикнула прямо в ее шею. — Ой-ой-ой, смотри-ка, — Прохрипела она, ее голос звенел от торжества. — Мисс "не прикасайтесь ко мне" сама подставляет свою изящную шейку? Готова на все ради моих губ? Ох, Аддамс! Совсем растаяла, моя ледышка? Стала моей хорошей, послушной девочкой? — Ее слова, полные любви и насмешки, заставили Уэнсдей сглотнуть, но она не убрала шею. Наоборот, еще сильнее выгнуть ее, молча приглашая продолжать. А бедра, все это время, не прекращали своих мелких, отчаянных движений на коленях. И девушка почувствовала это - сквозь ткань своих штанов она ощущала нарастающую, горячую влажность. Ее бедра были совершенно мокрыми от ее соков, от беспокойных попыток найти трение. — Боже мой, Уилли, — Снова рассмеялась та, слегка отодвинувшись, чтобы посмотреть на ее беспомощные телодвижения. — Ты тут у меня целое озеро устроила. Тебе так нравится сидеть у меня на коленях и тереться о меня, как кошечка о ножку стола? Тебе нравится, что я тебя полностью контролирую? Что моя ледяная королева стала такой мягкой и мокрой прямо на моих руках? Признайся, тебе это безумно нравится. — И тогда Аддамс, доведенная до предела, совершила еще один отчаянный, инстинктивный жест. Она не просто ерзала на месте. Она выгнула спину дугой и сознательно, демонстративно отставила свой зад назад, чтобы ее округлость, обтянутая черным шелком, плотнее прижалась к руке Энид, лежавшей на бедре. Это был немой, но кричащий жест - призыв, мольба о прикосновении там, где она нуждалась больше всего. Блондинка застонала - низко, глубоко, почти по-звериному. Ее пальцы непроизвольно впились в шелковую ткань, сжимая упругую плоть. И затем, почти рефлекторно, ее ладонь легонько, но звонко шлепнула по этой соблазнительной выпуклости. Шлепок был не болезненным, а скорее утверждающим, властным, полным удовлетворения. Шелк затрепетал под ударом, а Аддамс жалобно фыркнула - коротко, высоко, и тело конвульсивно дернулось вперед, а затем снова, с еще большей наглостью, откатилось назад, подставляясь снова. Ну что такое, милая? — Снова захихикала Энид, ее дыхание сбилось. — Опять подставляешься? Думаешь, я тебя вот так просто отпущу? Думаешь, это все, чего ты заслуживаешь? — Ее руки снова обхватили узкие бедра и с силой, полной властной нежности, притянули обратно, усадив плотнее на свои колени, заставив почувствовать всю влагу на ткани и всю твердость своих мышц под ней. — Нет уж, — Шепнула та прямо в ее губы, глаза горели. — Ты никуда не денешься. Ты вся моя. И сейчас я покажу тебе, что происходит с непослушными девочками, которые слишком торопятся. — Она нежно провела кончиками пальцев по бедру Уэнсдей, все еще прижимавшейся к ней. — Ладно, моя маленькая змейка, — Промурлыкала она, голос был бархатным и влажным, как теплый летний воздух после дождя. — Встань. Медленно. И сними эти штанишки. Я хочу видеть все твое изящество. — Аддамс, будто завороженная, немедленно подчинилась. Ее движения были быстрыми, почти порывистыми, лишенными обычной ледяной выверенности. Она соскользнула с ее колен, встала на дрожащие ноги перед сидящей девушкой и, не отводя взгляда, стянула шелковые брюки-пижаму. Они мягко шлепнулись на пол, оставив ее в одной лишь рубашке, расстегнутой до пояса, и в крошечных трусиках из черного кружева. Она замерла в ожидании, грудь тяжело вздымалась, а кожа на щеках и груди пылала багрянцем. Она стояла прямо, пытаясь сохранить остатки достоинства, но ее ноги откровенно дрожали, выдавая всю глубину возбуждения и нервного напряжения. Энид откинулась на локтях, ее взгляд скользнул вниз, и она снова тихо хихикнула, на этот раз с восхищенным, немного подкупающим удивлением. — Боже, Аддамс — Выдохнула она, качая головой. — Смотри-ка. Ты вся промокла, моя ненасытная девочка. — Ее глаза пристально изучали деталь, от которой у Аддамс перехватывало дыхание. Тонкое черное кружево трусиков было насквозь пропитано ее влагой, оно потемнело и плотно прилипло к плоти, откровенно обрисовывая каждую линию, каждую складку. Ткань так врезалась в нее, что четко повторяла форму ее полных, припухших половых губ, делая их очертания совершенно явными, соблазнительными и беззащитными. — Иди ко мне, — Мягко скомандовала Синклер, голос звучал как ласковая песня. — Встань прямо передо мной. — Уэнсдей, покорная, сделала шаг вперед, оказавшись между расставленных коленей жены. Ее дрожь усилилась, когда она оказалась в эпицентре внимания. Блондинка, не вставая, медленно подняла руку. Ее ладонь, теплая и мягкая, приблизилась к дрожащему животу жены, а затем опустилась ниже. Она не сразу коснулась кожи, сначала лишь кончики пальцев легли на влажное кружево, едва касаясь, скользя по нему с тихим шелестом. Блондинка наблюдала за своей работой с томной, ласковой улыбкой, полной обожания и скрытой власти. Она даже слегка фыркнула от удовольствия, увидев, как мышцы на животе судорожно сжались от этого мимолетного прикосновения. — Уэнсдей