Il diario di Enid

***

Лучи парижского солнца, даже зимой, пробивавшиеся сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами, были уже высокими и жаркими. Они золотили край кровати, пылинки танцевали в столбе света, словно микроскопические феи. Энид первой открыла глаза. Осознание пришло не сразу - сначала лишь чувство глубокого, костного удовлетворения, тепла и тяжести в конечностях. Потом она почувствовало на своей талии руку - прохладную, тонкую, с идеально очерченными ногтевыми лунками. Руку Уэнсдей. Память вернулась к ней вспышкой - жаркой, влажной, оглушительной. Она медленно повернула голову на подушке. Аддамс спала на боку, повернувшись к ней. Ее черные волосы растрепались и раскидались по белоснежной наволочке, создавая разительный контраст. Лицо в состоянии покоя было размягченным, без привычной ледяной маски. На щеках все еще виднелись легкие, едва уловимые следы вчерашней пунцовой краски смущения. Она спала глубоко, ее дыхание было ровным и почти беззвучным. Энид почувствовала прилив такой нежности, что у нее защемило в груди. Она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить ее, не спугнуть этот хрупкий, совершенный момент. Но в тот же миг ее собственное тело напомнило о себе легкой ноющей чувствительностью между ног, слабым напоминанием о вчерашней буре. И от этого воспоминания по ее коже пробежали мурашки, а щеки залил теплый румянец. Она осторожно приподнялась на локте, чтобы лучше разглядеть свою спящую жену. И в этот момент темные ресницы Уэнсдей дрогнули, затем медленно, очень медленно поднялись. Глаза, черные и глубокие, как ночное небо над Парижем, были сначала мутными от сна, но почти мгновенно прояснились, сфокусировались на ней. И в них промелькнуло что-то неуловимое - мгновенная вспышка осознания, памяти, а за ней - легкая, почти призрачная тень смущения. Она не отвела взгляд, но ее пальцы на талии Энид слегка шевельнулись.       — Доброе утро, — Проурчала Энид, голос прозвучал сиплым от сна и непривычно тихим. Уэнсдей не ответила сразу. Она лишь провела языком по губам, словно пробуя утренний воздух на вкус, и ее взгляд скользнул вниз, по шее, к месту, где виднелся легкий синяк - след ее вчерашних страстных укусов. Она медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась этого места. Прикосновение было прохладным и заставило Энид вздрогнуть.       — Утро, — Наконец произнесла девушка, низким, бархатным голосом, пропахшим сном. В нем не было ни капли ее обычной уверенности, лишь какая-то новая, непривычная мягкость. Наступило молчание. Густой, немного неловкий, но сладкий покой. Они просто смотрели друг на друга, и воздух между ними словно вибрировал от всего непроговоренного, что случилось прошлой ночью. Энид чувствовала, как ее собственные щеки горят. Она видела, как легкий румянец проступает и на обычно бледных щеках Уэнсдей. И тогда блондинка не удержалась. Уголки ее губ дрогнули, а в глазах вспыхнули озорные искорки.       — Мммм, — Тихо прорычала она, подражая тому низкому, вибрирующему звуку, что издавала Уэнсдей вчера. Глаза брюнетки мгновенно сузились. В них вспыхнула знакомая молния, но теперь она была приглушена смущением. Она фыркнула и отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, но Энид успела заметить, как ее уши наливаются алым цветом.       — Ни слова, — Прозвучало глухо из подушки. Ее плечи напряглись. — Никто и никогда не должен узнать об этом. Иначе я найду способ стереть память у всего человечества. По одному. — Энид рассмеялась - звонко, беззаботно, ее смех заполнил солнечную комнату. Она склонилась над своей смущенной женой, обвила ее руками и прижалась губами к ее горячему уху.       — Ох, моя маленькая дикая кошечка, — Продолжала она дразнить, ее голос был сладким, как мед. — Такая вся из себя грозная и неприступная, а внутри - мурлыкающий комочек. Ты так мило урчала, когда я чесала тебя за ушком... А когда я шлепнула тебя по попке...       — Энид! — Уэнсдей резко перевернулась на спину, и ее глаза сверкнули настоящим аддамсовским огнем. Но та уже не боялась этого огня. Она знала, что под ним скрывается море стыдливого удовольствия.       — Что? Это было прекрасно! Ты была прекрасна! Вся такая покорная и мурчащая на моих коленях... А эти ямочки! Боже, эти ямочки! Я думала, я с ума сойду! — Она тыкала пальцем в ее щеки, а Аддамс отбивалась с гримасой показушной злости, но уголки ее губ предательски подрагивали.       — Я припоминаю, — Внезапно ее голос стал низким и вкрадчивым. Она перехватила инициативу, перекатившись и нависнув над Энид, загораживая собой солнце. Ее черные волосы упали им на лицо, создавая интимный шатер. — Я припоминаю кое-что и о тебе. — Энид почувствовала, как ее собственный румянец усилился.       — О? И что же? — Брюнетка склонилась ниже, ее губы почти коснулись уха, а голос прозвучал тихим, обжигающе точным шепотом.       — Я припоминаю, как ты сама стала мокрой, едва услышав мое мурлыканье. Как вся затряслась, когда я назвала тебя "моим котенком". Как ты покраснела до самых корней волос и попыталась зарыться в одеяло, когда я сказала, что ты пахнешь дождем и апельсиновыми корками. — Блондинка ахнула, ее глаза расширились. Она действительно все это помнила. И от этих слов, произнесенных вслух ее низким, бархатным голосом, по коже снова побежали мурашки. — А еще, — Продолжила черноглазая, ее пальцы легли на шею, чуть ниже синяка, и медленно поползли вниз, к вырезу майки. — Я очень хорошо помню, как ты умоляла... А также помню, что обещала сделать, когда ты будешь готова. А еще...       — Ладно, ладно! — Энид сгорала заживо. Она прикрыла ладонью ее рот, щеки пылали таким огнем, что, казалось, можно было обжечься. — Точка! Я сдаюсь! Ты победила! — Девушка убрала ее руку, и на ее лице расцвела та самая, редкая, торжествующая улыбка. Она длилась всего секунду, но Синклер успела ее запечатлеть. Они снова замолчали, глядя друг на друга. Смущение постепенно растворялось в теплой, ленивой нежности. Энид перевела взгляд на их тела, на смятые простыни, на следы их безумной ночи. И ее улыбка медленно потухла, сменилась чем-то более серьезным, более глубоким.       — Уэнсдей, — Начала она тихо, пальцы нашли руку жены и переплелись с ней. — Я... Я хочу сказать тебе спасибо. — Та нахмурилась, ее брови сдвинулись.       — За что? За то, что довела тебя до исступления и порвала твою футболку? Думаю, это не повод для благодарности.       — Нет. — Энид покачала головой, ее взгляд стал серьезным. — За эти четыре месяца. За все эти дни и ночи. За то, что ты... Что ты не трогала меня. Что ты ждала. Что ты понимала. — Она замолчала, подбирая слова, глядя на их сцепленные руки. — После того, что случилось... Мне казалось, я никогда больше не смогу вынести чьего-то прикосновения. Что мое тело навсегда останется... Чужим для меня. Загрязненным. Я просыпалась ночами в холодном поту, и мне хотелось содрать с себя кожу. — Ее голос дрогнул, и пальцы Уэнсдей сжали ее руку крепче, молча поддерживая. — Но ты... Ты никогда не давила. Никогда не показывала, что тебе это тяжело. Хотя я знаю, что было. Я видела, как ты уходила под холодный душ. По пять раз на дню. Я чувствовала, как ты вся напрягаешься, когда я просто случайно касалась тебя. И все равно ты ждала. Ты дала мне время. Пространство. Ты позволила мне самой заново открыть для себя свое тело. Понять, что оно может чувствовать не только боль и отвращение. Что оно может... Хотеть. Любить. Быть любимым. — Она подняла глаза на Уэнсдей, и в них стояли слезы - не горькие, а очищающие. — И вчера... Вчера, когда ты прикоснулась ко мне, я впервые за долгие месяцы не почувствовала ни капли страха. Ни капли отвращения. Только тебя. Только нас. Я отпустила это. Все это. Я оставила это там, в прошлом. И это - только благодаря тебе. Я готова. И готова только для тебя. — Она наклонилась и поцеловала ее щеку, затем другую. Губы были теплыми и мягкими, а слезы катились по лицу и смешивались с ее поцелуями. — Спасибо тебе. За твое терпение. За твою любовь. За то, что ты всегда будешь моей скалой. — Уэнсдей смотрела на нее, и обычно непроницаемые глаза были яркими, почти влажными. Она не плакала. Она просто смотрела с таким обожанием, такой бездонной нежностью, что Энид почувствовала, как ее сердце переполняется.       — Эни, — Наконец произнесла она, голос был тихим, но твердым, как сталь. — Это не было "терпением". Это была моя обязанность. Моя честь. Любить тебя - значит защищать тебя. Всегда. Даже от твоих собственных демонов. Особенно от них. — Она подняла руку и коснулась ее щеки, смахнув слезу большим пальцем. — Ты - моя жизнь. Моя самая важная задача в этом мире - быть твоим щитом. Твоим убежищем. И если для этого мне нужно ждать вечность, я подожду. Не моргнув глазом. — Она помолчала, взгляд стал серьезным, почти торжественным. — И скоро, — Губы тронула та самая, редкая улыбка, — Очень скоро ты официально станешь моей женой. Энид Аддамс. И это будет не просто бумажка. Это будет моя клятва. Перед всем миром. Что я всегда буду рядом. Что я всегда буду ждать. Что я всегда буду любить тебя. Такой, какая ты есть. Со всеми твоими шрамами. И со всей твоей силой. — Энид не могла говорить. Она могла только смотреть на эту невероятную девушку, свою девушку, и чувствовать, как ее грудь распирает от любви. Она притянула ее к себе и крепко обняла, уткнувшись лицом в шею, впитывая ее запах - старых книг, миндального мыла и чего-то неуловимо своего.       — Я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс, — Прошептала она в ее кожу. — Так сильно, что иногда мне кажется, я сейчас взорвусь. — Уэнсдей обняла ее в ответ, объятия были крепкими, надежными, как крепостные стены.       — И я тебя люблю, Энид Си...Аддамс, — Она произнесла ее имя тихо, как драгоценность. — Мой личный хаос. Мое самое прекрасное безумие. Они лежали так, сплетенные воедино, в лучах парижского солнца. За окном шумел город, но здесь, в их постели, царил свой, особый мир. Мир, который они построили вместе. Из боли, терпения, нежности и той безумной, всепоглощающей страсти, что бушевала между ними. И Энид знала - нет, не знала, а чувствовала каждой клеточкой - что это только начало. Начало их новой, общей жизни. Под одной фамилией. В их общем, самом лучшем раю.