Аддамс, какая же ты красивая, — Приговаривала она тихим, вкрадчивым голосом, пока пальцы легонько гладили мокрую ткань, растягивая ее и слегка натягивая. — Вся такая мокрая и горячая для меня. Вся трепещешь. Это потому что я трогаю тебя вот так? — Ее пальцы нарисовали медленный круг прямо над самым чувствительным местом, и Уэнсдей издала сдавленный, задыхающийся звук. — Или, — Продолжала та, голос стал еще тише, еще интимнее, — Потому что ты стоишь тут передо мной вся такая обнаженная, вся открытая, а я только смотрю и дразню? Потому что ты моя послушная девочка, которая сделала бы все, лишь бы я прикоснулась к ней по-настоящему? — Ее большой палец нажал чуть сильнее, вжав мокрое кружево в упругую плоть, и нашел тот самый маленький, твердый бугорок, скрытый под тканью. Уэнсдей вздрогнула всем телом, и ее руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы судорожно вцепились в собственные бедра. — Скажи мне, чего ты хочешь, моя готическая принцесса, — Шептала Синклер, продолжая водить пальцем по мокрому кружеву, рисуя восьмерки вокруг ее клитора, но не давая прямого давления. — Скажи, и, может быть... Я прекращу эту пытку. — Но она и не думала прекращать. Она наслаждалась каждой секундой, каждым содроганием тела жены, каждым прерывистым вздохом. Она владела этим моментом. И Уэнсдей, стоящая перед ней с дрожащими коленями и мокрым от желания бельем, полностью принадлежала ей. Энид не убирала руку. Ее пальцы, теплые и невероятно чуткие, продолжали водить по мокрому черному кружеву, растягивая его, слегка натягивая и отпуская, и каждый раз, когда ткань касалась набухшей плоти, по телу девушки пробегала судорога. Большой палец задержался на маленьком, твердом узле нервов под тканью, надавив на него с такой точностью, что Аддамс издала резкий, сдавленный звук, похожий на всхлип. — Скажи мне, чего ты хочешь, моя любимая жена, — Повторила Синклер, ее голос был бархатным и влажным, как ночной воздух. — Я жду. — Брюнетка сглотнула ком в горле. Ее голос прозвучал хрипло, срываясь на низких нотах, полный стыда и невыносимого желания.       — Я... Я хочу, чтобы ты прикоснулась ко мне. По-настоящему. Пожалуйста, Энид.       — Ох, "пожалуйста"... Мне нравится это слово из твоих уст, — Томно протянула девушка, но ее пальцы не усилили нажим, а лишь продолжили свои медленные, сводящие с ума круги. — Но где же волшебное слово, дорогая? Ты же знаешь, какое я люблю. — Аддамс зажмурилась. Ее бедра непроизвольно двинулись навстречу ласкающей руке, ища большего давления, но блондинка ловко уклонилась, заставив ее стонать от разочарования.       — Пожалуйста, котенок. — Выдохнула она, почти рыдая от унижения и возбуждения. Слово обожгло ее изнутри. — Энид рассмеялась тихо, счастливо, и этот звук был похож на мурлыканье довольной кошки.       — Вот видишь, как просто? Моя послушная девочка. — И тогда Синклер убрала руку. Полностью. Она опустила ее на свое колено и устроилась поудобнее, ее взгляд, полный любви и дьявольского веселья, скользнул по дрожащей фигуре жены. — А сейчас, — Сказала она мягким, нежным, но не терпящим возражений голосом, — Я хочу, чтобы ты сделала это сама. Положи свою руку на себя. Поводи ладонью по этим мокрым, липким трусикам. Покажи мне, как ты это делаешь, когда думаешь обо мне. А потом... Потом сними их. Очень, очень медленно. Я хочу видеть каждый сантиметр твоей кожи, каждую каплю, каждую дрожь. Медленно, Уилла. Как будто снимаешь с себя последнюю защиту. — Уэнсдей широко раскрыла глаза. По ее лицу промчалась волна возмущения, щеки залились еще более густым багрянцем. Она фыркнула, звук вышел резким и нежным, но тут же перешел в прерывистый стон, когда ее собственное возбуждение пульсировало между ног, требуя внимания.       —Энид, это... Унизительно, — Прошипела она, но тело уже предавало, бедра снова слегка подрагивали, выдавая желание подчиниться.       — Это красиво, — Поправила ее девушка, голос был ласковым и непоколебимым. — И это то, чего я хочу. Ты сделаешь это для меня? — Брюнетка закусила губу. Ее черные глаза, обычно такие холодные, теперь пылали огнем. Она ненавидeла, как жена могла делать ее такой слабой, такой покорной, и в то же время обожала каждую секунду этого. С тихим, сдавленным рычанием, больше похожим на урчание раненой пантеры, она медленно подняла правую руку. Ее пальцы, длинные и бледные, дрожали, когда она опустила ладонь на низ живота. Она задержала дыхание, глядя в глаза напротив, бросая ей вызов, но та лишь мягко улыбалась, подбадривая ее. И тогда Уэнсдей провела ладонью вниз, по самой выпуклой, мокрой части своего белья. Глаза закатились, и она издала глубокий, вибрирующий стон. Прикосновение собственной руки к сверхчувствительной ткани, уже разгоряченной ласками, было почти невыносимым. Ее ладонь прилипла к кружеву, и она поводила ей, как приказано, чувствуя, как влага проступает сквозь ткань и покрывает ее кожу. Она делала это неуверенно, почти неловко, ее обычно точные движения были смазаны дрожью и стыдом. — Прекрасно, — Мурлыкнула Синклер, зачарованно наблюдая. — А теперь сними их. Медленно. Я смотрю. — Аддамс кивнула, слишком перевозбужденная, чтобы говорить. Ее пальцы скользнули под резинку, по бокам бедер. Она впилась ногтями в тонкое кружево и начала тянуть его вниз. Она делала это мучительно медленно, как в танце, как в ритуале. Сначала обнажились бедра, мраморно-белые, с тонкими синеватыми прожилками вен. Ткань, мокрая и липкая, сопротивлялась, цепляясь за кожу, и каждый сантиметр, на котором она отходила, был пыткой и наслаждением. Она наклонилась чуть вперед, чтобы стянуть их ниже, и на мгновение ее взгляд встретился с взглядом Энид, которая наблюдала, не моргая, с полуоткрытым ртом, полным восхищения. Наконец, трусики сползли до колен, и брюнетка, с еще одним фырканьем, на этот раз больше похожим на сдавленный смешок от нервного напряжения, сбросила их на пол. Она выпрямилась, снова полностью обнаженная перед сидящей женой, если не считать длинной рубашки, расстегнутой и развевающейся по бокам. Ее руки беспомощно повисли вдоль тела. Энид несколько секунд просто смотрела на нее. Ее взгляд скользнул вниз, и губы растянулись в самой нежной, самой любящей улыбке. — Боже мой, Аддамс — Выдохнула она, и в ее голосе не было ни капли насмешки, только чистое благоговение. — Ты просто... Прекрасна. Совершенна. Вся. — Голубые океаны пристально изучали интимную часть. Кожа была бледной и нежной. Но сейчас она была влажной, глянцевой от ее собственного возбуждения. Свет лампы мягко ложился на нее, подчеркивая каждую каплю смазки, каждую складку набухших, раскрывшихся половых губ. Они пульсировали в такт ее бешеному сердцебиению, призывно и беззащитно. — Вся такая мокрая для меня, — Муркала Энид, наклоняясь чуть вперед. — Вся сияющая. Я могу даже почувствовать запах. Сладкий, как темные ягоды и ночной цветок. — Она медленно протянула руку. Уэнсдей замерла, затаив дыхание, ожидая прикосновения. Но та не спешила. Она провела одним указательным пальцем, самым кончиком, по внутренней стороне ее бедра, поднимаясь все выше. Уэнсдей вздрогнула, мурашки побежали по коже огромным табуном. И только тогда, когда Аддамс уже была на грани - Синклер коснулась ее. Не надавила, не вошла, а просто провела подушечкой одного пальца сверху вниз между половых губ, медленно и нежно, собирая с них всю влагу, скользя по чувствительной, воспаленной плоти. Прикосновение было таким легким, таким точным и таким долгожданным, что девушка издала протяжный, срывающийся стон, и ее ноги подкосились. Она бы упала, если бы Энид не подхватила ее за талию другой рукой. — Тшшш, моя ненасытная, — Тихо засмеялась блондинка, поддерживая ее. — Еще не время падать. Сейчас мы устроимся поудобнее. — Она легко поднялась, все еще придерживая дрожащую невесту, и несколькими шагами добралась до края кровати. Девушка села на край, и тогда мягко, но уверенно посадила Уэнсдей к себе на колени. Брюнетка оказалась лицом к ней, ее бедра обхватили бедра под собой, а ноги, длинные и бледные, свесились по бокам, широко расставленные. Поза была невероятно открытой, уязвимой и по-детски доверчивой. Ее интимность была полностью выставлена на обозрение, на ласку, на власть Энид. Голубоглазая обняла за спину, притянула к себе, почувствовав, как горячая, влажная плоть прижалась к ее животу поверх пижамных штанов. Она хихикнула ей в шею, обдавая теплым дыханием. — Ну вот, так гораздо лучше, правда? — Прошептала она, и ее рука скользнула вниз, между их тел, снова оказавшись между широко расставленных ног. — Теперь ты вся моя. И я могу делать с тобой все, что захочу. — Ее пальцы снова начали свое движение. Но теперь, без какой-либо ткани на пути, ее прикосновения были еще более обжигающими и точными. Она не спешила, водя кончиками пальцев по всей площади, избегая самого чувствительного места, скользя по внешним губам, касаясь входа, но не проникая внутрь, поглаживая внутреннюю поверхность бедер. — Так тебе нравится? — Дразнила она, ее губы касались мочки уха. — Когда я вожу вот так... Еле-еле? — Уэнсдей могла только мычать в ответ, положив голову ей на плечо. Тело извивалось на коленях, бедра сами искали большего контакта.       — Я... Я не знаю... — Выдавила она наконец, голос был хриплым и разбитым. — Просто... Не останавливайся. — Энид снова тихо рассмеялась.       — "Не останавливайся". Какая ты сегодня милая. Прямо как котеночек, который мурлычет у меня на коленках. — И тогда она наконец коснулась ее клитора. Но не так, как хотела Уэнсдей. Она просто легонько шлепнула по нему подушечкой пальца, как бы играя. Уэнсдей взвизгнула и вся затряслась.       — Ой! — Усмехнулась девушка. — Что это? Это же твоя самая любимая кнопочка! Прости, я случайно. — И она повторила - легкий, игривый шлепок. Уэнсдей вцепилась пальцами в ее плечи, стон застрял у нее в горле.       — Энид... Черт возьми...       — Что, дорогая? Слишком грубо? — Поддразнивала она, и на этот раз провела по бугорку не подушечкой, а острым, ухоженным ноготком. Легко-легко, едва касаясь, оставляя за собой след ледяного огня. — Или, может быть, ты хочешь, чтобы я была нежнее? Вот так? — Ее палец сменил ноготь и начал рисовать крошечные, бесконечно медленные круги вокруг клитора, все так же не надавливая, лишь дразня его ореол. Уэнсдей урчала. Буквально. Низкий, вибрирующий, животный звук рвался из ее груди. Она была вся напряжена, как струна, готовая лопнуть. Ее дыхание стало частым и прерывистым.       — Да... — Прошипела она на ухо, губы обжигали кожу. — Да, именно так... Пожалуйста...       — "Пожалуйста" что, милая? — Продолжала свой допрос блондинка, ни на секунду не прекращая адских кругов. — Будь точна. Я ведь не умею читать мысли. Хоть ты и вся горишь, и пахнешь грехом, по которому я так скучала.       — Пожалуйста... Коснись его... Сильнее... — Проурчала Уэнсдей, ее разум уже плыл. — Я не могу больше. Я сейчас взорвусь.       — Взорвешься? — Энид фыркнула, ее голос стал глубже, хриплее от возбуждения. — Ну, мы не можем этого допустить. Не без моего разрешения. Так что держись, моя прекрасная, терпеливая девочка. Держись крепче. — И только тогда, выдержав паузу, растянув ее до предела, Энид наконец прижала подушечку пальца прямо к ее возбужденному бугорку, надавила с той самой силой, которой ждало все ее существо, и начала водить им - твердо, уверенно, с легкой, развратной вибрацией. Уэнсдей простонала. Громко, сдавленно, вжимаясь в нее всем телом, ноги свело судорогой по бокам от бедер Энид. Ее пальцы впились в спину жены, оставляя на коже следы: красные полосы от ногтей и розовые полумесяцы. Аддамс-младшая чувствовала, как все тело Уэнсдей на ее коленях напряглось, как тетива, готовясь к выстрелу. Ее собственный палец, влажный и уверенный, продолжал свое твердое, вибрирующее движение, доводя ее до края. Но она не хотела отпускать так быстро. Не после всех этих месяцев ожидания, после всей этой пытки предвкушения. Ее свободная рука, которая до этого просто поддерживала спину, медленно скользнула вверх. Она провела ладонью по напряженным мышцам спины, чувствуя, как под кожей пробегает дрожь, затем обогнула плечо и наконец добралась до цели. Ее пальцы, теплые и мягкие, легли на маленькую, упругую грудь. Та замерла, ее стон прервался на полуслове. Ее глаза, до этого закатившиеся под веки, широко распахнулись, полные шока и нового, острого наслаждения. Двойная стимуляция была для нее чем-то новым, подавляющим. — Ох, что это? — Прошептала Энид, ее губы изогнулись в игривую, хитрющую улыбку. Пальцы нежно сомкнулись вокруг груди, лаская ее целиком, чувствуя, как под тонкой кожей бешено колотится сердце. — У тебя тут такие маленькие, такие милые соски. Прямо как две спелые ягодки. — Ее большой палец медленно, почти лениво провел по напряженному, темному соску. Уэнсдей вздрогнула, и из ее горла вырвался новый звук - не стон, а нечто среднее между рыком и мольбой. — Они такие твердые, — Продолжала мучить ее Энид, голос был бархатным и насмешливым. — Наверное, от возбуждения, да? От того, что я наконец-то трогаю свою жену так, как всегда хотела. — Она слегка ущипнула его - нежно, но достаточно ощутимо. Уэнсдей взвизгнула и выгнулась на ее коленях, бедра непроизвольно дернулись вперед, насаживаясь на пальцы с новой силой.       — Да! — Выдохнула она, ее голос был хриплым и сдавленным. — Пожалуйста... Еще...       — Еще что, милая? — Дразнила Энид, не прекращая движений ни там, внизу, ни здесь, на груди. Ее пальцы продолжали играть с соском, то слегка пощипывая его, то проводя по нему ногтем, то просто водя вокруг него круги, заставляя кожу покрываться мурашками. — Ты должна просить правильно. Ты же умная девочка.       — Еще... щипай... — Просипела Уэнсдей, ее разум уже отключался, захлестываемый волнами удовольствия.       — Щипай? Вот так? — Блондинка снова ущипнула сосок, на этот раз чуть сильнее, и брюнетка проскулила, ее ногти впились в плечи жены. В ответ на боль и удовольствие, бедра стали двигаться быстрее, она сама начала тереться о ее руку, ища большего трения, большей скорости. Но Энид была неумолима. Она замедлила движения своего пальца на клиторе, сделав их едва ощутимыми, в то время как ее вторая рука продолжала ласкать и пощипывать грудь. — Нет-нет-нет, моя нетерпеливая, — Пролепетала она ей на ухо, дыхание горячим облаком касалось кожи. — Торопиться некуда. Мы будем наслаждаться каждым мгновением. Ты вся дрожишь. Это так красиво. — Чтобы усилить эффект, она слегка, почти невесомо, шлепнула ладонью по другой груди. Легкий хлопок прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Уэнсдей ахнула от неожиданности, а затем застонала, когда по коже разлилось приятное тепло. — Ой, прости, — С притворным раскаянием сказала девушка. — Это