***

Запах свежесваренного кофе и теплого круассана смешивался с ароматом старой бумаги и лака для ноутбука. Солнечные лучи, теперь уже полные и щедрые, заливали весь номер в отеле, подчеркивая каждую пылинку, танцующую в воздухе. Энид, уютно устроившись в глубоком кресле у окна, прижала телефон к уху. На ней был огромный, до колен, кремовый свитер с оленями и толстые разноцветные шерстяные носки - ее доспехи против легкого утреннего холода, который все же пробивался сквозь щели в рамах.       — Йо! Привет! — Ее голос звенел, как колокольчик, переполненный счастью. — У нас новость! Огромная! Мы наконец-то выбрали дату! — Она сделала паузу, наслаждаясь визгом на том конце провода. Она почти физически видела, как ее подруга подпрыгивает на месте, заставляя звенеть свои многочисленные браслеты. — Восьмое мая! Да-да, ты не ослышалась! Через три месяца! — Энид расцветала улыбкой, глядя на свою спутницу жизни. Уэнсдей сидела за письменным столом, уткнувшись в экран ноутбука, ее профиль был строгим и сосредоточенным. На ней была длинная, темная, почти до пола, футболка с принтом "Добавить в друзья? Нет, спасибо" и точно такие же, как у Энид, но только черные, шерстяные носки. Казалось, она полностью погружена в работу, но девушка знала - она слушает каждый звук. — И... — Энид снова сделала драматическую паузу, — Это будет здесь! В Париже, как я и говорила! — Последовал новый взрыв восторженных криков, и теперь к ним присоединился голос Дивины. Йоко, судя по всему, сразу перевела телефон на громкую связь.       — Париж! О боги! Это же идеально! — Кричала Танака.       — Поздравляю, детка! — Более сдержанно, но не менее тепло, добавила Дивина.       — Мы приезжаем первого мая! — тут же заявила Йоко. — Никаких возражений! Мы будем вашими личными рабами на все эти семь дней! Помощь с платьем, цветами, макияжем, кризисами жениха и невесты - на нас можешь рассчитывать! — Синклер рассмеялась, ее сердце наполнялось теплом от такой безоговорочной поддержки. — Я бы и не посмела вас отговаривать. Я уже предвкушаю этот хаос. Спасибо, девочки. Правда. — Они поболтали еще несколько минут, строя планы и делясь предсвадебным восторгом, прежде чем попрощаться. Энид положила телефон на стол, все еще улыбаясь. Она потерла свои носочки о мягкий ковер, наслаждаясь моментом. Затем ее взгляд упал на Уэнсдей, все так же неподвижную, словно высеченную из мрамора. Только быстрые, почти механические движения пальцев по клавиатуре выдавали в ней живое существо.       — Голодная? — Спросила блондинка, поднимаясь с кресла.       — Я всегда голодна к знаниям, — Не отрываясь от экрана, парировала Уэнсдей. Но уголки ее губ дрогнули. Энид покачала головой с нежностью и вышла в небольшую кухню-нишу. Через несколько минут она вернулась, неся поднос. На нем дымились две чашки черного кофе, тарелка с круассанами, свежие ягоды и два йогурта. Она поставила поднос на край стола, аккуратно подвинув стопку бумаг.       — Прервись. Подкрепись, — Мягко приказала она, кладя руку на плечо. Аддамс наконец оторвала взгляд от монитора. Ее глаза встретились с глазами жены, и в них промелькнула та самая, редкая мягкость. Она кивнула и отложила ноутбук в сторону.       — Спасибо, моя заботливая полужена-полуобслуживающий персонал.       — Всегда к твоим услугам. — Голубоглазая поклонилась с улыбкой и устроилась на краю стола, взяв свою чашку. Они завтракали в комфортном молчании, прерываемом лишь щелчком ножа о тарелку и тихим гудением ноутбука. Энид смотрела, как брюнетка методично, с почти хирургической точностью, разбирает круассан на слои, и ее переполняла такая любовь, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Затем ее взгляд упал на телефон. Еще один звонок, который нельзя было отложить. Она взяла трубку и, прежде чем ответить, ткнула пальцем в значок громкой связи.       — Мара? Привет! — Голос их заместителя и подруги, всегда энергичный и немного хриплый, заполнил комнату.       — Энид! Слушай, я как раз хотела связаться с тобой. И с начальницей. Вы обе там?       — Да, я здесь, — Без эмоций отозвалась Уэнсдей, не поднимая глаз от своего круассана, но ее поза стала чуть более прямой, внимательной.       — Отлично! Значит, к новостям. По проекту "Теневая библиотека". У нас появился потенциально очень крупный инвестор. Очень заинтересована. Готова влить серьезные средства.       — Это прекрасно, Мара! — Обрадовалась Энид. — В чем подвох? — Мара засмеялась.       — А ты стала проницательной. Подвох... Своеобразный. Она согласна подписать все бумаги и перевести первый транш при одном условии. — Уэнсдей медленно положила остаток круассана на тарелку. Ее пальцы были безупречно чистыми. Она не смотрела на телефон, но все ее существо было настроено на частоту этого разговора.       — И какое же? — Спросила Синклер, уже чувствуя, куда ветер дует.       — Она хочет, чтобы ты, Эни, сходила с ней на ужин. — В комнате повисла пауза. Энид фыркнула и покачала головой, улыбаясь.       — Что? Серьезно? Мара, это же какая-то...       — Абсолютно серьезно, — Парировала Броуди, и в ее голосе появились игривые нотки. — Девушка, кстати. Зовут Алиса Вон Галлен. Очень влиятельная особа в мире венчурного капитала. И, как выяснилось, большой ценитель... Таланта. — Уэнсдей взяла свою чашку с кофе. Движение было плавным, как у змеи. Она сделала небольшой глоток. Ни единого мускула не дрогнуло на ее лице. Но Энид заметила, как напряглись ее пальцы, сжимая ручку чашки.       — И с чего бы это вдруг? — С любопытством спросила блондинка.       — А вот это самое интересное! Она была на той презентации в нашем издательстве две недели назад. Случайно увидела твое фото на стене - то самое, где ты в этом своем желтом платье с подсолнухами, помнишь? и, цитирую, "потеряла покой и сон". Уже все уши прожужжала нашему отделу маркетинга, выпытывая, кто ты и как с тобой связаться. Настойчивая очень. — Энид рассмеялась, ей стало смешно от абсурдности ситуации. Она посмотрела на Уэнсдей, которая продолжала пить кофе с видом человека, размышляющего о квантовой физике.       — Ну, Мара, ты же понимаешь, что моя ревнивая жена, которая сейчас делает вид, что не слушает этот разговор, будет категорически против, — С притворной грустью произнесла Энид, подмигивая брюнетке. Та лишь издала короткий, низкий звук, нечто среднее между хмыканьем и легким рычанием. Она поставила чашку на блюдце с идеально выверенным, почти бесшумным щелчком.       — О, я не сомневаюсь! — Мара хихикала уже открыто, явно получая удовольствие от провокации. — Но, может, уговоришь? Ради искусства? Ради нашего общего светлого будущего? Кстати, для протокола: она высокая. Очень высокая блондинка. Глаза, говорят, голубые-голубые, как альпийские озера. И, кажется, она обожает собак и длительные прогулки по ночному Парижу. — Энид закатила глаза, но ее смех стал еще громче. Она наблюдала, как Уэнсдей медленно, с преувеличенным спокойствием, закрывает свой ноутбук. Звук защелки прозвучал как приговор.       — Мара, ты это специально делаешь, да? — Весело спросила голубоглазая.       — Я? Никогда! Я просто предоставляю полную и исчерпывающую информацию о нашем потенциальном инвесторе. Для принятия взвешенного решения. Кстати, она упомянула, что обожает животных и их энергетику. — В этот раз Уэнсдей не просто хмыкнула. Она цокнула языком - короткий, резкий, металлический звук, который она издавала, когда терпение было на исходе. Звук, прекрасно знакомый Энид и Маре. — Ой, — Тут же отозвалась девушка, — Кажется, я только что услышала предсмертный хрип нашего проекта. Была не была. Энид, она еще и на саксофоне играет. Романтично же?       — Определенно, — С притворной задумчивостью произнесла Энид, наслаждаясь спектаклем. — Может, мне действительно стоит... — Она не успела закончить. Уэнсдей медленно повернула голову. Ее движение было плавным, почти неестественным. Обсидианово-мрачные глаза, наконец, встретились с глазами жены. В них не было ни гнева, ни ревности. Только холодная, бездонная, абсолютно аддамсовская уверенность.       — Мара, — Ее голос прозвучал тихо, но с такой силой, что, казалось, заставил вибрировать воздух в комнате. — Передайте мисс Вон Галлен, что издательство благодарит за проявленный интерес и сожалеет, что вынуждено отказаться от ее инвестиций. — В трубке повисла короткая пауза.       — Поняла. Основание для отказа? — Аддамс не сводила взгляда с девушки. На ее губах играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка.       — Основание - конфликт интересов. Я как генеральный директор не могу допустить, чтобы моя невеста, наше творческое лицо и главный редактор, подвергалась столь навязчивому вниманию со стороны инвестора. Это непрофессионально. И лично для меня... Крайне нежелательно. — Энид чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Этот голос, эта интонация - в них была не просто ревность. Это было заявление. Фундаментальное и не подлежащее обсуждению.       — Так и запишем, — Без тени сожаления в голосе ответила Мара. — Отказ по причине "ревности начальницы". Я приукрашу для протокола. Ладно, девочки, не буду вам мешать. Поздравляю с датой! Обнимаю вас обеих! — Раздались короткие гудки отбоя. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на камине. Энид смотрела на свою жену. Та все так же смотрела на нее с тем же невыразимым взглядом.       — Ну и ревнивая же ты, мисс Аддамс, — Наконец прошептала Синклер, ее губы тронула улыбка. Та медленно поднялась со стула. Ее движения были грациозными и полными скрытой силы. Она сделала несколько шагов к Энид, пока та не уперлась спиной в край стола.       — Это не ревность, Энид, — Ее голос был тихим и медленным, как струящийся мед. — Это - охрана своей территории. Я не намерена делить тебя ни с кем. Особенно с высокими блондинками, играющими на саксофоне. — Она положила руки на стол по обе стороны от девушки, загораживая ей путь к отступлению. Их лица были теперь на расстоянии нескольких сантиметров.       — Но миллионы для проекта... — Слабо попыталась возразить Энид, задетая за профессиональное.       — Я заработаю для тебя другие миллионы, — Без тени сомнения заявила Уэнсдей. — Без необходимости смотреть, как ты флиртуешь за ужином при свечах. Это мое личное условие. — Блондинка смотрела в эти черные, бесконечно глубокие глаза и чувствовала, как тает вся ее напускная досада. Ее руки сами потянулись к шее, запутываясь в черных волосах.       — Ты невозможна, — Прошептала она.       — Ты знала это с первого дня, — Парировала Уэнсдей и, наконец, закрыла расстояние между ними, поцеловав ее с той самой, первобытной, всепоглощающей страстью, которая и свела их вместе. Это был поцелуй, не терпящий возражений. Поцелуй-клеймо. Поцелуй-заявление. Когда они наконец разъединились, Энид, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, прижалась лбом к ее плечу.       Ладно, — Сдалась она. — Отказываемся от саксофонистки.       — Мудрое решение, — Уэнсдей провела пальцами по ее щеке. — А теперь, мисс Аддамс, поскольку ты только что лишила мое издательство крупной инвестиции, я полагаю, ты должна как-то возместить мне убытки. — Энид засмеялась и обняла ее крепче.       — Ох, я уже чувствую, что это будет очень, очень долгий процесс возмещения.       — Я на него и рассчитываю, — Буркнула Уэнсдей прямо ей в губы, прежде чем снова поцеловать. И в этот момент, в лучах парижского солнца, под звуки уличной суеты, Энид поняла, что никакие миллионы в мире не стоят и капли этого безумия. Ее безумия. Их безумия. Запах свежесваренного кофе и теплого круассана все еще витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым электрическим напряжением, которое возникло после звонка Мары. Энид, все еще опираясь бедром о край стола, смотрела на Уэнсдей, которая стояла перед ней, загораживая собой весь мир. Ее черные глаза, казалось, поглощали весь свет в комнате, оставляя лишь обещание чего-то темного, сладкого и абсолютно принадлежащего только им двоим. Они целовались и прижимались друг к другу. Именно в этот момент ее телефон снова завибрировал в руке, разрывая заколдованную тишину. На экране плясало имя "Мара". Энид, не отрываясь от взгляда Уэнсдей, поднесла аппарат к уху.       — Мар, слушай, я... — Начала она, но голос на том конце провода был быстрым, сбивчивым и неестественно серьезным, без следа недавней игривости.       — Энид, слушай внимательно. Та девушка, Вон Галлен... Она... — Голос Мары оборвался, заглушенный резким, требовательным стуком в дверь номера. Три отрывистых, уверенных удара костяшками пальцев. Звук был настолько неожиданным и громким в их уединенном утреннем мире, что Энид вздрогнула и на мгновение замерла, прижав телефон к груди. Она слышала, как Мара что-то кричала в трубку, но слова тонули в гуле крови в ушах. Уэнсдей не шевельнулась. Ее взгляд сузился, сместившись с Энид на дверь. Она была похожа на хищника, уловившего незнакомый и потенциально опасный запах. Стук повторился. Такой же настойчивый и бесцеремонный. Синклер, движимая чистейшим любопытством и социальным автоматизмом, машинально потянулась к телефону, чтобы положить трубку. Палец дрогнул и вместо этого нажал на красную иконку, сбрасывая вызов. Она даже не посмотрела на экран.       — Кто это может быть? — Прошептала она, больше себе, чем Уэнсдей. — Та не ответила, лишь медленно выпрямилась, ее осанка приобрела королевскую, готовую к конфронтации выправку. Ее молчание было красноречивее любых слов. Блондинка, чувствуя внезапную дрожь в коленях, сделала несколько шагов к двери. Она бросила быстрый взгляд на Аддамс, ища в ее неподвижной фигуре опору, затем потянулась к медной дверной ручке. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Дверь отворилась. На пороге стояла она. Незнакомка была воплощением того образа, который нарисовала Мара, но в реальности он был ярче, увереннее и навязчивее. Очень высокая, почти до косяка двери, с водопадом белоснежных волос, уложенных в идеальную, чуть небрежную волну. Глаза действительно были голубые-голубые, как альпийские озера, и сейчас они сияли теплым, заинтересованным светом. На ней был идеально скроенный костюм цвета пыльной розы, под которым угадывалась дорогая, шелковая блуза. В одной руке она держала портфель из мягкой кожи, в другой - телефон, который она тут же убрала в карман, широко улыбнувшись. Улыбка была ослепительной, прямой и полной непоколебимой уверенности.       — Энид Синклер? — Ее голос был бархатным, с легким, сексуальным акцентом, который сложно было определить. Она произнесла ее имя так, словно давно его знала. Девушка замерла на пороге, чувствуя, как ее язык прилипает к небу. Она была застигнута врасплох, одетая в свой огромный дурацкий свитер с оленями и толстые разноцветные носки. Она почувствовала себя подростком, застигнутым врасплох во время виртуального урока.       — Я... Да. Это я. — Наконец выдавила она, судорожно сглатывая. Незнакомка протянула руку для рукопожатия. Ее пальцы были длинными, ухоженными, с идеальным маникюром.       — Алиса Вон Галлен. Это огромная честь наконец встретиться с вами лично. Я только что разговаривала с вашим отделом маркетинга, и они были так любезны, что предоставили мне адрес вашего отеля. Надеюсь, вы не против моего внезапного визита? — Энид автоматически пожала протянутую руку. Кожа была теплой и сухой. Она не знала, что сказать. Ее мозг лихорадочно пытался перезагрузиться.       — Я тут проездом, — Продолжала Алиса, не отпуская ее руку и не сводя с нее своего пронзительного взгляда. — И подумала, что нет лучше времени, чтобы обсудить инвестиции в ваш восхитительный проект. И, конечно же, наше предстоящее свидание. — Она сказала это так легко и непринужденно, словно предлагала выпить кофе, а не обсуждала многомиллионную сделку и личную встречу.       — Свидание? — Эхом переспросила Энид, наконец отдернув руку, как от огня.       — Ну да, — Алиса мягко рассмеялась, и ее взгляд скользнул по Энид с головы до ног, задерживаясь на смешных носках, но без тени насмешки, скорее с удовольствием. — Ваш заместитель, кажется, мисс... Броуди? Она же передала мое предложение? Ужин. Сегодня вечером. Я уже забронировала столик в Le Jules Verne. Надеюсь, вы свободны? — Синклер почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной мурашек. Она попыталась собраться с мыслями, найти нужные, профессиональные слова.       — Мисс Вон Галлен, я... Я очень польщена, но... Вы же в курсе, что я не принимаю окончательных решений по инвестициям? — Начала она, надеясь перевести разговор в деловое русло. — Генеральный директор, мой... Партнер, она... — Алиса мягко, но уверенно перебила ее, снова улыбнувшись своей ослепительной улыбкой.       — О, я в курсе. Но, милая Энид, иногда самые важные решения принимаются не в кабинетах, а за ужином. Не правда ли? И позвольте мне быть с вами откровенной - мое решение инвестировать зависит исключительно от вас. Только от вас. — Она сделала небольшой шаг вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Ее парфюм был сложным, с нотами бергамота, сандала и чего-то едва уловимого, пряного. Именно в этот момент из глубины номера донесся голос. Низкий, ровный, лишенный всяких эмоций, он прорезал воздух, как лезвие рапиры.       — Это совершенно верно, мисс Вон Галлен. Иногда самые важные решения действительно принимаются не в кабинетах. — Уэнсдей вышла из-за спины девушки. Она не просто подошла; она материализовалась. Бесшумно, как тень. Она встала рядом с Энид, ее темная, до пят, футболка с вызывающим принтом и черные носки составляли разительный контраст с безупречным элегантным образом Алисы. Она была немного ниже высокой блондинки, но ее присутствие казалось больше, массивнее, заполняло собой все пространство у двери. Уэнсдей не протянула руку для приветствия. Она просто стояла, вцепившись в Алису своим абсолютно черным, бездонным взглядом. Девушка на мгновение оторопела. Ее уверенная улыбка дрогнула, ослепительный блеск в глазах на секунду померк, уступив место недоумению и быстрой оценке. Она явно не ожидала никого увидеть, особенно... Это.       — Я... Прошу прощения? — Произнесла Алиса, ее взгляд метнулся от Энид к Уэнсдей и обратно.       — Уэнсдей Аддамс, — Представилась та тем же ровным, холодным тоном. — Генеральный директор издательства "Raven Shadow Press". Тот самый партнер, который принимает окончательные решения. И, что более важно в данном контексте, жена мисс Синклер. — Она сделала небольшую, почти издевательскую паузу, позволяя каждому слову осесть, как инею.       — Жена? — Повторила блондинка. Слово прозвучало настолько чуждо и неожиданно в ее устах, что, казалось, повисло в воздухе материальным облачком. Ее взгляд снова, на сей раз с откровенным изумлением, перебежал с Энид на Уэнсдей, впитывая детали: их одинаковые, хоть и разные по цвету, домашние носки, их близость, защитную позу Уэнсдей. Картина сложилась в ее голове с почти мгновенным щелчком. Но Алиса Вон Галлен была не из тех, кто легко сдается. Ее бизнес-инстинкты взяли верх над шоком. Она снова собрала свою ослепительную улыбку, хотя на сей раз она стала чуть более напряженной, чуть менее искренней. Она повернулась обратно к Энид, будто игнорируя присутствие Уэнсдей, будто это была лишь мелкая, досадная помеха.       — Ну, это же ничего не меняет, не так ли? — Сказала она, и в ее голосе снова зазвучали уверенные, заигрывающие нотки. — Деловой ужин есть деловой ужин. Энид, скажите, что вы свободны сегодня вечером? — Это был отчаянный, самоуверенный ход. И он стал роковой ошибкой. Блондинка почувствовала, как по ее спине пробежала знакомая волна холода - не страха, а предвкушения. Она увидела, как пальцы Уэнсдей, висевшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки, но лицо ее осталось абсолютно невозмутимым. И прежде чем Аддамс успела что-то сказать, прежде чем ее молчаливый гнев обрушился на Алису, Энид нашла свой голос. Он прозвучал тише, чем обычно, но с абсолютной, неоспоримой ясностью. Она посмотрела прямо на Алису, и в ее глазах не было ни сомнения, ни страха, ни желания быть вежливой.       — Нет, — Сказала уверенно девушка. — Я не пойду с вами на ужин. — Алиса попыталась улыбнуться еще шире, приняв это за кокетство.       — О, не стоит сразу отказываться! Подумайте...       — Нет, — Повторила блондинка, и на этот раз ее голос стал тверже. Она сделала маленький шаг назад, пока плечом не коснулась плеча Уэнсдей. Это было бессознательное движение, движение к своему якорю, к своей крепости. Затем она мягко, но уверенно подняла руку и положила ладонь на грудь Уэнсдей, прямо на область сердца, чувствуя под тканью футболки знакомый ритм. — Я не пойду с вами на ужин, мисс Вон Галлен, — Сказала Энид, глядя прямо в голубые, теперь уже растерянные глаза Алисы, — Потому что у меня есть жена. — Она не просто произнесла эти слова. Она их высекла. И легкое движение руки, указывающее на Уэнсдей, было не просто жестом. Это был акт представления. Провозглашения. Это был щит, опущенный между ней и всем остальным миром. — Вот она, — Голос Энид дрогнул, но не от неуверенности, а от переполнявшей ее гордости и любви. — Это - Уэнсдей Аддамс. Моя жена. — Воздух в коридоре сгустился. Алиса Вон Галлен замерла. Ее ослепительная, идеально отрепетированная улыбка окончательно исчезла с лица, оставив после себя лишь маску вежливого, шокированного недоумения. Она смотрела на Энид, потом на руку, лежащую на груди Уэнсдей, потом на саму брюнетку, чье лицо оставалось каменным, но в чьих глазах бушевала настоящая буря - торжествующая, собственническая, темная. Прошла вечность.       — О, — Наконец выдавила из себя Алиса. Звук был пустым, глухим. — Я... Мне... Мне безумно жаль. Меня не предупредили. То есть, я... Я не увидела кольцо на вашей руке, мисс Синклер и подумала... — Она беспомощно замолкла, ее деловой напор и светская уверенность испарились, оставив лишь неловкость. Она сделала шаг назад, отступая от порога, от этой пары, от этой реальности, которая так резко вошла в противоречие с ее планами. — Меня не поставили в известность об этом обстоятельстве, — Продолжила она, пытаясь восстановить остатки своего достоинства. Ее щеки покрылись легким румянцем. — Это совершенно меняет ситуацию. Приношу свои глубочайшие извинения за беспокойство и за... За некорректное предложение. — Она отступила еще на шаг, ее взгляд больше не мог встретиться ни с Энид, ни с Уэнсдей. Она смотрела куда-то в пространство между ними, униженная и побежденная. Аддамс наконец нарушила молчание. Ее голос был ледяным и безупречно вежливым, и от этого он звучал еще страшнее.       — Ваши извинения приняты, мисс Вон Галлен, — Сказала она. — Что касается инвестиций, издательство ценит ваш интерес, но мы вынуждены отказаться от дальнейшего обсуждения. По личным причинам. Желаем вам удачи в поиске других проектов. Доброго дня. — Это была не просьба. Это было окончательное, бесповоротное решение. Приговор, вынесенный тоном, не терпящим возражений. Алиса кивнула, слишком быстро, почти судорожно. Еще одно извинение, беззвучное, застряло у нее в горле. Она развернулась на каблуках, которые вдруг показались Энид невероятно громкими, и почти побежала по коридору, скрываясь за поворотом. Дверь медленно закрылась с тихим щелчком. Звук был финальным, как опускаемый занавес. Энид обернулась к девушке. Рука все еще лежала на груди. Она чувствовала, как под ладонью бьется сердце - ровно, но учащенно. Не от гнева. От адреналина. От обладания. Они молча смотрели друг на друга в тишине их номера, нарушаемой лишь отдаленным гулом парижской улицы. Уэнсдей медленно подняла свою руку и накрыла ладонь девушки, прижимая ее еще крепче к своему сердцу.       — Жена, а? — Тихо произнесла она, и в ее глазах, наконец, появилась та самая, редкая искорка, которую видела только Энид. Искра одержимой, безграничной любви. Та улыбнулась, чувствуя, как дрожь окончательно покидает ее тело, сменяясь теплом и полной, абсолютной уверенностью.       — Ну да, — Прошептала она в ответ. — А что? Разве не очевидно? — Уэнсдей наклонилась, пока ее лоб не уперся в лоб Энид.       — С этого момента - более чем. — выдохнула она, и это было самым большим признанием из всех возможных. И затем ее губы снова нашли губы напротив, чтобы поставить окончательную, бесповоротную точку в этом утреннем визите. Точку, превратившуюся в многоточие их вечного, безумного романа. Тишина, последовавшая за уходом Алисы Вон Галлен, была густой, сладкой и звонкой, как хрусталь после тоста. Она длилась ровно столько, сколько потребовалось Уэнсдей, чтобы развернуть Энид к себе и прижать к стене рядом с дверью, прикрыв ее своим телом. Поцелуй был не просто поцелуем; это была декларация. Печать. Акцент, поставленный на ее словах: "моя жена". Энид утонула в нем, в этой знакомой, прохладной сладости, в запахе старой бумаги, чернил и чего-то неуловимого, что было просто Уэнсдей. Она вцепилась в черную ткань, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки. Именно в этот момент стук повторился. На сей раз он был другим. Не уверенным и наглым, а скорее робким. Несколько быстрых, отрывистых постукиваний, почти извиняющихся. Звук был настолько несообразен с предыдущим образом Алисы, что Энид и Уэнсдей разом замерли, их лбы все еще соприкасались. Аддамс медленно оторвалась, ее взгляд стал острым, аналитическим. Она не двигалась, прислушиваясь. Стук повторился, еще тише. Брюнетка выпрямилась. Ее выражение лица было непроницаемым, но Энид, знавшая каждую микроскопическую мышцу на этом лице, уловила легкое, почти садистское любопытство в уголках ее губ. Она кивнула, давая безмолвное разрешение открыть. Синклер, все еще чувствуя жар на своих губах, снова потянулась к ручке. На пороге стояла та же Алиса Вон Галлен, но это была ее бледная, испуганная тень. Ее осанка ссутулилась, ослепительная улыбка исчезла, а в ледяных голубых глазах читалась паника и отчаянная решимость.       — Мисс Синклер... Мисс Аддамс, — Она обратилась к ним обеим, ее бархатный голос дрожал. — Прошу прощения за вторжение. Снова. Я не могу просто уйти вот так. — Уэнсдей скрестила руки на груди, молча предлагая ей продолжать. Ее молчание было самым грозным из всех возможных вопросов. Алиса сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Мое предложение было непрофессиональным и абсолютно неуместным. Я полностью это осознаю. И я понимаю, почему вы отклонили его. — Ее взгляд на мгновение метнулся к Энид, полный немого извинения, прежде чем снова вернуться к Уэнсдей. — Но я хочу, чтобы вы знали: мое желание инвестировать в "Raven Shadow Press" - искреннее. Оно основано на цифрах, на потенциале, который я вижу в вашем издательстве. Мои личные заблуждения не должны влиять на это решение. — Она выдержала паузу, словно ожидая удара. Но Уэнсдей оставалась неподвижной статуей. — Я готова подписать предварительное соглашение прямо сейчас, — Продолжила Алиса, ее голос набрал силу, вернувшись в русло деловой уверенности. — Без каких-либо условий. Без ужинов. Без ничего, кроме профессионального интереса. Я предлагаю вам те же условия, что обсуждались ранее. И я надеюсь, вы сможете принять мои извинения и рассматривать это исключительно как бизнес. — Энид наблюдала за ней, за этой удивительной метаморфозой от самоуверенной охотницы до униженной деловой женщины, пытающейся спасти сделку. Она чувствовала легкую, почти неуловимую дрожь в руке Уэнсдей, лежавшей на ее собственной. Это была не дрожь гнева. Это была дрожь хищника, уловившего новый, более интересный запах. Аддамс медленно кивнула, один раз, коротко и резко.       — Издательство ценит деловую хватку, — Произнесла она своим ровным, металлическим голосом. — И умение отделять личное от профессионального. — В ее интонации сквозила легкая, ядовитая насмешка, но формально слова были безупречны. Она отступила от двери, делая широкий, недвусмысленный жест рукой, приглашая Алису войти. — Входите. У нас как раз есть экземпляр договора на планшете. Мы можем просмотреть его сейчас. — Девушка выдохнула с таким облегчением, что казалось, из нее вышел весь воздух.       — Благодарю вас, — Прошептала она и переступила порог, на сей раз осторожно, почти на цыпочках. — Уэнсдей закрыла дверь и прошла вглубь номера к своему чемодану.       — Мне нужно на мгновение отлучиться, — Сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, но Энид поняла. — Привести себя в порядок. — Энид, покажите мисс Вон Галлен проект договора на втором экране. — И с этими словами она исчезла в спальне, оставив за собой ощущение напряженного, звенящего спокойствия. Синклер почувствовала, как воздух в номере снова переменился. Теперь он был наполнен не утренней негой и не грозовой напряженностью, а странной, неловкой профессиональностью. Она двинулась к столу, где лежал ее планшет, чувствуя на себе взгляд Алисы.       — Проходите, присаживайтесь, — Сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал нейтрально-дружелюбно, каким он бывал на деловых встречах. Она указала на стол у окна с видом на крыши Парижа. Алиса кивнула и заняла указанное место, положив свой безупречный кожаный портфель на стол. Она сидела с идеально прямой спиной, но ее пальцы нервно перебирали край папки. Энид загрузила документ и поставила планшет перед Алисой. — Вот последняя версия. Все основные пункты там есть.       — Прекрасно, — Механически ответила Алиса, уставившись на экран, но Энид видела, что она не читает. Ее внимание было рассеяно. Не в силах оставаться просто смотровой у нее за спиной, Энид отошла к небольшой кухонной стойке, где стоял их чайник.       — Чай? Кофе? — Предложила она из вежливости.       — Чай, пожалуйста. Если не затруднит. Зеленый, если есть. — Ответила девушка, не отрывая глаз от экрана. Голубоглазая нашла пакетик зеленого чая, залила его кипятком в высокую белую кружку и поставила перед Алисой. Затем налила себе чашку черного чая с бергамотом. Она облокотилась о стойку спиной, держа свой напиток в обеих руках, и наблюдала. Алиса наконец оторвалась от планшета, взяла кружку, сделала маленький глоток и поставила ее обратно. Ее взгляд, скользя по комнате, упал на Энид. А точнее, на ее ноги. На те самые дурацкие разноцветные полосатые носки, выглядывающие из-под огромного свитера. Она смотрела на них несколько секунд слишком долго, с каким-то странным, завороженным выражением, будто пыталась расшифровать их скрытый смысл. Энид почувствовала легкий укол раздражения, смешанного с иронией. Она опустила взгляд на свои носки, потом подняла его на Алису и мягко, почти доброжелательно подколола ее:       — Что-то не так, мисс Вон Галлен? Мои носки не соответствуют дресс-коду для потенциальных инвесторов? — Девушка вздрогнула и резко покраснела, будто ее поймали на воровстве. Она отвела взгляд, снова уставившись в договор.       — Нет! Вовсе нет. Простите. Они просто очень яркие. Запоминающиеся. — Она сглотнула. — Они вам удивительно идут. — Энид улыбнулась про себя. Победа была маленькой, но сладкой. Она сделала еще один глоток чая, позволяя неловкости повиснуть в воздухе. Именно в этот момент дверь в спальню открылась. И появилась Уэнсдей. Она не просто вышла. Она совершила выход. Это была не просто смена одежды; это была полная трансформация, смена химического состава воздуха в комнате. На ней был костюм. Идеальный, черный, с иголочки, вероятно, от кутюрье, о котором Энид слышала лишь в самых роскошных глянцевых журналах. Ткань была матовой, тяжелой, поглощающей свет. Пиджак был притален с нечеловеческой точностью, подчеркивая ее узкую талию и прямые плечи. Под ним - шелковая рубашка цвета черной крови, темно-бордовая, почти черная, но с алым подтоном, который вспыхивал при движении. Брюки были прямыми и длинными, скрывая каблуки ее черных лакированных туфель-лодочек, которые мерно стучали по паркету. Ее волосы были убраны в идеально гладкий низкий пучок, обнажая острые скулы и шею. Макияж был безупречным - ни единой лишней черты, только акцент на ее огромных, темных, бездонных глазах и нахально-алых губах. Она была воплощением холодной, нечеловеческой власти и изысканности. Она была богиней войны, явившейся на деловые переговоры. Алиса Вон Галлен замерла с полуподнятой кружкой чая. Ее рот был приоткрыт. Буквально. Ее собственный дорогой костюм цвета пыльной розы вдруг показался дешевым, кричащим и немодным рядом с этой монументальной, абсолютной чернотой. Она смотрела на Уэнсдей, и в ее голубых глазах читался не просто восторг, а настоящий, неподдельный шок. Шок от осознания, насколько она ошиблась в своих первоначальных оценках.       — Боже правый... — Выдохнула она, и это прозвучало непроизвольно, почти кощунственно в ее устах. — Вы выглядите... Вы выглядите потрясающе, мисс Аддамс. — Уэнсдей остановилась у стола, положила свою собственную, ультратонкую черную папку на столешницу и медленно повернула голову к Алисе. Ее взгляд был абсолютно пустым, лишенным всякой эмоции. Она приняла комплимент как нечто само собой разумеющееся, как факт, не требующий подтверждения.       — Приступим? — Единственное, что она сказала, ее голос звучал как скрежет ледяных глыб. С этого момента переговоры пошли строго по делу. Уэнсдей заняла место напротив Алисы, открыла свой планшет, и они погрузились в обсуждение цифр, процентов, сроков окупаемости, прав на интеллектуальную собственность. Энид, наблюдая со своей позиции у стойки, поражалась, как быстро Алиса переключилась и собралась, ее профессиональный мозг взял верх над смущением. Она была умна, быстра и дотошна. Уэнсдей парировала каждое ее замечание с холодной, безжалостной логикой, не уступая ни в чем, что могло бы навредить их издательству. Блондинка время от времени подходила к столу, чтобы долить себе чай или взять печенье из общей тарелки. И каждый раз, проходя мимо Уэнсдей, она наклонялась и оставляла быстрый, нежный поцелуй у нее на щеке, или на макушке, или на плече. Это были не демонстративные, не для чужих глаз поцелуи. Это были автоматические, инстинктивные прикосновения, необходимость которых ее тело ощущало физически - подтвердить связь, подзарядиться от ее энергии, напомнить себе и ей. После первого раза Уэнсдей не дернулась и не отреагировала вообще, продолжая цитировать пункт договора о дистрибуции. Но Энид увидела, как крошечная мышца на ее челюсти расслабилась. Во второй раз, когда губы девушки коснулись ее виска, брюнетка на секунду замолчала, подбирая нужное слово, и ее палец замер над экраном. В третий раз, когда Синклер, возвращаясь с печеньем, чмокнула ее в макушку, та повернула голову и поймала ее взгляд. Длилось это доли секунды. Ничего не было сказано. Но в этом взгляде было все: одобрение, обладание, благодарность, обещание. Это был взгляд, говоривший: "Я знаю. И я тоже". И затем она продолжила фразу, будто ничего не произошло. Алиса наблюдала за этими маленькими ритуалами украдкой. Сначала она отводила взгляд, будто смущаясь, но потом стала просто принимать это как часть фона, как еще один необъяснимый элемент феномена под названием Уэнсдей и Энид. Ее щеки больше не краснели; она лишь слегка кашляла и возвращалась к обсуждению. Через час основные положения были согласованы. Уэнсдей откинулась на спинку стула, сложив пальцы домиком. Ее черные глаза были прищурены.       — Что ж, мисс Вон Галлен. Кажется, мы достигли предварительного консенсуса. Наши юристы подготовят окончательную версию к понедельнику. — Алиса закрыла крышку своего планшета и выдохнула. Она выглядела измотанной, но удовлетворенной.       — Это более чем справедливо. Я с нетерпением жду сотрудничества. — Она посмотрела на Уэнсдей, потом на Энид, и на ее лице появилась тень той самой, первоначальной уверенности, но на сей раз лишенной всякого подтекста. — Вы создали нечто удивительное. Вместе. — Аддамс ничего не ответила. Она просто кивнула, принимая это как данность. Алиса собрала свои вещи, вежливо попрощалась и на сей раз ушла окончательно, оставив за собой тишину, наполненную гулом только что заключенной многомиллионной сделки. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как финальная точка. Энид отставила свою кружку и подошла к столу. Уэнсдей все еще сидела, глядя на панораму Парижа за окном, ее профиль был резким и прекрасным, как у горгойны.       — Ну что, — Протянула Энид, обходя стол и устраиваясь на его краю прямо перед ней. — Госпожа генеральный директор довольна? — Уэнсдей медленно повернула к ней голову. Ее темные глаза скользнули по лицу, по ее свитеру, по ее смешным носкам. И затем губы тронула та самая, редкая, настоящая улыбка. Та, что была предназначена только для Энид.       — Прибыль обещает быть значительной, — Произнесла она своим ровным тоном. — Но не это было самым интересной частью переговоров. — Энид наклонилась, их носы почти соприкоснулись.       — О да? А что же?       — Наблюдать, как ты дразнишь акулу бизнеса своими полосатыми носками, — Скомканно ответила Уэнсдей. — Это было восхитительно. — Энид рассмеялась и поймала ее губы в поцелуе. На сей раз медленном, сладком, полном обещания того, что весь оставшийся день принадлежит только им одним. Сделка была заключена. Осталось подписать документы. Париж был за окном. И они были женаты. Почти женаты. Абсолютно и очевидно. Поцелуй оборвался, оставив губы Энид влажными и слегка запыленными от помады Уэнсдей. Она отстранилась, но лишь на сантиметр, чтобы ее глаза могли наконец заново открыть для себя это зрелище. Она медленно, с преувеличенным восхищением, отвела взгляд от лица девушки вниз, по идеальной линии пиджака, к тонкой талии, подчеркнутой тканью, к безупречной складке на брюках.       — Боже мой, Уилла... — Шепнула она, голос звучал притворно-сдавленно, будто она вот-вот захлебнется. Она даже сглотнула, для драматического эффекта. — Ты... Ты выглядишь так, будто собираешься купить этот отель, чтобы выгнать из него всех постояльцев за недостаточную элегантность. — Ее пальцы, не решаясь помять безупречную ткань, замерли в сантиметре от пиджака, скользя по воздуху, очерчивая ее силуэт. Она облизнула губы, делая вид, что у нее пересохло во рту. — Я буквально слюной исхожу. Это вообще законно - быть настолько ослепительной в десять утра? — Затем ее взгляд снова встретился со взглядом жены, и в ее нежных глазах вспыхнули озорные искорки. Она хихикнула, низко, горлово, и наклонилась еще ближе, так что ее слова стали теплым шепотом прямо у самых губ Уэнсдей. — Ну что, — Начала она, подчеркивая каждое слово, — Показала той бедолаге, чья я жена? Обязательно оделась так... С иголочки? Идеально? Чтобы у нее последние сомнения испарились, а бизнес-план рухнул от осознания полного и безоговорочного поражения? — Уэнсдей не моргнула. Ее темные, как маслины, глаза были непроницаемы, но в их глубине таилась тень чистейшего, неразбавленного удовольствия. Она слегка наклонила голову, и алые губы изогнулись в едва уловимой, но безошибочно хищной улыбке.       — Твое предположение лестно, но ошибочно, — Ее голос был бархатным, низким ворчанием, предназначенным только для ушей Энид. — Эта одежда - необходимый доспех для битвы с капиталом. Демонстрация превосходства. Стандартная процедура. — Она сделала паузу, дав своим словам повиснуть в воздухе. — А вот что касается ее сомнений... Они испарились еще до моего выхода. — Энид приподняла бровь, приглашая продолжить. — Она пялилась не на твои носки, дорогая, — Продолжила Уэнсдей, и ее взгляд скользнул вниз, по телу девушки, быстрый, как удар кинжала. — Она не могла оторвать глаз от твоих ног. От того, как ты двигаешься в этом своем гигантском свитере. — Энид фальшиво ахнула, приложив руку к груди в изумлении.       — Неужели? — Воскликнула она, играя в полнейшее неведение. — На эти вот? — Тогда, недолго думая, с тем самым вызовом в глазах, который сводил Уэнсдей с ума с самого первого дня, Энид схватила подол своего огромного свитера и медленно, очень медленно, задирала его вверх. Полоска за полосой яркой пряжи скользила вверх, обнажая сначала живот, затем ребра, и наконец - нижний край простого черного белья, а под ним - соблазнительный изгиб бедер и начало стройных, сильных ног, которые так привлекли внимание Алисы. Она не опустила свитер, оставив его собранным на груди, обнажив всю середину тела. — На эти самые ноги? — Повторила она свой вопрос, уже шепотом, полным вызова и обещания. Уэнсдей наблюдала за этим представлением с невозмутимым лицом профессионального критика, оценивающего хорошо исполненный трюк. Но затем, совсем неожиданно, из ее груди вырвался звук. Тихий, низкий, почти неслышный смешок. Он был таким же редким и драгоценным, как солнечный луч в их семейной квартире. Он длился всего секунду, но для Энид он прозвучал громче оваций. Не опуская свитер, все еще демонстрируя свое тело, Синклер сделала шаг вперед. Она не просто села на колени. Она совершила это как ритуал. Она медленно, почти церемониально, раздвинула ее колени чуть шире своей рукой, нависла над ней на мгновение, поймав взгляд, полный торжествующей нежности, а затем опустилась. Теплота ее тела через тонкую ткань пиджака встретилась с прохладой тела Уэнсдей. Блондинка устроилась с комфортом, обвив руками шею, все еще держа одной рукой подол свитера так, что он собирался складками у нее на груди, а ее живот и нижнее белье оставались на виду. Она сидела на ней верхом, полностью контролируя ситуацию, будучи при этом ее пленницей.       — Не смейся над моими методами соблазнения, — Проурчала она, касаясь носом ее щек. — Аддамс не ответила сразу. Ее руки медленно поднялись. Одна обвила талию, ее пальцы легли на обнаженную кожу на спине, и холодок от них заставил Энид вздрогнуть. Другая рука скользнула вниз, с невероятной, почти научной точностью, и легла на обнаженное бедро, чуть выше колена. Ее прикосновение было твердым, властным, заявляющим о правах собственности. Ее большой палец начал медленно водить по коже маленькими, гипнотизирующими кругами.       — Я не смеюсь, — Наконец произнесла девушка, голос был густым, как темный шоколад. — Я провожу инвентаризацию. Оцениваю активы. И прихожу к выводу, что они беспрецедентны по своей ликвидности. — Энид рассмеялась, запрокинув голову, и наконец отпустила свитер. Ткань мягко упала, частично накрывая руки Уэнсдей, прижимая их к телу, создавая идеальную, уютную ловушку.       — Ликвидность? — Переспросила она, играючи покусывая свою нижнюю губу.       — Мгновенно конвертируются в мое безраздельное внимание, — Без тени улыбки парировала Уэнсдей, ее пальцы на спине слегка впились в кожу, притягивая еще ближе, стирая последние миллиметры между ними. И Энид улыбнулась. Это была не просто улыбка. Это было сияние. Теплое, победоносное, беззастенчиво счастливое сияние, которое озарило всю комнату, сделав парижское утро за окном всего лишь бледным фоном для их личного солнца. Она прижалась лбом ко лбу напротив, закрыла глаза и просто дышала с ней в одном ритме, полностью и абсолютно зная, что это - ее место. Ее жена. Ее победа. Ее совершенный, идеальный, черный как смоль костюм и бесконечная любовь. Теплота, исходившая от тела сквозь тонкую ткань пиджака, и властное прикосновение ее рук на обнаженной коже бедра и спины заставили Энид забыть обо всем на свете. Она утонула в темных глазах жены, в этом редком, почти незаметном для посторонних смягчении ее черт, которое было даровано только ей. Она уже собиралась закрыть и без того ничтожное расстояние между их губами, как вдруг настойчивый, мелодичный перезвон нарушил магию момента. Синклер вздохнула, не отрывая взгляда от Уэнсдей. Она знала этот рингтон.       — О, малыш, это твой менеджер по чрезвычайным ситуациям и супергерой, — Хихикая прошептала она, не двигаясь с места, чувствуя под ладонями шелковистую текстуру ее волос у самого пучка. Аддамс лишь подняла бровь, ее выражение ясно говорило: "И что ты собираешься с этим делать?" Ответом Энид была ее ослепительная, хитрая ухмылка. Не слезая с колен Уэнсдей, все так же сидя на ней верхом, она одной рукой вытащила телефон. Большой палец скользнул по экрану, принимая вызов, и она тут же включила громкую связь.       — Мара, солнышко! — Голос Энид прозвучал нарочито бодро и сладко, контрастируя с тем, как ее бедра все еще плотно сидели на бедрах девушки. Из динамика послышался слегка взволнованный, сбивчивый голос.       — Энид! Боже. Я только что освободилась... Я пыталась дозвониться! Она... Алиса... Она просто появилась у вас? Я даже слова не успела сказать, как связь прервалась. Я так прошу прощения, я должна была предупредить, я... — Синклер слушала, и на ее лице расцвела теплая, успокаивающая улыбка. Она покачала головой, словно умиляясь панике подруги. Свободной рукой она потянулась к лицу Уэнсдей и нежнейшими, почти воздушными движениями принялась тискать ее щеки. Подушечки пальцев мягко вдавливались в бледную кожу, растягивая в подобии немой гримасы.       — Эй, эй, спокойно. Все в порядке. Абсолютно! — Ее голос был бархатным и умиротворяющим, как теплое молоко с медом. — Да, она была. Нежданно-негаданно. Но знаешь, что? Все обошлось. Более чем.       — Как... Обошлось? — Голос девушки на том конце провода звучал настороженно, будто она ожидала услышать о криминальной хронике. — Она же... Я же говорила, какая она настырная. Уэнсдей там? Она... Жива? — Блондинка рассмеялась, грудь вибрировала от смеха, и она чувствовала, как под ней слегка вздымаются ребра жены.       — Жива-жива, не волнуйся. И даже в прекрасном настроении, как ни странно. Мы все выяснили. Более того, мы даже нашли общий язык. Поработали немного.       — Общий язык? С ней? С Уэнс? — Изумление в голосе Мары было неподдельным. — Вы что, подписали ей смертный приговор с отсрочкой исполнения?       — Нет, глупышка, — Снова засмеялась Энид, увлеченно мня щеки жены, от которых теперь легким румянцем проступали следы пальцев. — Мы подписали кое-что получше. Предварительное соглашение по "Теневой библиотеке". На наших условиях. Без всяких ужинов. Она оказалась... Адекватной. Профессионалом. Осознала свои ошибки. — Наступила пауза. Энид почти физически представила, как Мара на том конце провода замерла с широко открытыми глазами, переваривая эту информацию.       — Ты серьезно? Без шуток? Она согласилась? И Уэнсдей... Она довольна?       — Более чем довольна, — С гордостью в голосе подтвердила Энид. — Сказала, что прибыль обещает быть значительной. И наблюдала за процессом с большим... Интересом. — Она бросила взгляд на брюнетку, и их глаза встретились. В темных, как безлунная ночь, глазах Аддамс читалось молчаливое одобрение, смешанное с тенью насмешки.       — Да я... Я просто в шоке, — Наконец выдавила из себя Мара. — В приятном, конечно! Это же отличные новости! Я думала, все пропало, что я все испортила своим звонком...       — Ничего ты не испортила, дурочка, — Ласково перебила ее Синклер. — Все сложилось как нельзя лучше. Как всегда, впрочем. — Пальцы перестали тискать щеки и переместились к идеально гладкому пучку. Она медленно, почти невесомо, накрутила на палец прядь иссиня-черных волос, выбившуюся у виска. Шелковистость и прохлада пряди заставили кожу покрыться мурашками. Именно в этот момент Мара, чье настроение явно пошло на поправку, не удержалась от колкости. Голос из динамика приобрел знакомый игривый, подкалывающий оттенок.       — Ну что, Уэнс, я не слышу тебя, молчишь, как партизан на допросе. Поздравляю с победой над коварным инвестором! И признайся, хоть немного поревновала? Хоть капельку? Я же слышала, как ты там фыркала в трубку! — Блондинка хихикнула, ожидая ледяного, саркастичного ответа или полного игнорирования. Но Уэнсдей поступила иначе. Ее взгляд, все это время неподвижно устремленный на девушку, сузился. На губах появилась та самая, едва заметная, хищная улыбочка. И затем, не меняя позы, не отводя взгляда, она медленно приоткрыла рот. Энид, все еще игравшая с волосами, не сразу поняла намерение. Ее пальцы, только что накручивавшие прядь, по инерции совершили еще одно легкое движение - и подушечка указательного пальца коснулась нижней губы Уэнсдей. Она была прохладной и невероятно мягкой. И тогда Аддамс совершила то, от чего у Энид мгновенно перехватило дыхание. Она нежно, почти невесомо, обхватила ее палец губами. Нежно сомкнула их вокруг него. И затем начала медленно, с невероятной, гипнотической нежностью, посасывать кончик. Ее черные океаны были прикованы к широко распахнутым голубым глазам Энид, и в них читалась смесь бесконечной нежности, вызова и абсолютного владения ситуацией. Реакция была мгновенной и физиологической. Весь организм будто застыл на секунду, а затем взорвался волной огненного тока. Глаза закатились под веки, низкий, сдавленный стон вырвался из горла, звучащий так громко в внезапно наступившей тишине.       — М-м-мф... — Все ее тело дрогнуло, бедра непроизвольно дернулись на коленях брюнетки, и она инстинктивно вцепилась свободной рукой в плечо, чтобы не потерять равновесие. Щеки залил густой, пунцовый румянец. Она абсолютно потеряла дар речи. Телефон в руке вдруг показался невероятно тяжелым и ненужным. Из динамика донесся недоуменный голос Мары:       — Эни? Ты что это там? У тебя все в порядке? Ты как будто... Охнула? — Но Энид не могла ответить. Она могла только смотреть, как палец исчезает между тех самых пухлых, алых губ, которые только что изрекали ледяные деловые термины. Она чувствовала легкое, влажное тепло рта, мягкое давление губ, едва уловимые движения языка, ласкающего кончик пальца. Это было невыносимо интимно, шокирующе эротично и совершенно неожиданно. Ее разум затуманился, тело мгновенно отозвалось на этот немой, но красноречивый призыв. Уэнсдей, видя ее реакцию, лишь приподняла бровь в немом вопросе: "Ну?" и продолжила свое медленное, методичное высасывание всех мыслей и способности к связной речи из своей жены. Ее взгляд скользнул на телефон, и в нем промелькнуло торжество. Энид, наконец, с трудом заставила себя вернуться в реальность. Она судорожно сглотнула, пытаясь найти голос, который звучал хрипло и предательски слабо.       — Э-это... Это просто... Споткнулась, — Выдавила она, чувствуя, как горит лицо. — Все... Все в порядке, Мара. Слушай, я... Я тебе перезвоню чуть позже, ладно? Нам тут... Нужно кое-что обсудить. По работе. — Голос Мары на другом конце звучал растерянно, но уже с подозрительными нотками.       — Споткнулась? Ладно, хорошо. Я тогда... Подожду. Целую! — Синклер даже не попрощалась нормально. Ее палец дрогнул, едва попадая по иконке сброса вызова. Телефон с глухим стуком упал на мягкий ковер рядом с креслом. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Энид и едва слышным, влажным звуком, который издавали губы Уэнсдей вокруг ее пальца. Синклер не могла оторвать от нее взгляда. Ее грудь тяжело вздымалась, а между ног пульсировало теплое, тягучее желание.       — Уилла... Ты же знаешь... Мне тяжело сдерживаться. — Прохрипела она, и это было скорее констатацией, чем упреком. Только тогда Уэнсдей медленно, с преувеличенной нежностью, отпустила палец. Губы разомкнулись с тихим, влажным звуком. На языке осталась капелька слюны, блеснувшая на свету. Она провела кончиком языка по своей верхней губе, не сводя с блондинки своего темного, торжествующего взгляда.       — Sì, amore mio? — Ее голос прозвучал низко, невинно и притворно-заботливо. — Ты хотела что-то обсудить? — Энид могла только покачать головой, все еще не в силах вымолвить ни слова. Месяцы воздержания давали о себе знать. Она прижала свою влажную ладонь к щеке, чувствуя, как та холодеет от прикосновения. Аддамс наклонилась вперед, пока ее лоб не уперся в грудь голубоглазой, в теплый свитер с оленями. Из груди вырвался тихий, низкий смешок. Он был счастливым, теплым и абсолютно победным.       — Мне показалось, — Прошептала она прямо в шерсть свитера, — Или твои переговоры с Марой требуют немедленного... Углубленного обсуждения? — Энид, наконец, нашла в себе силы обнять девушку, вцепившись пальцами в безупречный пиджак. Она прижалась губами к идеальному пучку, к вискам, к шее, заливая лицо горячими, прерывистыми поцелуями.       — Заткнись, — Беззлобно прошептала она в кожу. — Просто... Заткнись и целуй меня. — И Уэнсдей, конечно же, послушалась. Но прежде чем губы нашли губы Энид, она прошептала еще одно, последнее предложение, которое заставило сердце блондинки екнуть и ускорить бег.       — Как прикажешь, моя жена.