случайно. Твоя грудь такая соблазнительная, что мне просто захотелось ее... Шлепнуть. — И она снова сделала это, на этот раз чуть сильнее. Грудь под ее ладонью подпрыгнула, а сосок затвердел еще больше. Уэнсдей заурчала - низко, глубоко, почти по-звериному. Этот звук, рождавшийся где-то в глубине ее горла, сводил Синклер с ума. — Мне нравится, когда ты так урчишь, — Призналась она, целуя в шею. — Прямо как дикая кошечка, которую приручили. Только я одна знаю, что ты на самом деле вся изнутри мурлыкаешь. — Она продолжала свою игру: один палец дразняще медленно водил по клитору, а вторая рука ласкала, щипала и время от времени нежно шлепала ее грудь. Уэнсдей была на грани. Ее тело было покрыто легким слоем пота, оно извивалось и трепетало на коленях жены. Она была полностью во власти, и это знание, эта власть, заставляли саму голубоглазую пылать изнутри.       — Пожалуйста... Эни... — Почти рыдая, умоляла Уэнсдей, ее слова уже почти не имели смысла. — Я не могу... Позволь...       — Шшш, — Блондинка прижала палец к ее губам, заставляя замолчать. — Тише, моя хорошая. Ты кончишь тогда, когда я скажу. А пока... Покажи мне, как ты умеешь просить. — Она медленно убрала обе руки, оставив Уэнсдей сидеть на своих коленях, дрожащую и пустую, на краю пропасти, но не позволяя упасть. Воздух снова ударил по ее влажной, воспаленной коже, и она жалобно заныла. — Встань рачком, — Тихо, но четко скомандовала та, ее голос внезапно потерял всю игривость и стал властным, почти жестким. Уэнсдей, повинуясь инстинктивно, тут же прогнула спину и откинулась назад, опираясь руками на кровать за спиной Энид. Ее грудь выдвинулась вперед, а таз, наоборот, подался навстречу. Поза была невероятно унизительной и невероятно эротичной. Она полностью открывала ее взору девушки, выставляя напоказ всю свою уязвимость и желание. Синклер с наслаждением окинула ее взглядом. Синие омуты путешествовали по изгибам тела, по влажной, блестящей коже, по напряженным соскам, по дрожащим бедрам. — Иди ко мне, — Снова скомандовала она, и Уэнсдей, не раздумывая, поползла вперед на коленях, пока ее лицо не оказалось в сантиметре от лица жены. Дыхание было горячим и прерывистым. Блондинка мягко, почти нежно, ткнула ее указательным пальцем в нос. — Глупенькая, совсем забыла, как слушаться? Я сказала - встань раком. Откинься. Я хочу на тебя смотреть. — Аддамс, смущенно и покорно, отползла назад и снова приняла ту же позу. На этот раз она закрыла глаза, не в силах выдержать пронзительный, восхищенный взгляд Энид. Но та не позволила ей спрятаться. — Открой глаза, — Приказала она. — Смотри на меня. Я хочу видеть, что с тобой происходит. — Девушка послушно открыла. Они были стеклянными от наслаждения и слез. Энид улыбнулась ей - широкой, победной, бесконечно счастливой улыбкой. — Какая же ты красивая, — Выдохнула она. — Вся такая покорная и мокрая для меня. Моя хорошая жена. — И затем, быстрым, точным движением, она шлепнула ее ладонью по самой выпуклой, мокрой части лобка. Шлепок был не сильным, но звучным. Уэнсдей вздрогнула и издала короткий, удивленный звук. — Раздвинь ноги, — Сказала девушка, ее голос снова стал командным. — Шире. Я хочу видеть все. — Дрожа, черноглазая раздвинула ноги еще шире, открывая себя полностью. Стыд и возбуждение боролись в ней, и возбуждение побеждало с оглушительным треском. Синклер шлепнула ее по клитору. Легко, игриво. Потом еще раз. И еще. Она чередовала легкие шлепки подушечками пальцев с нежными похлопываниями по соскам. Каждое прикосновение заставляло вздрагивать и стонать. Она превратила ее тело в инструмент, на котором играла с виртуозным мастерством. Потом она сосредоточилась на клиторе. Двумя пальцами - указательным и средним - она начала легко и очень быстро шлепать по нему. Это было не больно, но невероятно интенсивно. Частые, быстрые касания обрушивались на гиперчувствительный бугорок, не давая ему привыкнуть, не давая ей опомниться.       — Да! Да! — Задыхаясь, кричала Уэнсдей, ее тело извивалось в беспомощных конвульсиях. — Più ruvido. Più veloce! Per favore! — Но Энид лишь рассмеялась - тихим, счастливым смешком.       — Нет, моя жадная жена, — Прошептала она, не меняя ритма. — Ты получишь все, что заслуживаешь. А заслуживаешь ты медленной, изощренной пытки. — И она продолжила. Ее пальцы порхали над ее клитором, касаясь его с такой быстротой, что они сливались в одно вибрирующее пятно. Одновременно ее другая рука то крутила и пощипывала соски, то нежно шлепала по груди. Это продолжалось вечность. Десять минут? Пятнадцать? Уэнсдей потеряла счет времени. Она плакала, умоляла, рычала от наслаждения и извивалась. Она была полностью на грани, ее тело кричало об оргазме, но Энид держала ее там, на самой кромке, не позволяя упасть. И вот, когда Уэнсдей уже почти смирилась с тем, что это будет длиться вечно, Синклер сменила тактику. Она прекратила быстрые шлепки и вместо