***

Тишина в номере была густой и сладкой, наполненной лишь их дыханием и далеким, приглушенным гулом парижской улицы. Энид уткнулась носом в шею Уэнсдей, впитывая ее запах - чернил, миндального мыла и мяты. Она могла оставаться так вечно, чувствуя под ладонями прохладную ткань пиджака и твердые мышцы спины под ней.       — Знаешь, — Голос Уэнсдей прозвучал приглушенно, так как ее лицо было по-прежнему прижато к груди в свитере. — Это напомнило мне кое-что.       — Ммм? — Лениво промурлыкала Энид, проводя пальцами по ее затылку. — Что именно? Твой безграничный талант доводить меня до предобморочного состояния одним лишь прикосновением губ?       — Отчасти, — Уэнсдей медленно выпрямилась, ее темные глаза встретились с голубыми. В них играла та самая, редкая, загадочная искорка. — Это напомнило мне про здание. — Синклер на мгновение замерла, ее пальцы застыли в черных волнах.       — Здание? Какое здание? — Брюнетка наблюдала за ее смятением с легкой, едва уловимой ухмылкой. Она провела прохладными пальцами по ее щеке.       — То самое. Которое ты подарила мне. В день, когда я сделала тебе предложение. Первый раз. Помнишь? — Память ударила по Энид яркой, жаркой вспышкой. Букет цветов, кольцо, переписанная половина "Raven Shadow Press"... Слезы радости...       — О, — Выдохнула она, и глаза ее наполнились теплотой и нежностью. — Это здание. Да, конечно, я помню.       — Именно, — Уэнсдей мягко перебила ее, большой палец провел по нижней губе. — И сейчас пришло время для его официального открытия. Все работы завершены. Осталось сделать дизайн и перерезать символическую черную ленточку. И для этого, — Она сделала драматическую паузу, — Нам нужно вернуться в Нью-Йорк. Вернее, мне. На несколько дней. — Слова повисли в воздухе, тяжелые и неожиданные. Энид замерла, а потом ее лицо исказилось в чистейшей, неподдельной гримасе обиды.       — Что? В Нью-Йорк? Одной? Нет. Нет-нет-нет. Уэнсдей Аддамс, нет!       — Энид, — Голос брюнетки звучал терпеливо, но в нем уже чувствовалась стальная основа. — Это деловая необходимость. Дизайн... Церемония открытия, подписание документов...       — Я поеду с тобой! — Тут же заявила Энид, ее пальцы вцепились в пиджак еще крепче. — Мы возьмем вечерний рейс!       — Ты не можешь поехать, — Уэнсдей сказала это мягко, но неоспоримо. — В четверг у тебя встреча с Алисой Вон Галлен. Той самой инвесторшей. Она лично приедет, чтобы окончательно уточнить все детали сотрудничества. И все подписать. — Синклер ахнула, вспомнив об этом. Черт. Да. Алиса. Железная леди, которая буквально сегодня прервала их романтический день. Мысль о том, что Уэнсдей уедет, пусть даже на несколько дней, заставляла ее сердце сжиматься в комок ледяного ужаса. Ее нижняя губа предательски задрожала.       — Но... Но я не хочу тебя отпускать, — Ее голос стал тихим, хныкающим. Она прижалась лбом к ее плечу. — Париж без тебя будет серым и пустым. Я не могу. — Уэнсдей молча обняла девушку, пальцы принялись медленно водить по спине.       — Это всего лишь несколько дней, моя иррациональная половинка, — Наконец проговорила она. — Два или четыре дня. Пять, если погода задержит вылет обратно. Я проверю все системы и вернусь. — Она отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я всегда возвращаюсь к тебе. Ты это знаешь.       — Знаю, но... — Энид всхлипнула, и на ее ресницах выступили настоящие, блестящие слезинки. — Это так долго. Я буду скучать так, что у меня заболят кости.       — Твои кости и так всегда болят от твоей чрезмерной эмоциональности, — Парировала Уэнсдей беззлобно, ее губы коснулись ее влажных ресниц. — Смотри. Ты останешься здесь, покоришь мисс Вон Галлен, подпишешь контракт. А я... — Ее глаза блеснули, — Я подготовлю тебе сюрприз. В том самом здании. Такой, что твои белые кудри встанут дыбом. — Энид хмыкнула сквозь слезы, но уже слабее.       — Обещаешь, что вернешься? — Прошептала она, вглядываясь в ее черные, как бездна, глаза.       — Я обещаю, — Тихо ответила Уэнсдей. — Я обещаю, что вернусь к тебе. — Синклер сглотнула. Она чувствовала, как ее сопротивление тает. Девушка кивнула, совсем чуть-чуть, и прижалась к ней еще сильнее.       — Ладно, — Выдохнула она, и это звучало как капитуляция. — Но только потому, что ты обещала сюрприз. И потому что я люблю тебя. — Уэнсдей издала тот самый, тихий, низкий смешок, который был предназначен только для жены.       — Это я ценю. — Она отстранилась, ее руки скользнули вниз, снова легли на ее бедра. — А теперь перестань хныкать. У тебя размазалась тушь. Ты выглядишь как трагическая панда, проигравшая в покер. — Девушка фыркнула сквозь слезы и шлепнула ее по плечу.       — Это все ты виновата со своими внезапными отъездами! И не смей там, в Нью-Йорке, заглядываться на каких-нибудь высокомерных брюнеток из высшего общества! — Аддамс подняла бровь, ее губы изогнулись в хищной улыбке.       — Единственная высокомерная особа, которая интересует меня, сидит сейчас у меня на коленях в дурацком свитере и с размазанной тушью. — Энид наконец рассмеялась, ее смех прозвучал немного влажно, но уже счастливо. Она обняла ее за шею и притянула к себе, целуя со всей страстью, на которую была способна.       — Возвращайся ко мне, — Прошептала она, отрываясь от ее губ. — Возвращайся ко мне скорее, моя маленькая, дикая, невозможная жена.       — Sempre. — Просто сказала брюнетка, и в этом одном слове был целый мир.