этого прижала ладонь к ее клитору, надавила - твердо, уверенно и замерла. Этот внезапный, давящий контакт стал последней каплей. Волна удовольствия, которую она так долго сдерживала, наконец прорвала все плотины. Конвульсия прокатилась по всему телу Уэнсдей. Она закричала - беззвучно, потому что воздух перехватило, - и из нее хлынуло. Обильно, горячо, сокрушительно. Влага залила руку Энид, бедра, простыни. Блондинка, не убирая руки, прохихикала. Ее глаза сияли торжеством и нежностью. — Ну надо же, — Прошептала она, смотря на свою мокрую ладонь. — Моя маленькая, чувствительная кошечка. Кончила от простых шлепков. Какое же ты милое, беспомощное солнышко. — Она не дала ей опомниться. Едва первая волна спала, ее пальцы снова возобновили свои быстрые, легкие шлепки по все еще пульсирующему, сверхчувствительному клитору. — Уэнсдей простонала от переизбытка ощущений - это было уже почти больно, но и безумно приятно. Она попыталась отодвинуться, но Энид крепко держала за бедро. Тогда, движением стремительным и совершенно неожиданным, Уэнсдей резко вскочила. Она не отпрянула. Она набросилась на Энид, прижалась к ней всем телом, обвила ее ногами и начала быстро, яростно тереться о ткань ее пижамных штанов. Ее мокрое, горячее тело прилипло к жене, ее руки вцепились в плечи, царапая их. Блондинка, удивленная, откинулась на спину, но не сопротивлялась. Она наблюдала, как ее обычно сдержанная, холодная жена превратилась в воплощение необузданной, животной страсти.       — Аддамс! — Кричала Уэнсдей, ее голос был хриплым и диким. Она говорила свою фамилию, но обращаясь к ней, делая своей. — Энид! Энид! — Она двигалась с такой яростью, с такой отчаянной скоростью, что это было почти пугающе. Ткань штанов быстро стала мокрой от ее соков. Энид чувствовала каждое движение ее бедер, каждый судорожный толчок.       — Шшш, тише, котенок, — Попыталась успокоить ее Энид, но собственное дыхание сбилось. — Тише... — Но Аддамс не слушала. Она была в своем мире, в аду и раю собственного наслаждения. Она продолжала кричать ее имя и фамилию, сливая их в одно молитвенное заклинание.       — Аддамс! Энид! Да! — И снова волна накрыла ее. На этот раз еще сильнее, еще мощнее. Тело затряслось в мощных конвульсиях, она впилась зубами в плечо жены, заглушая свой собственный крик. Влажность снова хлынула из нее, пропитывая ткань штанов насквозь. Она кончала снова и снова, ее бедра все еще продолжали свои судорожные движения, выжимая из себя последние капли удовольствия. Она плакала, стонала и прижималась к Энид, как к единственному якорю в этом бушующем море ощущений. Наконец ее движения замедлились. Она обмякла, вся весом обрушившись на жену, тяжелая, мокрая и абсолютно обессиленная. Ее дыхание было прерывистым и хриплым, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Энид обняла ее, прижимая к себе. Ее руки дрожали. Она была потрясена, возбуждена и бесконечно тронута этой вспышкой абсолютной, ничем не сдерживаемой страсти. Она мягко перевернула ее на бок, уложила на простыни и прикрыла своим телом, продолжая держать в объятиях.       — Шшш, — Шептала она, гладя ее по волосам, по спине. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Ты была потрясающей. Просто потрясающей. — Уэнсдей ничего не отвечала. Она лишь глубже зарылась лицом в ее шею и тихо, прерывисто всхлипывала, выпуская наружу все напряжение, всю боль, всю радость этих долгих месяцев. Она была разбита, опустошена и абсолютно счастлива. Тихие всхлипывания Уэнсдей, ее горячее, расслабленное тело, прижатое к ней, и запах их смешанного возбуждения - все это свело Энид с ума. Та самая власть, которую она только что испытывала, та игра в контроль, рассыпалась в прах под натиском собственного, невыносимого желания. Оно клокотало внутри, сжигало изнутри. Вся ее медлительность, вся ее дразнящая уверенность испарились, оставив лишь животную, всепоглощающую нужду. Между ее ног было мокро. Так мокро, что тонкая ткань пижамных штанов прилипла к коже, и каждое случайное движение вызывало новую волну мучительного, сладкого трения. Вид Уэнсдей - покорной, растрепанной, абсолютно развращенной и доведенной до края ею самой - доводил до исступления. Она не могла больше терпеть. Воздух в спальне был густым и тягучим, наполненным сладковатым запахом секса, пота и безоговорочной близости. Энид, вся взмыленная и довольная, прижималась к Уэнсдей, зарывшись лицом в ее шею, но сама брюнетка застыла в странной неподвижности. Внутри нее все еще бушевали отголоски оргазма - мощного, оглушительного, выворачивающего наизнанку. Она не просто кончила; она растворилась, исчезла в белом шуме чистого ощущения, позволив волне накрыть себя с головой. Теперь, когда волна отступала, она возвращалась в свое тело с почти болезненной чуткостью. Каждое прикосновение кожи Энид к ее коже было как удар током, слишком ярким, слишком реальным. Она чувствовала, как ее собственное сердце колотится о ребра, пытаясь вырваться наружу, и это бум-бум-бум отдавалось в ее ушах оглушительным грохотом. Она пыталась дышать глубже, но воздух казался густым, как сироп. И в этот момент хрупкого, почти болезненного возвращения к себе она почувствовала, как Энид прижимается к ней с новой силой. Не просто в поисках ласки, а с отчаянной, требовательной настойчивостью.       — Уилла, — Голос прозвучал хрипло, но в нем была стальная решимость. Она отстранилась, чтобы посмотреть жене в глаза, и ее пальцы вцепились в плечи. — Возьми меня. По-настоящему. Пожалуйста. Я хочу тебя чувствовать. Всю. Я хочу, чтобы ты была во мне. — Та медленно моргнула, ее сознание все еще плыло. Она видела сияющие глаза, ее разгоряченную кожу, чувствовала дрожь в руках. Но сквозь свою собственную оглушенность она уловила ноту - не страсти, а отчаянной просьбы. Порыва, рожденного не из желания, а из потребности забыться.       — Нет, котенок, — Ее собственный голос показался ей чужим, приглушенным. Она подняла руку - движение далось с трудом, мышцы были ватными, - и ладонью мягко провела по щеке Энид. — Не сейчас. Это порыв. Ты не готова.       — Я готова! — Интонация сорвалась на высокую, почти истеричную ноту. Она потянулась к ее руке, прижала ладонь к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. — Я хочу твои пальцы, Боже, Уэнсдей, я никогда не была так готова! Я хочу этого! Я должна это почувствовать! — Аддамс смотрела на нее, и постепенно туман собственного экстаза рассеивался, уступая место кристально ясному, безжалостному анализу. Она видела не просто желание. Она видела тень в синих глазах Энид, тот самый страх, который они оба пытались изгнать последние четыре месяца. Энид не хотела близости; она хотела обладания. Она хотела, чтобы Уэнсдей заполнила собой каждую трещину, оставленную прошлым.       — Эни, посмотри на меня, — Сказала девушка, голос обрел привычную твердость. Ее пальцы нежно легли на ключицу жены. — Ты дрожишь. Не от возбуждения, а от страха. Ты хочешь не меня, ты хочешь забыться. И я не позволю этому случиться. Не таким образом.       — Я не боюсь! — Выкрикнула та, в голосе послышались слезы. Она вся затряслась. — Я не хочу помнить его руки на мне! Я хочу помнить только твои! Только твои прикосновения, твое тело, тебя! Сотри это для меня, Уилла, пожалуйста! Я умоляю тебя! — Ее пальцы впились в хрупкую спину, она прижалась к ней лбом, и ее тело выгнулось в немой, отчаянной мольбе. И Уэнсдей почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Не желание, а острая, пронзительная жалость и бесконечная, всепоглощающая нежность. И тогда она сдалась. Но не так, как хотела Энид. Брюнетка обвила ее своими объятиями, крепкими, как стальные обручи, и прижала к себе с такой силой, что, казалось, их сердца бьются в унисон.       — Più tranquillo, più tranquillo, il mio sole, la mia coraggiosa, bella moglie, — Шепот был горячим и бархатным. Ее губы коснулись виска Энид, затем мочки уха. — Я здесь. Я никуда не уйду. Я не позволю ничему и никому тебя тронуть. Ты в безопасности.       — Но я хочу... Я должна... — Всхлипывала блондинка, ее тело обмякло в этих объятиях.       — Знаю, знаю, моя хорошая девочка, — Продолжала шептать Аддамс, ее руки медленно, гипнотически гладили спину жены. Она сама наконец-то полностью вернулась в свое тело, но теперь оно было нужно не для страсти, а для защиты. Для утешения. — Ты получишь все. Каждый миллиметр моей кожи, каждую секунду моего внимания, каждую каплю моей любви. Но не сейчас. Не когда ты плачешь от страха. Я буду внутри тебя тогда, когда ты будешь кричать от удовольствия, а не от боли. Когда ты будешь смеяться и требовать больше, а не умолять, как о милости. Я обещаю тебе это. — Энид затряслась в новом приступе рыданий, но теперь это были не истеричные всхлипы, а глубокие, очищающие слезы. Она прижималась к шее Уэнсдей, целуя ее кожу.       — Спасибо, — Выдохнула она. — Спасибо тебе за все. За то, что ждала. За то, что не торопила. За то, что... Что любишь меня такую. Сломанную.       — Ты не сломанная, — Мгновенно и твердо ответила та, отстранившись, чтобы посмотреть ей в глаза. Ее пальцы мягко вытерли слезы с мягких щек. Последние отголоски ее собственного оргазма окончательно утихли, преобразовавшись в ясное, спокойное чувство абсолютной ответственности. — Ты - исцеляющаяся. И я буду рядом на каждом шагу этого пути. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Потому что ты - моя жизнь, Энид. Моя единственная и неповторимая любовь. — Она говорила тихо, но каждое слово было наполнено такой бездонной серьезностью, что голубоглазая почувствовала, как по ее телу разливается тепло, вытесняя последние остатки паники.       — Я люблю тебя, — Прошептала она. — Брюнетка не ответила словами. Она притянула ее к себе, уложила голову на свою грудь и натянула на них одеяло.       — Спи, мой котенок, — Ее голос был колыбельной, укачивающей, абсолютной. — Спи. Я здесь. — И Энид послушалась, слушая ровный стук ее сердца - звук, который был сильнее любого страха и обещал вечное завтра. А Уэнсдей лежала без сна, чувствуя вес любимой на своей груди, и понимала, что это счастье - быть якорем для того, кого любишь, - куда полнее и глубже любой, даже самой ослепительной, физической разрядки.