***

Самолет "Air France" приземлился в аэропорту имени Шарля де Голля с тихим шипением тормозов и оглушительным ревом реверса, который, казалось, встряхнул саму душу. Для Уэнсдей Аддамс этот звук был симфонией возвращения. Не домой - дом был там, где была Энид, - но к месту, где завязывались узлы их общей судьбы. Нью-Йорк встретил ее не парижской мягкостью, а острым, как лезвие бритвы, ветром конца февраля. Воздух был холодным, сухим и звонким, пахнущим выхлопными газами, далеким океаном и обещанием скорой весны, еще спрятанной глубоко под землей. Небо было темным, без солнца, но и без туч, словно гигантский матовый купол, нависший над каменными джунглями. Уэнсдей, закутанная в длинное черное пальто из кашемира, с шеей, обернутой темно-бордовым шарфом, который ей связала Энид (с небольшими помарками, но с безграничной любовью), молча прошла паспортный контроль, забрала свой единственный, черный как ночь, чемодан и вышла на улицу. Холод обжег ей щеки, и она на секунду зажмурилась, вдыхая этот знакомый, резкий воздух. Ее такси ждало. Черное, как и все, что она предпочитала. Она скользнула на сиденье, сказала водителю адрес и лишь тогда позволила себе расслабиться, прислонившись к прохладному стеклу. Мысли ее, обычно острые и ясные, как скальпель, сейчас кружились вокруг одного образа. Энид. Всегда Энид. Она смотрела на проплывающие за окном знакомые кварталы, но видела не их, а подарок. Тот самый, что готовила ей все эти месяцы, втайне, по ночам, после изнурительных рабочих дней, когда Энид уже засыпала, уткнувшись носом в ее плечо. Она назвала его "Lune Blanche Press" - "Издательство Белой Луны". Это было второе здание в их растущей империи "Raven Shadow Press". Но это было не просто расширение. Это был храм. Храм ее белой, лунной, неистовой и такой хрупкой Энид. Место, где будут печатать не просто книги, а свет. Яркую, дерзкую, эксцентричную литературу, которую обожала ее жена. Место для авторов, которых считали слишком странными, слишком громкими, слишком эмоциональными для мейнстрима. Место для хаоса. Ее хаоса. Уэнсдей мысленно представила себе табличку на темном, отполированном до зеркального блеска граните у входа. "Lune Blanche Press". И ниже, чуть меньшим шрифтом: "Основано Уэнсдей Аддамс. Вдохновлено Энид Синклер". Она знала, какая реакция последует. Сначала недоумение. Потом осознание. Потом - взрыв. Слезы. Смех. Возможно, несколько прыжков на месте, от которых затрясется пол. И обязательно - объятия, такие крепкие, что будет казаться, будто ребра вот-вот треснут. И бесконечные вопросы: "Правда? Это правда? Ты назвала его в честь меня?" И ее тихий, сдержанный ответ: "Конечно. Все лучшее - тебе". Она почти физически чувствовала эту радость, как теплое, пульсирующее сияние где-то в груди. Это чувство было настолько ярким, что она на мгновение забыла о пронизывающем ветре за стеклом и о том, что ее жена сейчас за тысячи километров от нее. И словно уловив ее мысли, телефон в кармане мягко и настойчиво завибрировал. Не один раз. А пять. Подряд. Короткие, настойчивые сообщения, кричащие о своем присутствии. Уэнсдей вытащила его. На экране горело имя "Мой Хаос". Уголки ее губ непроизвольно дрогнули. Она открыла первое сообщение.

Мой Хаос: — Самолет уже приземлился? Я проверяю трекер каждые пять минут. В аэропорту полно людей? Не дыши на них сильно, а то заразишься своим мрачным настроением и все захотят умереть. Скучаю. Уже. Как сумасшедшая.

Уэнсдей прочитала, представила себе Энид, сидящую в их парижском номере, обнявшую колени, с телефоном в руках, и ее сердце сжалось. Она ответила коротко и фактологично, как всегда:

Моя Уилла: — Приземлился. Толпа стандартная. Мое настроение стерильно. Скучаю адекватно.

Второе сообщение было длиннее.

Мой Хаос: — Я только что пила кофе и смотрела на твой стул. Он такой пустой и грустный. Как будто ты забрала с собой всю его душу. Я, кажется, понимаю его чувства. Я люблю тебя. Так сильно, что аж неприлично. Надеюсь, ты не забыла, как пахнут мои волосы? Напоминаю: дождь и апельсиновые корки. Приезжай скорее и понюхай.

Текст был таким энидовским, таким эмоциональным и сладким, что Уэнсдей почувствовала легкий привкус железа на языке - она прикусила щеку изнутри, чтобы не улыбнуться слишком широко. Она подняла палец, чтобы ответить что-то столь же сухое, но остановилась. И вместо этого написала:

Моя Уилла: — Стул - неодушевленный предмет. Твои сравнения ужасны. Запах твоих волос - единственный приемлемый аромат в этом мире. Я помню его с точностью до молекулы.

Третье сообщение было голосовым. Уэнсдей поднесла телефон к уху. Голос Энид звучал приглушенно, сонно и бесконечно грустно. — Проснулась. Рука потянулась к твоей стороне кровати. Она холодная и пустая. Как мое бедное сиротское сердечко. Вернись и согрей меня. Мне грустно. Уэнсдей закрыла глаза. Она ясно видела эту картину: смятую простыню на своей стороне кровати и свою жену, растрепанную и хмурую, с утренними слезами на ресницах. Она набрала сообщение, тщательно подбирая слова, что было для нее редким явлением.

Моя Уилла: — Нагревательные элементы в кровати функционируют исправно. Грусть - нерациональная трата энергии. Я вернусь и восстановлю температурный баланс лично.

Четвертое сообщение заставило ее дыхание на мгновение прерваться. Оно не содержало текста. Это было селфи. Очень крупное, размытое, сделанное, казалось, в темноте, но освещенное экраном телефона. На нем была видна только кожа. Мягкая, золотистая кожа шеи Энид и начало ключицы. И губы. Ее губы, приоткрытые, влажные, в неустановленном кадре. Снимок был настолько интимным, настолько прямым, что казалось, будто она чувствует исходящее от него тепло. Под фото была всего одна строчка: — А это место тоже скучает по твоим губам... Кровь ударила Уэнсдей в виски с такой силой, что она на секунду потеряла фокус. Пальцы сами собой сжали телефон так, что стекло затрещало под давлением. Весь холод Нью-Йорка испарился, замененный внезапной, яростной волной жара. Она представила себе этот запах кожи, этот вкус, ту мелкую дрожь, которая пробегала по телу Энид, когда ее губы касались этого места. Она медленно выдохнула, пытаясь вернуть контроль над своим обычно железным самообладанием. Оно трещало по швам. Она ответила, и ее пальцы двигались быстрее, чем обычно, почти порывисто.

Моя Уилла: — Твое сообщение достигло цели. Эффект - дестабилизирующий. Ты возбуждаешь меня даже на расстоянии. Это нерационально и крайне эффективно.

Ответ пришел почти мгновенно. Энид, должно быть, ждала, уставившись в экран.

Мой Хаос: — Ох, у меня просто мурашки побежали! Моя мрачная готическая жена возбудилась в такси посреди Нью-Йорка? Представляю картину: ты сидишь вся такая невозмутимая, а под этим пальто у тебя настоящая буря! Я торжествую! Я королева соблазна. ;)

Уэнсдей прочитала это и не смогла сдержать короткий, низкий хмык. Звук был настолько непривычным, что водитель такси на мгновение встревоженно взглянул на нее в зеркало заднего вида. Она покачала головой, представляя себе ликующий танец Энид по парижской квартире. Ее королева. Ее безумие. Она не стала отвечать на последнюю реплику. Слишком легко было вовлечься в этот флирт, который сейчас был непозволительной роскошью. Вместо этого она отправила короткое:

Моя Уилла: — Прибываю на место. Обсудим твое торжество позже. Детально.

И прежде чем на экране могли появиться новые волны возбужденного сообщения, она перевела телефон в беззвучный режим и сунула его в глубокий карман пальто. Машина тем временем свернула с широкого проспекта на более узкую улочку. Они были уже в Бруклине, в том самом районе, где старые промышленные здания встречались с новыми, стильными лофтами. Сердце Уэнсдей забилось чуть чаще. Нетерпение, холодное и острое, как лед, зашевелилось у нее внутри. Она выглянула в окно. Погода здесь, среди высоких кирпичных зданий, казалась еще суровее. Ветер гулял по узкому каньону улицы, поднимая с тротуара жалкие остатки вчерашнего снега и кружа их в призрачном, тоскливом танце. Оголенные ветки деревьев, вцепившихся в асфальт своими корнями, скрипели и стучали друг о друга, как кости. Воздух был наполнен запахом старого кирпича, влажного металла и далекого дыма из чьих-то труб. В нескольких витринах на первом этаже уже горел теплый электрический свет, желтый и приглашающий, контрастируя с холодной синевой февральского дня. Где-то далеко завыла сирена, и звук растекался по улицам, теряясь среди высоток. Такси наконец замерло у тротуара. Водитель объявил сумму. Уэнсдей расплатилась без слов, вышла из машины и осталась стоять на тротуаре, подняв воротник пальто против ветра. Перед ней возвышалось здание. То самое. Подарок Энид. Но теперь - подарок для Энид. Оно было старым, промышленным, четырехэтажным, сложенным из темно-красного, почти бурого кирпича, почерневшего от времени и непогоды. Огромные арочные окна, некогда предназначенные для того, чтобы впускать свет в цеха, теперь были глухими, заколоченными серой фанерой. Но ненадолго. Чугунные элементы декора, когда-то величественные, теперь покрылись рыжими подтеками ржавчины, словно здание плакало кровавыми слезами. Над массивными двустворчатыми дверьми из темного дуба еще висела старая, полуоторванная вывеска какого-то забытого производства, но Уэнсдей уже знала, что скоро ее место займет лаконичная, подсвеченная неоном надпись: "Lune Blanche Press". Она смотрела на него, и ее холодный, аналитический ум рисовал картину будущего. Она видела, как рабочие снимут эти уродливые щиты с окон, и внутрь хлынет свет. Она видела, как пространство бывшего цеха заполнится современным типографским оборудованием, которое будет мирно соседствовать с открытыми кирпичными стенами и чугунными балками. Она видела длинные дубовые столы для редакторов, уставленные компьютерами и горами рукописей. Она видела уютный уголок с диванами и торшерами, где авторы могли бы пить кофе и обсуждать свои проекты. И она видела кабинет на верхнем этаже, с панорамным окном, из которого будет виден весь их район. Их кабинет. Где Энид будет сидеть, закинув ноги на стол, в своих дурацких носках, и читать вслух самые безумные рукописи, а она, Уэнсдей, будет слушать, откинувшись на своем кожаном кресле, и тайно любоваться тем, как свет играет в ее белых волосах. Она подошла к дверям, достала из кармана тяжелый ключ - не современную карточку, а именно старомодный, массивный ключ, который пришлось изготавливать на заказ и вставила его в замок. Скрип железа был громким в тишине улицы. Она нажала на ручку, и дверь с глухим стуком подалась внутрь. Внутри пахло пылью, старым деревом, холодным камнем и... Будущим. Воздух был неподвижным и мерзлым, но Уэнсдей не чувствовала холода. Она сделала шаг внутрь, каблуки гулко зазвучали по бетонному полу. Пространство было огромным, пустым и темным, лишь слабый свет из открытой двери выхватывал из мрака очертания колонн и высокий, уходящий в темноту потолок. Она закрыла дверь с той же торжественностью, с какой открыла. Звук замка, щелкающего изнутри, прозвучал как финальный аккорд. Теперь она была одна. Одна со своим подарком. Со своей мечтой. Со своей любовью к той, что сейчас скучала по ней за тысячи километров. Она достала телефон. На экране, ярко светившемся в полумраке, горело уведомление о новом сообщении от "Мой Хаос". Она не стала его читать. Вместо этого она подняла камеру и сделала снимок. Темнота, скелет здания, одинокий луч света из оконца под потолком. Она отправила фото без единой подписи. Ответ пришел почти мгновенно.

Мой Хаос: — О боги... Уилла... Это ОНО?

Уэнсдей улыбнулась той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую никто, кроме Энид, никогда не видел. Ее пальцы скользнули по холодному экрану.

Моя Уилла: — Да. Начинается самое интересное. Скучай обо мне терпеливо.

Она положила телефон обратно в карман и, засунув руки в карманы пальто, пошла вглубь пустоты, чтобы начать осмотр. Ее шаги отдавались эхом в тишине, обещая скорое возвращение, обещая будущее, обещая дом. Не здесь. А там, где была ее жена. Но сначала здесь должен был появиться еще один дом. Для нее.

***

Парижский вечер опустился за окнами их номера в отеле, но внутри, в теплом круге света от торшера, царило свое, особенное настроение. Одиночества и тихой, сладковато-горькой грусти. Энид сидела, поджав ноги, в огромном кресле у окна. На коленях у нее лежал комок мягкой пряжи нежного лавандового цвета и две чулочные спицы. Она вязала. Это было ее новое увлечение - что-то создавать своими руками, что-то теплое и осязаемое, пока ее самая осязаемая часть мира была за тысячи километров от нее. На столе рядом стояла чашка чая с бергамотом, уже остывшая и нетронутая. Она забывала его пить, потому что одна ее рука была вечно занята телефоном. Яркий экран был единственным окном в ее настоящий мир, который сейчас находился в Нью-Йорке. Она только что отправила очередное сообщение. Какое-то уже пятое за час. Небольшое. Глупое. Просто картинка смешного котика в носках, похожих на ее, с подписью: "Скучает по тебе всей ворсовой душой". Она отложила телефон, взяла спицы, и сделала несколько петель. Взгляд снова уперся в молчащий экран. Он не молчал долго. Всего три минуты. Но для нее это была вечность. Девушку потянулась за чашкой, сделала глоток холодного чая и скривилась. Встала, чтобы подогреть воду в электрическом чайничке, и ее взгляд упал на вторую чашку, стоявшую на подносе. Чистую, немую. Чашку Уэнсдей. Она сжала пальцы вокруг своей кружки сильнее. Вернувшись в кресло, она взяла телефон и начала листать их переписку. Перечитывала ее собственные сообщения, такие эмоциональные, такие многословные, и ее - лаконичные, сухие, но от этого еще более ценные ответы. Она улыбнулась, увидев свое голосовое сообщение, отправленное утром, где она, полусонная, бормотала что-то о холодной стороне кровати. И ответ Уэнсдей: "Нагревательные элементы в кровати функционируют исправно. Грусть - нерациональная трата энергии. Я вернусь и восстановлю температурный баланс лично". Энид засмеялась тихо, про себя. Ее имущества. Да, она была ее имуществом. И была этим бесконечно счастлива. Она снова взялась за вязание, погрузившись в монотонный, успокаивающий ритм. Включила какой-то старый голливудский мюзикл - яркий, шумный, полный красок и легкомысленной радости. Именно то, что Уэнсдей терпеть не могла. Она смотрела на экран телевизора, но не видела его. Она видела лицо жены, ее пухлые губы, ее темные, как две бездонные лужицы, глаза. Она скучала по ее прохладным прикосновениям, по ее голосу, низкому и бархатному, по тому, как та читала вслух отрывки из мрачных готических романов, пока Энид засыпала у нее на плече. Она уже собиралась отправить очередное сообщение, что-то вроде "Как там твой Нью-Йорк? Такой же скучный, как и без тебя Париж?" - когда телефон наконец завибрировал в ее руке. Одно короткое, но долгожданное оповещение. Она чуть не выронила спицы, торопливо открывая мессенджер. Это было фото. Темное, немного размытое, сделанное, казалось, в полной темноте с плохой вспышкой. Но Энид узнала его мгновенно. Скелет здания. Высокие потолки, грубые кирпичные стены, бетонный пол. Луч света, падающий откуда-то сверху и выхватывающий из мрака очертания будущего величия. Их будущего. Она не сдержалась. Резкий, громкий, совершенно детский визг вырвался из ее груди и оглушительно прозвучал в тишине номера. Она швырнула вязание на кресло, вскочила и, не в силах справиться с переполнявшими ее эмоциями, плюхнулась лицом вниз на огромную кровать. Она била пятками по одеялу, барабанила кулаками по матрасу, извивалась и ерзала, как уж на сковородке, зарывшись лицом в подушку, которая все еще пахла шампунем Уэнсдей - углем и мятой. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Она перевернулась на спину, растрепанная, румяная, с сияющими глазами, и схватила телефон.

Мой Хаос: — О БОЖЕ! УИЛЛА! ЭТО ОНО? ПРАВДА? ВЫГЛЯДИТ ТАК... ТАК... ГОТИЧЕСКИ ИДЕАЛЬНО! КАК ТВОЙ НОВЫЙ КОСТЮМ! Я ТАК РАДА ЗА ТЕБЯ! Я УМИРАЮ!

Она отправила сообщение и сразу же начала записывать голосовое, почти задыхаясь от волнения.

Мой Хаос (голосовое): — Представляю, как ты там стоишь посреди этой грандиозной пустоты, вся такая важная и прекрасная, как королева, осматривающая свои новые владения! Я так хочу быть там с тобой! Хочу бегать по этому бетону и кричать, чтобы все комнаты наполнились моим восторгом!

Она отправила и это, затем сделала селфи. Растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, глаза, сияющие от восторга, и на заднем плане - их парижская кровать. Она подписала фото: "Твой любимый котенок скучает по своей королеве". Весь остаток вечера прошел в этом ритме - прилив восторга от полученного фото сменился новой волной тоски. Она пыталась заниматься делами. Перечитала контракт с Алисой Вон Галлен на завтра. Ответила на несколько рабочих писем. Но ее пальцы то и дело сами тянулись к телефону, чтобы отправить Уэнсдей очередную порцию своего виртуального присутствия. Она прислала фото своей ноги в полосатом носке на фоне окна с видом на Эйфелеву башню:

Мой Хаос: — Говорят, отсюда лучший вид. Врут. Лучший вид - это ты за своим столом, когда хмуришься над отчетом.

Отправила голосовое сообщение, на котором напевала какую-то глупую песенку собственного сочинения про "мою брюнетку в Нью-Йорке". Сфотографировала свои ресницы:

Мой Хаос: — Вот. Они тоже скучают. Говорят, без твоих поцелуев - скоро выпадут.

И каждый раз приходил ответ. Короткий. Сдержанный. Но именно такой, какой ей был нужен.

Моя Уилла: — Вид действительно посредственный. Мой стол в данный момент более функционален.

Моя Уилла: — Твое пение может спровоцировать обрушение здания. Прекрати.

Моя Уилла: — Если твои ресницы выпадут, я соберу их и сделаю из них амулет. Перестань драматизировать.