***

"Это была тишина, но не та, что давит, а та, что обволакивает, как теплое одеяло. Комната была погружена в полумрак, сквозь шторы пробивался лунный свет, очерчивая серебристый контур ее жены. Уэнсдей спала, дыхание было ровным и беззвучным, а лицо, обычно застывшее в маске безразличия, сейчас выражало безмятежный покой. Энид наблюдала за ней, и именно в этой тишине, в безопасности этого момента, к ней снова пришло осознание. Оно нахлынуло не внезапной волной, а медленно, как рассвет, озаряя каждый уголок сознания. Она лежала и думала о прошедших четырех месяцах. О тех четырех месяцах, которые последовали за тем ужасным инцидентом, за травмой, что была не просто физической, а глубоко душевной. Насилие, которое она пережила, оставило шрамы куда глубже тех, что зажили на коже. Оно украло у нее что-то фундаментальное: любовь к своему телу, которое она всегда считала своим главным инструментом - силы, радости и жизни. Тело, которое должно было превращаться, стало для нее клеткой, источником боли и страха. Оно онемело, стало чужим, предавшим ее. И вот теперь, глядя на спящую Уэнсдей, младшая осознала простую и абсолютную истину: она прошла через это только благодаря ней. Только. Она мысленно пролистывала эти месяцы, как страницы старого альбома. Она вспоминала, как Уэнсдей, всегда столь сдержанная в проявлении чувств, никогда не давала ей почувствовать давление или неполноценность. Не было ни одного упрека, ни одного нетерпеливого взгляда. Вместо этого была ее тихая, непоколебимая уверенность. Она просто была рядом. Ее присутствие было якорем, который удерживал Энид от того, чтобы ее не унесло в темные воды страха и отчуждения от самой себя. Блондинка рассуждала сама с собой. Раньше ее тело ассоциировалось с болью. Каждый мускул, готовый к трансформации, напоминал ей о той ночи, о беспомощности. Она ненавидела его уязвимость. Но Уэнсдей, своим особым, ни на чей непохожим способом, вернула ее к себе. Она не прикасалась к ранам с жалостью, а касалась ее - всей ее - с таким безмолвным обожанием, что Энид постепенно начала снова чувствовать не боль, а просто прикосновение. Теплое. Безопасное. Это были нежные прикосновения к руке, когда они читали вместе, или холодные пальцы Уэнсдей, поправляющие прядь ее волос, или губы, легонько прикасающиеся ко лбу перед сном. Через эти крошечные, ежедневные акты заботы жены как будто заново познакомила ее с собственной кожей. Она научила снова доверять своим ощущениям. И тогда случилось чудо. Она снова полюбила свое тело. Не как инструмент для боя, а как храм своей жизни. Она ловила себя на том, что с улыбкой растягивается утром, чувствуя приятную усталость в мышцах. Она снова радовалась тому, как солнечные лучи греют ее кожу, как ветер треплет белоснежные волосы. Она снова могла громко смеяться, не сдерживая себя, и ее знаменитая улыбка, широкая и заразительная, снова стала настоящей улыбкой, а не маской, скрывающей боль. И все это - потому что Уэнсдей своим существованием создала пространство, где Энид могла быть уязвимой, могла зализывать раны и, в конце концов, снова собрать себя по частям. Эти мысли обволакивали ее, как тот самый лунный свет. Они были теплыми и тягучими, как мед. Они не приходили обрывками, а текли единой, ясной рекой понимания. Она чувствовала, как благодарность разливается по жилам, смешиваясь с такой всепоглощающей любовью, что у нее перехватило дыхание. Она смотрела на Уэнсдей, на эту странную, прекрасную, свою девушку, свою жену, и ее сердце наполнялось до краев. В этот момент Энид была счастлива. Совершенно. Абсолютно. Это было не мимолетное ощущение радости, а глубинное, укорененное чувство мира и целостности. Те старые переживания, что месяцами жалили изнутри, как осы, потеряли свое жало. Они больше не тревожили. Они не исчезли - память никуда не делась, - но они потеряли свою власть. Они стали просто страницей в истории, а не открытой раной. Тень от них больше не падала на настоящее. Она чувствовала, как шрамы на душе, когда-то жгучие и яркие, окончательно зарубцевались, превратившись в бледные линии, напоминающие не о боли, а о выживании. О победе. Она тихо вздохнула, и этот вздох был легким, без груза. Она повернулась на бок, ближе к Уэнсдей, и уткнулась носом в темные волосы, вдыхая знакомый аромат железа, ночного воздуха и чего-то неуловимого, что было просто Уэнсдей. Она улыбнулась, закрыла глаза, и впервые за долгое время сон был обещанием не забвения, а спокойных, светлых сновидений. Она была целой. Она была любимой. Она была дома."