Она хихикала, читая это, закутываясь в плед, который пах ею. Она была одна в огромном Париже. Но в своем сердце она не была одинока ни на секунду. Оно было переполнено любовью к той, что была далеко, и ожиданием ее возвращения. На следующий день грусть никуда не делась, но ее немного оттеснила деловая необходимость. После обеда, ровно в назначенное время, в номере раздался четкий, вежливый стук в дверь. Энид, уже была одета в элегантные брюки и блузку. "Уилла оценила бы", с тоской подумала она, открывая дверь. На пороге стояла Алиса Вон Галлен. Та самая. Все так же безупречная в своем костюме цвета увядшей розы, с ослепительной, но на сей раз строго деловой улыбкой. Ее голубые, как альпийские озера, глаза быстро, оценивающе скользнули по Энид, по ее наряду, по комнате за ее спиной.       — Мисс Синклер, добрый день. Благодарю, что нашли время, — Ее голос звучал бархатно и профессионально.       — Входите, мисс Вон Галлен, — Энид отступила, пропуская ее внутрь. Воздух наполнился тонким, дорогим парфюмом инвесторши - бергамот, сандал, что-то пряное. Алиса сделала несколько шагов в гостиную, ее взгляд задержался на второй чашке на столе, на свитере Энид, небрежно брошенном на спинку кресла. На всем, что говорило о том, что сейчас она одна.       — Ваша... Партнерша? — Она аккуратно выбрала слово, — Не присоединится к нам? — Энид почувствовала легкий укол чего-то острого и знакомого под ложечкой. Ревности? Нет. Собственности. Она улыбнулась ровно настолько, насколько это было вежливо необходимо.       — Мисс Аддамс временно в Нью-Йорке. По делам издательства. Со всеми вопросами по проекту вы можете обращаться ко мне. Я полностью владею ситуацией. — Она произнесла это с такой уверенностью, с какой когда-то Уэнсдей говорила с этой же девушкой. Алиса слегка приподняла бровь, в ее взгляде мелькнуло что-то странное. Удивление? Но она тут же кивнула.       — В таком случае, приступим. — Они уселись за стол. Энид разложила заранее подготовленные папки. Переговоры пошли строго по делу. Алиса была умна, точна и дотошна. Она задавала острые вопросы, уточняла детали, предлагала свои поправки. И Энид, к собственному удивлению, парировала каждую ее реплику. Она чувствовала за своей спиной незримое присутствие Уэнсдей, ее холодный, аналитический ум, который она так жадно впитывала все эти месяцы. Она говорила ее словами, ее интонациями. И это работало. Через час все было решено. Бумаги подписаны. Алиса собрала свои копии, ее движения были плавными и уверенными.       — Было приятно иметь с вами дело, мисс Синклер. Вы... Неожиданно тверды в переговорах. Я ценю это.       — Взаимно. — Кивнула Энид, провожая ее к двери. На пороге Алиса задержалась. Ее пронзительный голубой взгляд снова упал на Энид, на этот раз медленнее, задерживаясь на лице, на линии шеи, на руках, скрещенных на груди. Взгляд был заинтересованным. Оценивающим. Не как бизнес-партнера, а как... Женщину.       — Передайте мисс Аддамс, что я надеюсь на плодотворное сотрудничество, — Сказала она, и в ее голосе снова появились те самые, едва уловимые, бархатные нотки. — И что мне жаль, что наше знакомство началось с такого... Недоразумения. — Синклер почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не от страха. От возмущения. И от внезапного озорного порыва.       — Не сомневаюсь, что она это оценит. — Сухо ответила блондинка, открывая дверь чуть шире. Немой намек был понят. Алиса кивнула в последний раз и вышла. Дверь закрылась. Энид прислонилась к косяку, выдохнула и тут же, не сходя с места, достала телефон.

Мой Хаос: — Только что подписали все бумаги с мисс Вон Галлен. Она снова пялилась на мои ноги. Кажется, у твоей инвесторши на меня самые не профессиональные виды. Может, мне стоит надеть на следующую встречу что-то подлиннее? Или короче? Чтобы окончательно сбить ее с толку? ;)

Она хихикнула, отправляя сообщение, и представила себе лицо Уэнсдей, когда та его прочитает. Она вообразила, как сужаются темные глаза, как сжимаются алые губы. Как по идеальной спине пробегает волна ревнивого гнева. Энид обожала будить в ней это чувство. Потому что знала - под ним скрывается бездонная, всепоглощающая любовь. Ответ пришел почти мгновенно. Быстрее, чем обычно.

Моя Уилла: — Интерес мисс Вон Галлен к твоим конечностям будет немедленно и бесповоротно исчерпан, как только я вернусь. А пока рекомендую носить брюки. Мешковатые. И желательно пропитанные слабым раствором яда крапивы. Для профилактики.

Энид расхохоталась, ее смех одиноко прозвучал в тихом номере. Она представила себе Уэнсдей, которая где-то в Нью-Йорке, на стройплощадке, отвлеклась от своих важных дел, чтобы срочно отправить ей эту ядовитую угрозу. Ее сердце сжалось от нежности.

Мой Хаос: — Ой, а что это? Моя ревнивая жена забеспокоилась? Не бойся, я вся твоя. И мои ноги тоже. Но если ты хочешь, чтобы я надевала мешки, тебе придется самой приехать и проследить за этим. Лично. Очень, очень пристально.

Она отправила сообщение и, все еще улыбаясь, поплелась на кухню, чтобы наконец заварить себе свежий чай. Она знала, что Уэнсдей, возможно, занята и не ответит сразу. Но она также знала, что ее сообщение будет прочитано. И что где-то за океаном ее брюнетка на несколько секунд отвлечется от своего грандиозного проекта, и на ее строгом лице появится та самая, редкая, смягченная гримаска - смесь раздражения, обожания и желания быть прямо здесь, чтобы немедленно привести в исполнение свою угрозу насчет яда крапивы. И это знание согревало Энид лучше любого чая. Она была одна в Париже. Но ее любовь и ее мысленная связь с Уэнсдей Аддамс были прочнее и реальнее, чем каменные стены самого древнего здания в этом городе.

***

Три дня в Нью-Йорке пролетели для Уэнсдей в ритме бешеного метронома, отбивающего такт стройки, переговоров и бессонных ночей. Ее мир сузился до размеров грандиозной бетонной пустоты, которая должна была превратиться в храм. В храм для своей богини. С самого утра первого дня она была на ногах. Прибыв на объект с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь запыленные арочные окна, она застала уже собравшуюся команду - прорабов, дизайнеров, инженеров. Они стояли полукругом, чуть поодаль, с планшетами и чертежами в руках, разговаривая вполголоса. Их движения были уважительными, но слегка напряженными. Все они уже слышали о мисс Аддамс. О ее ледяной репутации. О ее безупречном вкусе и абсолютной нетерпимости к некомпетентности. Когда она вошла, шаги гулко отдались по бетону, и все разговоры мгновенно стихли. Она не стала тратить время на приветствия. Сняв черное пальто и перекинув его через руку, она обвела взглядом пространство, ее черные глаза, казалось, сканировали каждый сантиметр, каждую трещину, каждый луч света.       — Начнем, — Произнесла она, голос был низкий и безэмоциональный, и прозвучал с неожиданной громкостью в пустоте зала. — Мистер Коллинз, отчет о состоянии несущих конструкций. Только факты, только цифры. И понеслось. День превратился в череду безупречно отданных приказов, точных, как скальпель. Она не повышала голос, но каждое ее слово было обдуманным и не терпящим возражений. Она диктовала ритм, и этот ритм был быстрым, яростным, одержимым. — Эти балки не трогать. Оставить как есть. Они будут контрастировать с новым интерьером. Остекление - панорамное, от пола до потолка. Максимально возможная прозрачность. Я хочу, чтобы снаружи было видно все пространство. Освещение - теплый белый свет, 3000 Кельвинов. Никаких холодных оттенков. Точечные светильники в потолок и торшеры в рабочих зонах. Полы здесь отполировать до зеркального блеска. Я хочу видеть в них отражение неба из окон. — Она двигалась по будущим залам, коридорам, лестницам, и за ней, как тень, следовала ее команда, стараясь успеть записывать, кивая, иногда робко переспрашивая. Она была генералом на поле битвы, и битва эта была за красоту. За совершенство. Но самый главный бой был за палитру. Когда пришло время обсуждения цветового решения с главным дизайнером интерьеров, молодая женщина с ярко-розовыми волосами разложила перед ней образцы. Смелые, графичные, темные - явно навеянные эстетикой самого бренда "Raven Shadow Press". Уэнсдей молча выслушала ее презентацию, не проронив ни слова. Затем она медленно провела пальцем по образцу угольно-серого бархата.       — Нет, — Сказала она тихо, но так, что дизайнер вздрогнула. — Все не так. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые обычно были ей чужды. Она смотрела не на дизайнера, а куда-то в пространство, словно визуализируя образ. — Здесь будет другое издательство. "Lune Blanche Press", — Ее голос смягчился на полтона, став почти задумчивым. — Его вдохновитель... Обожает свет. Тепло. Нежность. — Она отвергла все предложенные образцы и сама назвала те, что видела в своих планах и в своих снах. — Основной цвет - слоновая кость. Не белый, а именно теплый, кремовый оттенок. Как страница старой книги, пожелтевшая от времени. Акценты - приглушенный, пыльный персик. Тон лепестка пиона на рассвете. И мягкий, бархатный серый шифер. Не холодный стальной, а теплый, глубокий. Никаких черных акцентов. Никакой графики. Только эти три цвета. — Дизайнер смотрела на нее с нескрываемым изумлением, пытаясь совместить в голове образ готической, мрачной Уэнсдей Аддамс с этой пастельной, нежной палитрой.       — Но... Мисс Аддамс, бренд... Ваш стиль... — Попыталась она возразить. — Уэнсдей повернула к ней свой ледяной взгляд, и женщина сразу замолчала.       — Это не мой стиль, — Четко и ясно произнесла девушка. — И это окончательно. — Она развернулась и пошла дальше, отдавая следующие распоряжения, но мысли были уже там, в этом будущем пространстве, наполненном светом и теплом. Она представляла, как Энид будет бродить здесь, касаться рукой отполированного персикового мрамора стойки ресепшн, прислоняться лбом к прохладному стеклу огромного окна, смотреть, как ее отражение утопает в мягких серых диванах. Она работала не над офисом. Она работала над ловушкой для солнечного света. Над оправой для своего самого яркого алмаза. Вечерами, возвращаясь в свою стерильную квартиру, она падала на кровать, чувствуя каждую мышцу, каждую косточку. Физическая усталость была приятной, она заглушала острое жало тоски. Она принимала душ - короткий, холодный, чтобы смыть пыль дня и взбодриться, заказывала себе скучный ужин - салат без заправки и зеленый чай и брала в руки телефон. И только тогда ее лицо, наконец, теряло каменное выражение полководца. Экран оживал десятками сообщений от "Мой Хаос". Она пролистывала их, читала, перечитывала, слушала голосовые. И отвечала. Коротко. Сухо. Но именно так, как ждала того Энид. Это был их ритуал. Их мост через океан. И вот в один из таких вечеров, в четверг, ее взгляд упал на сообщение, от которого кровь на мгновение остановилась в жилах, а потом ударила в виски горячей волной. Аддамс перечитала сообщение дважды. По ее скулам пробежала легкая судорога. Глаза сузились до щелочек. Она медленно выдохнула, пытаясь взять под контроль внезапно сжавшиеся кулаки. Это был чистый, беспримесный провокационный троллинг, и она это знала. Энид обожала будить в ней этого ревнивого зверя, зная, что под ним скрывается бездна любви. И обычно Уэнсдей позволяла себе рыкнуть в ответ, послать какую-нибудь угрозу насчет стерилизации всего живого в радиусе пяти метров от этой Вон Галлен. Но сегодня... Сегодня она была слишком уставшей, слишком погруженной в мысли о своем сюрпризе. И вместо гнева ее охватило другое чувство - острое, сладкое, собственническое желание напомнить этой блондинке в Париже, КТО на самом деле вызывает у нее мурашки и заставляет сердце биться чаще. Она отложила телефон, встала с кровати и подошла к огромному зеркалу в ванной. Ее отражение было уставшим, но собранным. Черные волосы были убраны в строгий хвост, на лице не было и следа макияжа, что делало ее черты еще более резкими, почти беспощадными. Она наклонилась к зеркалу, ее пальцы расстегнули верхние пуговицы строгой черной рубашки. Она откинула голову, обнажив длинную, бледную линию шеи. Затем она поднесла телефон, поймав в кадр именно то, что хотела. На темном фоне ванной комнаты была видна лишь часть ее лица - острый подбородок, чувственные, чуть приоткрытые губы, окрашенные естественным, сочным румянцем. И шея. Длинная, изящная, с идеально очерченными линиями ключиц. Кожа на ней была такой белой, что почти светилась в полумраке. Это было фото, полное молчаливого предложения, намека, обещания. Фото, снятое так, словно зритель находится в считанных сантиметрах от нее, готовый прикоснуться губами к этому месту. Она отправила его без единого слова. Никакого текста. Только это изображение, говорящее само за себя. Ответ пришел почти мгновенно. Не текст. Не голосовое. Даже не стикер. Три точки. "..." А затем еще одни. "..." И тишина. Уэнсдей позволила себе редкую, едва уловимую ухмылку. Она представила себе Энид: замершую где-то в их парижском номере, с телефоном в дрожащей руке, с внезапно пересохшим ртом. Она представила, как по ее коже бегут мурашки, как тепло разливается по низу живота. Она выиграла этот раунд. И она это знала. Брюнетка вернулась к работе, к чертежам и образцам тканей, разложенным на кровати. Часы пролетели незаметно. Полночь. Первый час ночи. Второй... Она сидела, склонившись над планшетом, внося правки в дизайн витражей для главного зала, ее концентрация была абсолютной. Она почти физически ощущала присутствие Энид здесь, в этой комнате, поэтому, когда телефон на тумбочке вдруг издал тихий, но настойчивый сигнал о новом сообщении, она вздрогнула не потому, что была напугана, а потому, что это вторглось в ее уединение. Она потянулась к аппарату, ожидая очередного смайлика или голосового скулящего послания о тоске. Ее палец коснулся экрана... И мир перевернулся. Это было фото. И оно сработало как удар током, молнией, бьющей прямо в мозг. Энид. В их спальне в Париже. Снятое, судя по ракурсу, с тумбочки на ее стороне кровати. Она стояла у окна, за которым темнела ночная Эйфелева башня, подсвеченная золотыми огнями. Но башня была лишь размытым фоном. Главным была она. Вся. На ней было белье. Не просто белье, а шедевр соблазна. Алые кружева. Темно-кровавые, как спелый гранат, как страсть, доведенная до точки кипения. Тончайшее кружево боди едва прикрывало ее тело, облегая каждый изгиб, каждую линию. Оно было с глубоким вырезом, открывающим упругую грудь, и с высокими разрезами на бедрах, делающими ее ноги бесконечно длинными. Шелковые ленты завязывались на бедрах тонким бантом, который так и хотелось развязать зубами. Она стояла вполоборота, глядя прямо в объектив. Ее белоснежные волосы были слегка растрепанны, падая на обнаженные плечи. Одна рука была приподнята, пальцы касались собственной шеи, повторяя тот жест, тот ракурс, что прислала Уэнсдей часами ранее. Вызов. Ответный вызов. Но самое главное было не в белье. И не в позе. Самое главное было в ее глазах. Они горели. В них не было ни стеснения, ни игривого подмигивания. Был чистый, безраздельный, животный вызов. Взгляд хищницы, поймавшей свою добычу и знающей это. Взгляд, который говорил громче любых слов: "Вот он я. Твой хаос. Твоя страсть. И ты там, а я здесь. Посмотри, что ты упускаешь". Уэнсдей замерла. Дыхание перехватило. Весь шум Нью-Йорка за окном, гудки машин, отдаленные сирены - все это исчезло, поглощенное оглушительной тишиной этого изображения. Она чувствовала, как по ее жилам ударил адреналин, жгучий и стремительный. Кровь прилила к лицу, заложило уши. Сердце забилось с такой силой, что ей показалось, будто оно вот-вот вырвется из груди и прилипнет к экрану телефона. Ее пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрогнули. Она уронила планшет, и он мягко шлепнулся о ковер. Но она даже не заметила. Все ее существо было приковано к этому маленькому экрану. Она увеличила изображение, ее большой палец водил по нему, словно пытаясь ощутить текстуру кружева, тепло кожи под ним. Она видела каждую родинку на ее плече, каждую ресницу, отбрасывающую тень на щеку, легкий румянец на скулах. По телу пробежала дрожь - не от холода, а от внезапного, всепоглощающего жара, разливающегося из самого центра ее существа. Низ живота сжало знакомой, сладкой судорогой желания. Она почувствовала, как сохнет во рту, и сглотнула с трудом. Это было хуже, чем любая ревность. Это была пытка. Искусно, мастерски организованная ее же женой. Аддамс откинулась на подушки, закрыв глаза, но изображение стояло перед ней, выжженное на внутренней стороне век. Алая Энид. Вызывающая. Недосягаемая. Бесконечно желанная. Она представила себе запах ее кожи, смешанный с ароматом дорогих духов, которые она любила. Представила, как шелк кружева шуршит под пальцами. Представила, как это тело содрогается под ее прикосновениями, как тот вызывающий взгляд затуманивается от наслаждения, как губы, сейчас сжатые в дерзкую улыбку, размыкаются в тихом стоне. Стон. Низкий, сдавленный, совершенно непроизвольный вырвался из ее горла. Она прикусила губу до крови, пытаясь вернуть себе контроль. Но его не было. Не было ледяной собранности, никакого самообладания. Была только она, ночной Нью-Йорк за окном и это изображение, перечеркивающее все ее планы, всю ее работу, всю ее железную волю. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы зависли над клавиатурой. Что она могла написать? "Прекрати"? "Это нечестно"? Любая фраза звучала бы капитуляцией. Признанием ее тотального поражения в этой игре. Вместо этого она просто сохранила фото. В зашифрованную папку. Потом сохранила его еще раз. И еще. Как будто боялась его потерять. Девушка долго просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Гнев? Нет. Ярость? Тоже нет. Это было нечто иное. Глубокое, первобытное, всепоглощающее желание. Желание быть там. Сейчас. Желание прижать ее к стене, сорвать с нее это алое кружево, заставить ее забыть обо всем на свете, кроме них двоих. Через несколько минут она подняла планшет с пола. Она снова посмотрела на чертежи "Lune Blanche Press". На эти нежные, теплые цвета. На это светлое, воздушное пространство. И внезапно оно показалось ей недостаточным. Слишком маленьким подарком. Слишком бледным в сравнении с тем огнем, что сейчас пылал в ее груди и на экране ее телефона. Она резко провела пальцем по экрану планшета, активировав команду удаления всех пастельных образцов.       — Нет, — Прошептала она сама себе, голос прозвучал хрипло и страстно в тишине номера. — Не так. — Она открыла палитру заново и выбрала новый цвет. Акцентный. Цвет спелого граната. Цвет страсти. Цвет той самой кружевной пытки, что сейчас сводила ее с ума. Она добавила его в проект - несколько смелых, ярких акцентов на фоне слоновой кости и бархатного серого. Алые торшеры. Гранатовые подушки на диване. Картина в тонкой персиковой раме, где единственным пятном будет этот самый, яростный, требовательный красный. Потому что ее подарок должен был быть идеальным. Таким же идеальным, ярким и неистовым, как та, для кого он предназначался. И горе тому, кто посмеет встать у нее на пути. Особенно какая-то Алиса Вон Галлен с ее "свиданием" и "перспективами". Аддамс снова взяла телефон. Она снова открыла то фото. Посмотрела на него долгим, жгучим взглядом. И набрала сообщение. Всего одно слово.

Моя Уилла: — Dannazione.

Экран телефона Уэнсдей, лежавшего на груди, снова осветился. Она почти не дышала, ожидая. Она знала, что вызов не останется без ответа. Энид никогда не оставляла последнее слово за ней.

Мой Хаос: — Ну что? Котенок, язык отняло? Или там, в Нью-Йорке, от моего кружева стало слишком жарко? ;)

Уэнсдей почувствовала, как уголки ее губ непроизвольно задрожали, пытаясь сложиться в улыбку. Она положила телефон на грудь и набрала ответ, ее пальцы двигались быстро и точно.

Моя Уилла: — Температурный режим в пределах нормы. Однако качество изображения оставляет желать лучшего. Судя по пикселизации в области твоих бедер, ты либо дрожала от холода, либо торопилась. И то, и другое - непростительно.

Она знала, что это зацепит Энид. Ее одержимость деталями и перфекционизм.

Мой Хаос: — ОЙ, ПРОСТИИИ! Не угодила своей госпоже! Может, прислать тебе RAW-файлик? Чтобы ты могла рассмотреть КАЖДУЮ мою пору на своем черством, профессиональном мониторе?

Моя Уилла: — Не соблаговолишь ли ты, моя несносная мучительница, прислать упомянутый файл в высоком разрешении? Для... Архивации. И последующего детального анализа.

Она представила, как Энид хихикает там, в Париже, довольная, что раскачала ее ледяную гору.

Мой Хаос: [Прикреплен файл: photoo_editsss_finall_FINAL_1_actually_finalll.raw] — Архивируй, моя любовь. Анализируй. Я тут еще прикупила кое-что новенькое. С такими ремешками... Ты бы одобрила. Они идеально подходят для того, чтобы кого-то привязать к изголовью кровати. На случай, если у кого-то слишком много вопросов о пикселизации. ;)

Уэнсдей сглотнула. Она отчетливо представила эти ремешки. Кожаные. Черные. С холодными металлическими пряжками. Она почувствовала, как по ее внутренней поверхности бедер пробежал горячий импульс.

Моя Уилла: — Описывай. Детально. Какая ширина ремешков? Пряжки - защелки или классические язычковые? И главное - насколько прочно крепление к кровати? Инженерный интерес.

Мой Хаос: — О, мой инженер! ;) Ширина - ровно два твоих пальца. Чтобы впиваться в кожу, но не оставлять синяков. Только красные, соблазнительные полосочки. Пряжки - классические. Мне нравится звук, когда язычок входит в отверстие. Этот тихий, металлический щелчок. Он сводит с ума. А крепление... Я проверяла лично. На себе. Ради твоего научного интереса, конечно. Эта тумбочка теперь стоит как влитая. Никакая буря, даже твоя, ее не сдвинет.

Уэнсдей закусила губу. Она была уже не просто возбуждена. Она была в ярости от желания. От этого образа - Энид, проверяющей прочность ремешков на себе. Ее пальцы взлетели над экраном.

Моя Уилла: — Ты нарушаешь протокол испытаний, мисс Аддамс. Проверку креплений надлежит осуществлять совместно. Желательно - в моем присутствии. Твое самоуправство будет сурово наказано. Первым делом я проверю каждую пряжку. Зубами.

Мой Хаос: — Ммм... Угрожаешь? Это мило. Знаешь, что я сейчас делаю? Лежу на кровати. На твоей стороне. Я не спала здесь все эти ночи. А сегодня легла. И надела твою старую, черную футболку. Ту, что ты оставила. Та, что пахнет тобой. Дымом, холодным воздухом и твоими дорогими духами. Она такая большая на мне... Под ней абсолютно ничего нет.

Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Она могла почувствовать этот запах. Тот самый, смесь ее собственного аромата и запаха кожи Энид.

Моя Уилла: — Подними подол. Сейчас же.

Мой Хаос: — А если я не послушаюсь? Что ты сделаешь? Ты же за целым океаном, Уилла...

Моя Уилла: — Я отменю твой заказ на тот виниловый проигрыватель, о котором ты трещишь уже месяц. И расскажу твоей маме, что ты не хотела ехать к ним на рождество, потому что хотела валяться со мной... Голой.

Мой Хаос: — ЧЕРТОВА САДИСТКА! Ладно... Поднимаю.

Пришло новое фото. Размытое, снятое будто бы с неудобного ракурса. Вид сверху вниз. Энид лежала на кровати. Камера была направлена на ее длинные ноги, утопающие в простынях, и на край той самой черной футболки. Подол был действительно задран, открывая нижнюю часть живота, соблазнительный изгиб бедра и... Все, что было ниже. На коже, прямо у начала бикини, был нарисован маленький, аккуратный черный паук. Тушью для ресниц.

Мой Хаос: — Я соскучилась по твоим нарисованным татуировкам. Пришлось сделать временную. Он смотрит на тебя. И, кажется, очень голоден.

Это было уже за гранью. Уэнсдей села на кровати. Кровь стучала в ее висках. Она чувствовала себя загнанной в угол, взведенной до предела. Она хотела разорвать этот океан руками.

Моя Уилла: — Это не игра, Энид. Ты понимаешь, что ты делаешь? Я могу сесть на первый же самолет. Бросить все здесь. И к черту это. Мне нужен только один храм. Тот, что между твоих ног.

Она отправила это. Сразу. Без правок. Без ее обычной сдержанности. На том конце на секунду повисла тишина. Затянувшаяся. Уэнсдей даже испугалась, что перегнула палку. Что ее прямота напугала Энид. Но потом пришел ответ. Голосовое сообщение. Она нажала на плэй, и поднесла телефон к уху. Сначала был только тихий, прерывистый вздох. Потом низкий, сдавленный, дрожащий от возбуждения голос Энид. Он звучал так близко, словно она шептала прямо ей в ухо.

Мой Хаос: — "Уилла... Мой Бог..." — Дыхание перехватило. "Ты... Ты должна закончить свою работу. Я знаю, как ты этого хочешь. Но..." — Она снова замолчала, и послышался тихий, мокрый звук, будто она провела языком по губам. "Но когда ты вернешься... Эти ремешки... Эта футболка... Этот паук... Все это будет ждать тебя. И я буду ждать тебя. Распахнутая. Вся дрожащая. И абсолютно твоя. Я уже такая мокрая от одной только мысли, что ты придешь в ярость и примешь меня... Как должна. Сейчас я... Я трону себя. Кончиками пальцев. Очень легко. Представляя, что это твои зубы. Твой язык. Твое владение мной".

На другом конце послышался тихий, похожий на стон звук, и сообщение резко оборвалось. Уэнсдей сидела неподвижно. Телефон был зажат в пальцах так, что казалось, стекло треснет. По ее щеке скатилась единственная, яростная, бессильная слеза ярости и желания. Она стерла ее резким движением. Медленно подняв телефон, она начала печатать. Ее сообщение было коротким. Окончательным. Приговором. И обещанием.

Моя Уилла: — Запомни этот момент, мой хаос. Запомни каждую секунду этого томительного ожидания. Потому что когда я вернусь, я заставлю тебя забыть собственное имя. И единственным словом на твоих губах будет мое.

Секунды тянулись, превращаясь в мучительные минуты. Уэнсдей все еще сидела на кровати, зажав телефон в потной ладони. Голос Энид, ее стон, ее слова - все это звенело у нее в ушах, пульсировало в крови, стекало горячей волной между ног. Она чувствовала себя обнаженной, раздетой догола этим голосом, этой дрожью, этим признанием. Ее бедра непроизвольно сжались. Пульсация в низу живота стала невыносимой, навязчивой, требовательной. Она ненавидела эту потерю контроля. Ненавидела ту силу, которую Энид имела над ней. И обожала ее за это. С почти яростным движением она опустила свободную руку вниз, под край своего черного белья. Там было влажно, жарко и обильно. Настолько обильно, что ее пальцы сразу же встретили скользкое сопротивление. Она замерла, прикоснувшись кончиками пальцев к своему взбухшему от желания узлу желаний. Ее собственное тело предавало, крича о том, насколько она возбуждена. Аддамс не стала двигать рукой. Она просто прижала ладонь к себе, чувствуя, как тепло растекается по низу живота. Она закрыла глаза, и перед ней встал образ: Энид в их постели, в ее футболке, трогающая себя и шепчущая ее имя. И в этот самый момент телефон снова завибрировал.

Мой Хаос: — Что-то ты притихла, моя госпожа. Ушла в себя? Или... Может быть... Твои пальцы сейчас заняты чем-то гораздо более интересным, чем клавиатура? ;)

Уэнсдей аж подпрыгнула от неожиданности. Сердце ее бешено заколотилось. Это было невозможно. Это было какое-то колдовство.

Мой Хаос: — Я ведь чувствую тебя. Знаешь об этом? Чувствую каждую твою дрожь. Каждый твой вздох. Особенно отсюда, из Парижа. Воздух между нами... Он становится густым. Электрическим. Я ведь права? Скажи, что я права.

Уэнсдей, все еще не двигая рукой, с трудом набрала ответ дрожащими пальцами.

Моя Уилла: — Твое самомнение достигло критической массы. Ты не чувствуешь ничего. Это физически невозможно.

Она солгала. И солгала отвратительно. Но другого выхода не было.

Мой Хаос: — О, я чувствую. Вот сейчас, например. Ты только что слегка надавила ладонью. Не двигаешься. Просто держишь. Как будто пытаешься удержать что-то внутри. Что-то очень горячее и нетерпеливое. Ты боишься, что если пошевелишься, то не сможешь остановиться. Или... Может, ты хочешь, чтобы это сделала я? Словом?

Уэнсдей выдохнула. Ее пальцы непроизвольно дрогнули, и она издала тихий, сдавленный звук.

Мой Хаос: — Ага! Вот так вот! Легонько. Кончиками. Совсем чуть-чуть. Будто проверяя. Насколько там влажно? Насколько готова? Для меня.

Моя Уилла: — Замолчи.

Мой Хаос: — Не замолчу. Я здесь, в этой постели, представляю, как это бывает. Ты всегда такая собранная, такая строгая. А там, внизу... Там всегда настоящий потоп. Тайный. Только для меня. Твоя самая большая тайна. Твоя самая слабая точка. Я целую ее мысленно. Сначала легко, едва касаясь. Потом сильнее. Языком. Губами. Захватывая...

Уэнсдей не выдержала. Ее средний палец сам нашел нужное место и совершил одно, точное, скользкое движение снизу вверх. Она закусила губу, чтобы не застонать.

Мой Хаос: — Вот и все. Не сдерживайся. Я знаю, ты это сделала. Я почувствовала. По тому, как воздух зарядился еще сильнее. Тебе стало жарко? Щеки горят? А между ног... Там просто пылает, да? Расскажи мне. Опиши. Каково это? На что это похоже? На мой язык? Или на что-то большее?

Уэнсдей, побежденная, сдавшаяся, ведомая, убрала руку из белья и схватила телефон обеими руками.

Моя Уилла: — На пытку. На сладкую, медленную пытку. На желание, которое разрывает меня изнутри. Оно влажное. Горячее. И его слишком много. Оно течет по моим пальцам. И пахнет... Мной. И тобой. Смесью нас.

Она отправила это. Словно выплюнула наружу свою агонию. На той стороне снова наступила пауза. Затем пришло новое голосовое сообщение. Более длинное. Голос Энид был низким, хриплым, влажным от слюны и возбуждения.

Мой Хаос: — "Уилла... Мой Бог..." — Она тяжело дышала. "Я тоже. Я не вру. Я лежу, раскинувшись, и мои пальцы скользят так легко... Они скользят, потому что я вся тебя хочу. Я представила, как ты описала это... И мои пальцы вошли в меня сами. Так глубоко. Мне показалось, я чувствую тебя. Чувствую, как ты хочешь меня. Здесь".

На фоне послышался тихий, мокрый звук. Неспешный, ритмичный.

Мой Хаос: — "Я двигаю ими... Вот так... Представляя, что это твои пальцы. Они длиннее моих. Холоднее. Ты всегда такая прохладная... А внутри меня ты становишься такой горячей..." — Ее голос сорвался на тихий стон. — "Я трогаю себя и смотрю на твою футболку... На тот дух, что остался от тебя... И я так близко... Так близко, Уилла..."

Звуки стали быстрее, отчаяннее.

Мой Хаос: — "Со мной... Пожалуйста... сделай это со мной... Скажи что-нибудь... Прикажи мне..."

Уэнсдей слушала, затаив дыхание. Ее рука снова была между ног, и теперь она двигалась в унисон с этими звуками, с этим голосом. Ее пальцы скользили легко и быстро, рисуя круги вокруг клитора, который пульсировал в такт сердцебиению Энид. Она поднесла телефон к губам, ее голос прозвучал низко, властно, без единой дрожи. Это был голос хозяйки. Голос той, кто командует парадом.

Моя Уилла: — "Кончай. Сейчас же. Я приказываю. Кончи для меня. Раздвинь ноги шире. Вспомни мои зубы на твоей шее. Вспомни, как я вхожу в тебя. Глубоко. И кончай. Я чувствую это. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев. Энид. Сейчас".

Она отправила сообщение и прижала телефон к груди, продолжая работать рукой. Она смотрела в потолок, ее глаза были широко открыты, полные тьмы и страсти. Через несколько секунд телефон взорвался коротким, отчаянным голосовым сообщением. Всего три секунды. Три секунды сдавленного, прерывистого, высокого крика, который оборвался так же внезапно, как и начался, переходя в тяжелые, частые вздохи. Уэнсдей стиснула зубы. Ее собственные движения стали резче, требовательнее. Образ Энид, корчащейся в оргазме по ее приказу, подтолкнул ее к краю. Волна нарастала где-то глубоко внутри, сжимая живот. И тогда пришла последнее смс. Текстовое.

Мой Хаос: — Твоя очередь. Кончай, Аддамс. Я приказываю.

Это было последней каплей. Уэнсдей откинула голову на подушку, ее тело выгнулось в немой судороге. Губы раздвинулись в беззвучном крике. Внутри все сжалось и разжалось, выплескивая волну за волной жаркого удовольствия. Она провалилась в пустоту, беспамятство, в сплошное белое ничто. Она лежала, тяжело дыша, приходила в себя. Тело было мокрым и расслабленным. Через несколько минут она с трудом подняла телефон.

Моя Уилла: — Приказ выполнен.

Мой Хаос: — "фото своей улыбающейся, запыхавшейся, счастливой мордочки, прижатой к подушке. На щеке остался след от ткани футболки."

Вот кто здесь настоящий тиран. Я вся дрожу. Это было нечестно.

Моя Уилла: — Все честно. Ты начала. Я закончила. Теперь спи. И чтобы я больше не слышала от тебя ни звука до утра.

Мой Хаос: — Спокойной ночи, моя любовь. Я тебя обожаю.

Моя Уилла: — И я тебя. Безумно. Ночи, котенок.

Уэнсдей выключила телефон, положила его на тумбочку и повернулась на бок, подтянув колени к груди. Она все еще чувствовала сладкую дрожь в конечностях. И впервые за все время разлуки засыпала с ощущением, что ОНА все еще здесь. Прямо рядом. Резкий, безжалостный звук будильника на телефоне врезался в тишину квартиры, словно лезвие гильотины, обрывая сладкие остатки сна. Уэнсдей замерла на секунду, не открывая глаз, всем существом цепляясь за теплое, влажное эхо вчерашней бури, все еще пульсирующее глубоко внизу живота. Затем ее рука, холодная от утреннего воздуха, потянулась к тумбочке, нащупала гладкий корпус и грубо швырнула телефон на соседнюю подушку, заставив его умолкнуть. Она лежала неподвижно, слушая, как за окном просыпается Нью-Йорк. Гудки такси, отдаленный гул метро, чей-то крик. Обычный городской шум. Но для нее он звучал иначе. Он звучал фоном к тому, что произошло прошлой ночью. К тем словам, тем звукам, той безграничной близости, что преодолела тысячи километров. С неохотой она открыла глаза. Комната была залита холодным серым светом, пробивавшимся сквозь щели между шторами. Она потянулась за телефоном, уже зная, что найдет там. Не одно, а несколько сообщений. Ее пальцы скользнули по экрану, разблокируя его. Первое пришло три часа назад. Короткое, дерзкое, полное ее собственного, энидовского яда.

Мой Хаос: — На случай, если ты забыла, что произошло. Я ведь записываю все. [прикреплен файл: audio_2025_02_23_03_17_54.wav]*

А это - для твоего утреннего кофе. Чтобы помнила, кто твой личный диктатор. Люблю тебя, моя готическая жена. [прикреплено фото: чашка кофе с сердечком из пены и надписью на корице "Твоя". Рядом -два полосатых носка, небрежно брошенных на столе.]

Уэнсдей фыркнула, но уголки ее губ непроизвольно дрогнули. Она представила, как Энид, вся сияющая и довольная, возится на их парижской кухне, рисуя сердечки на кофе для нее, за тысячи километров. Это было так на нее похоже. Смесь раздражающей сентиментальности и вызывающей дерзости. Она пролистнула ниже. Следующее сообщение пришло чуть позже.

Мой Хаос: — Доброе утро, моя прекрасная. Надеюсь, ты выспалась после нашего... Ммм... Интенсивного вечера. Париж сегодня пасмурный, но я вся свечусь изнутри. От тебя. Всегда от тебя. Целую в самые холодные уголки твоей души, чтобы согреть их.

И последнее, самое свежее, отправленное всего полчаса назад.

Мой Хаос: — [голосовое сообщение, 4 секунды] Легкий, сонный вздох, почти слышен шепот: "Скучаю..."

Эти сообщения, такие теплые, такие нежные, такие энидовские, создали странный контраст с холодной реальностью нью-йоркского утра и ледяной пустотой постели. Уэнсдей провела рукой по простыне на месте рядом с собой. Оно было холодным и гладким. Пустым. Она села на кровати, ее черные волосы спадали на лицо. Пальцы зависли над клавиатурой. Она могла бы ответить так же тепло. Просто написать "И я тебя" или "Доброе утро". Но это было бы слишком просто. Слишком не по-аддамсовски. Ее пальцы заскользили по экрану.

Моя Уилла: — Доброе утро, жена. Твои носки на фото демонстрируют вопиющую асимметрию и кричащее пренебрежение к базовым принципам колористики. Кофе, судя по консистенции пены, перевзбит. А голосовое сообщение содержит отчетливые признаки эмоционального шантажа. Ты теряешь хватку, Аддамс. Требуется мое немедленное возвращение для исправления ситуации.

Она отправила сообщение и сразу же представила себе довольную ухмылку Энид. Та обожала, когда она подкалывала ее. Это была их игра. Их язык любви. Поднявшись с кровати, она двинулась в ванную. Ее отражение в зеркале было бледным, с темными тенями под глазами - следы короткой ночи и долгой работы. Но в глубине темных зрачков горела та самая искра. Искра предвкушения. Сегодняшний день должен был стать последним на объекте. Финальным штрихом. Душ был быстрым и ледяным. Вода, словно тысячи игл, кольнула кожу, смывая остатки сна и слабости. Она вышла из кабины, завернулась в жесткое, бездушное полотенце отеля и принялась одеваться. Черные джинсы, свободно висящие вдоль бедер. Черная водолазка с высоким горлом. Кожаная куртка, пахнущая кожей и холодом. Каждое движение было выверенным, экономичным. Она не просто одевалась. Она облачалась в доспехи. В доспехи генерала, готовящегося к последнему сражению. На улице ее уже ждало такси. Черное, как и вчера. Она молча кивнула водителю и уткнулась лбом в холодное стекло. Нью-Йорк проплывал за окном, серый и неумолимый. Но ее мысли были уже там, на объекте. Она перебирала в уме список того, что нужно проверить в последний раз. Каждый пункт, каждую мелочь. Машина замерла у знакомого тротуара. Она вышла, застегивая куртку на все пуговицы. Воздух был холодным и колючим. Войдя внутрь, она ощутила знакомый гулкий звук своих шагов по бетону. Но сегодня пространство уже не было пустым и безжизненным. Оно было наполнено энергией. Энергией почти завершенной работы. Команда уже ждала ее, собравшись в центре главного зала. Они стояли с планшетами и папками, но на сей раз их позы были менее напряженными, а на лицах читалось скорее ожидание, чем страх.       — Мисс Аддамс, доброе утро. Все готово к финальному осмотру. — Шагнул вперед прораб, мужчина лет пятидесяти с усталым, но опытным лицом. Уэнсдей лишь кивнула, обводя взглядом зал. Свет из новых панорамных окон заливал пространство, играя на отполированном до зеркального блеска бетонном полу. Он отражал высокий потолок с открытыми кирпичными стенами и темными чугунными балками - те самые, что она приказала оставить.       — Начнем с освещения, — Ее голос прозвучал четко и громко, без необходимости повышать тон. — Включите все. — Защелкали выключатели. Сначала загорелись точечные светильники, вмонтированные в балки. Теплый белый свет, 3000 Кельвинов, как она и приказывала. Он мягко ложился на пол, создавая интимные островки. Затем, с легким жужжанием, опустились с потолка массивные, но изящные подвесные светильники в индустриальном стиле. Их свет был более рассеянным, заливающим все пространство. И наконец, зажглись торшеры, расставленные в зонах отдыха. Их абажуры, сшитые из бархата цвета шифера, отбрасывали мягкие, уютные тени. Уэнсдей медленно прошлась по залу, ее взгляд скользил по стенам, потолку, полу. Она ловила блики, тени, проверяя, нет ли темных углов, не слепит ли свет где-то слишком сильно.       — Здесь, — Она указала на угол у дальней стены, — Добавить один торшер. Такой же модели. Сместить на пятнадцать градусов вправо. — Ее палец был безошибочным. — И проверить диммеры на всех выключателях. Плавность регулировки должна быть идеальной.       — Будет сделано, — Тут же откликнулся электрик, делая пометку в планшете. Она двинулась дальше, к зоне отдыха. Диваны, обитые тканью цвета слоновой кости, выглядели глубокими и уютными. На них были разбросаны подушки - одни цвета пыльного персика, другие - того самого, гранатово-алого, что она вписала в проект после того рокового фото.       — Подушки, — Она провела рукой по одной из алых. Ткань была мягкой, шелковистой на ощупь. — Все на месте? Соответствуют образцам?       — Да, мисс Аддамс. Все проверено, — Поспешила заверить дизайнер, та самая, с розовыми волосами, которая теперь смотрела на нее с подобострастным уважением. Уэнсдей наклонилась, пристально рассматривая шов на одной из подушек. Ее пальцы, холодные от утреннего воздуха, скользнули по ткани.       — Здесь, — Она указала на едва заметную неровность. — Шов прошел криво. Заменить. И проверить все остальные. Девушка вспыхнула, но лишь кивнула, торопливо делая заметку. Осмотр продолжился. Она проверяла все. Каждую розетку, встроенную в пол. Каждую ручку на дверях кабинетов, сделанных из матового черненого металла. Она заставляла рабочих открывать и закрывать их снова и снова, прислушиваясь к звуку - он должен был быть мягким, но четким, без скрипов и люфтов. Аддамс подошла к одному из огромных окон и прижала к нему ладонь. Стекло было холодным.       — Герметичность? Проверяли? На предмет сквозняков?       — Да, мисс Аддамс. Все окна прошли проверку. Никаких утечек тепла, — Отозвался прораб.       — Повторить, — Бросила она через плечо. — С тепловизором. Сегодня же. — Она поднялась на второй этаж, в будущий кабинет. Тот самый, с панорамным окном. Здесь уже стоял ее стол - массивный, дубовый, темного цвета. И кресло - черное кожаное, с высокой спинкой. Рядом - второй рабочий стол, поменьше, более легкий, воздушный. Для Энид. Уэнсдей подошла к своему креслу, провела рукой по холодной коже, потом обернулась к окну. Вид был захватывающим. Крыши Бруклина, силуэты высоток Манхэттена вдалеке. Она представила себе Энид здесь, сидящей за своим столом, болтающей ногой в своем дурацком свитере, смотрящей на этот город. Ее сердце сжалось от чего-то острого и сладкого одновременно. Девушка опустилась в кресло. Оно было идеальным - поддерживало спину, нужная высота. Она положила руки на подлокотники, почувствовав прохладу кожи под пальцами.       — Все ящики проверить, — Сказала она, не оборачиваясь. — Ход должен быть абсолютно плавным. Никаких заеданий.       — Так точно, — Послышалось сзади. Она провела в кабинете почти час, проверяя каждую мелочь. От угла наклона монитора на столе до силы света настольной лампы. Все должно было быть безупречным. Для нее. Для них. Спустившись вниз, брюнетка направилась в самое сердце будущего издательства - типографский цех. Огромное пространство, где уже стояли новенькие, еще не распакованные полностью, печатные машины. Воздух пах металлом, краской и новым пластиком. Она обошла каждую машину, читая спецификации, сверяя модели с заказом, проверяя крепления к полу.       — Эту, — Она указала на среднюю машину, — Развернуть на сто восемьдесят градусов. Подводка коммуникаций будет более рациональной. Инженер замялся.       — Мисс Аддамс, это потребует времени, мы...       — Сделать, — Ее голос не терпел возражений. — Я не принимаю в работу неоптимальные решения. — Она двинулась к складу бумаги. Стеллажи уже были смонтированы. Она прошлась вдоль них, проводя рукой по полкам, проверяя устойчивость, прочность.       — Максимальная нагрузка на каждый уровень? Просчитано?       — Да, вот отчет, — Один из рабочих протянул ей папку. Она бегло просмотрела цифры, ее острый ум мгновенно анализировал данные.       — Принять, — Кивнула она, возвращая папку. — Но добавить дополнительные подпорки к центральным стеллажам. На десять процентов от расчетной нагрузки. — Осмотр длился несколько часов. Она не пропустила ни одного угла, ни одной детали. Она заставляла рабочих перекладывать плитки на полу, которые, как ей показалось, лежали неровно. Проверяла качество воды в только что подключенных фильтрах для кухни. Даже залезла в вентиляционную шахту, чтобы лично убедиться в чистоте воздуховодов. К концу дня команда выглядела измотанной, но на их лицах читалось странное уважение. Они видели не просто капризную заказчицу. Они видели человека, который знает, чего хочет, и не успокоится, пока не получит идеальный результат. Уэнсдей стояла в центре главного зала, заложив руки за спину. Вечерний свет из окон окрашивал все в золотистые тона. Пространство, еще недавно бывшее пустой бетонной коробкой, теперь дышало жизнью, светом и теплом. Ее взгляд скользил по линиям балок, по мягкому свету торшеров, по бархатной обивке диванов. Она представила здесь Энид. Ее смех под этими сводами. Ее яркие одежды, контрастирующие со сдержанной палитрой интерьера. Ее энергию, наполняющую каждую молекулу воздуха. Это будет ее храм. Ее оправой. Ее самым грандиозным признанием в любви. Она достала телефон. Сделала несколько снимков. Не общие планы, а детали. Отражение окна в полированном полу. Алая подушка на фоне кирпичной стены. Светильник, отбрасывающий причудливую тень. Аддамс выбрала одно. То, на котором был виден угол ее будущего кабинета - дубовый стол, кожаное кресло и часть окна с вечерним нью-йоркским небом. Отправила без подписи. Через несколько секунд пришел ответ.

Мой Хаос: — ...

А потом:

Мой Хаос: — Уилла. Это... Это невероятно. Я... У меня нет слов.

Уэнсдей позволила себе маленькую, едва заметную улыбку. Она убрала телефон в карман и, в последний раз окинув взглядом свое творение, повернулась к выходу. Работа была сделаю. Идеально. Она собрала команду в центре зала. Их лица, уставшие и напряженные, теперь выражали скорее облегчение, смешанное с гордостью. Уэнсдей обвела их своим пронзительным, черным взглядом. Воздух загустел в ожидании ее вердикта.       — Работа выполнена, — Ее голос прозвучал громко и четко, без лишних эмоций, но с оттенком чего-то, что могло бы сойти за удовлетворение. — Приемлемо. — На лицах рабочих и инженеров расцвели улыбки. Кто-то облегченно вздохнул. Эти два слова от нее звучали как высшая похвала. — Благодарю за ваши усилия, — Добавила она, и в ее тоне прозвучала редкая, почти неуловимая нота признательности. — Особенно за последние дни. Объект сдан. — Раздались сдержанные, но искренние аплодисменты. Уэнсдей кивнула, повернулась и направилась к выходу, оставляя команду праздновать победу. На улице ее уже ждало такси. Она скользнула на заднее сиденье, и только тогда снова достала телефон. На экране горело новое сообщение от Энид.

Мой Хаос: — Завтра вечером. Жду не дождусь. Уже считаю часы. Люблю тебя. <3

Уэнсдей хмыкнула, коротко и тихо. Уголки ее губ дрогнули. Она собиралась ответить чем-то колким, но в этот момент ее внимание привлекла большая белая фура, аккуратно припарковавшаяся у тротуара рядом со зданием. На ее борту красовался логотип компании, занимающейся световыми вывесками и неоновыми конструкциями. Она замерла, наблюдая, как рабочие в спецодежде осторожно выгружают большую, упакованную в защитную пленку конструкцию. Сердце ее учащенно забилось. Это было ОНО. Вывеска. Название. Она резко распахнула дверь такси.       — Подождите. — Бросила она водителю и вышла на тротуар. Она стояла неподвижно, заложив руки за спину, наблюдая, как рабочие снимают упаковку. Постепенно из-под пленки проступили изящные, стильные буквы. "Lune Blanche Press". Светло-серое матовое стекло, на котором тонким, почти невесомым шрифтом было выведено название. И ниже, чуть меньшим кеглем, но столь же изящно: "Основано Уэнсдей Аддамс. Вдохновлено Энид Синклер". Буквы были подсвечены изнутри мягким, теплым белым светом, который делал их парящими в воздухе. Это было идеально. Абсолютно именно так, как она представляла.       — Мисс Аддамс? — Обратился к ней один из монтажников, держа в руках пульт управления. — Готовы включить? — Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он нажал кнопку. Вывеска ожила. Свет заиграл на матовом стекле, буквы засияли мягким, но уверенным светом, видимым даже в сером вечернем воздухе. Они выглядели одновременно современно и вне времени. Сдержанно и роскошно. Это был не просто знак. Это было заявление.       — Идеально. — Произнесла Уэнсдей, в голосе прозвучала редкая, чистая нота абсолютного удовлетворения. Она достала телефон и сделала несколько снимков с разных ракурсов. Она ловила свет, падающий на буквы, отражение вывески в луже на асфальте, общий план фасада с этим новым, главным акцентом. И тогда ее осенила идея. Внезапная, блестящая и немного жестокая в своей гениальности. Идея для последнего, совершенного сюрприза. Она снова села в такси, дав адрес своей нью-йоркской квартиры. Пока машина везла ее по вечерним улицам, пальцы быстро заскользили по экрану телефона.

Моя Уилла: — Возникли непредвиденные обстоятельства с подписанием финальных документов от городского совета по архитектуре. Мой вылет переносится. Вернусь послезавтра, вечерним рейсом.

Она отправила сообщение и тут же перевела телефон в беззвучный режим, предвкушая бурю. Она не ошиблась. Почти мгновенно телефон начал вибрировать, как раненый шершень. Сообщения посыпались одно за другим, заполняя экран.

Мой Хаос: — ЧТО??? КАКИЕ ЕЩЕ ДОКУМЕНТЫ??? УИЛЛА, НЕТ!

Мой Хаос: — Это шутка? Это ужасная шутка! Если ты шутишь, я тебя прибью своими же руками!

Мой Хаос: — Я уже заказала твой любимый стейк! И купила то вино, из-за которого ты в последний раз читала мне лекцию о терруарах, пока я пыталась стащить с тебя трусы!

Вибрирование не прекращалось. Тон сообщений начал меняться. От отчаяния к подозрительности.

Мой Хаос: — Или... Или это не документы? Может, там какая-нибудь... Высокая брюнетка из совета по архитектуре? С идеальным маникюром и докторской степенью по искусству? Которая "ну очень нуждается" в твоей консультации допоздна?

Мой Хаос: — Уэнсдей Аддамс, я чувствую ревность. Такую уродливую и зеленую. Если я окажусь права, я приеду в Нью-Йорк и устрою такой скандал, что твои драгоценные документы разлетятся в клочья.

Уэнсдей читала это, стоя у окна своей безупречно чистой, минималистичной квартиры. Она не могла сдержать легкую, почти беззвучную хихикающую улыбку. Ее пальцы порхали над экраном, отвечая на каждое сообщение с ледяным, насмешливым спокойствием.

Моя Уилла: — Твое предположение оскорбительно и некомпетентно. Доктор наук мисс Чандлер старше моего отца и коллекционирует чучела летучих мышей. Твоя ревность беспочвенна.

Мой Хаос: — О, значит, ты уже познакомились? Уже обсудили коллекции? Может, она подарила тебе какую-нибудь особенно редкую, мертвую мышь?

Моя Уилла: — Она предложила обменяться контактами таксидермистов. Я вежливо отказалась. Мне хватает одного живого, чрезмерно эмоционального экземпляра дома.

Сообщения стали приходить реже. Гнев и ревность постепенно выгорали, уступая место настоящей, глубокой грусти.

Мой Хаос: — Ладно... Я верю тебе. Просто... Я так тебя ждала. Кажется, я забыла, как пахнет воздух, когда ты рядом. Он всегда такой... Прохладный и чистый. Как будто после грозы.

Мой Хаос: — Без тебя наша кровать

кажется слишком большой и пустой. Я засыпаю, прижавшись к твоей подушке. И просыпаюсь от того, что она уже не пахнет тобой.

Мой Хаос: — Приезжай скорее. Пожалуйста. Я буду хорошей. Обещаю. Не буду больше ревновать к мертвым мышам.

Уэнсдей читала эти сообщения, и ее хихиканье затихло. Что-то теплое и острое сжалось у нее в груди. Она прижала телефон к ладони, словно через стекло и расстояние могла коснуться щеки Энид.

Моя Уилла: — Терпение - добродетель, которой тебе стоит обучиться. Я вернусь. И стейк, и вино никуда не денутся. А теперь перестань растекаться в эмоциях и займись чем-нибудь полезным.

Она отложила телефон и принялась за дело. Сюрприз должен был быть безупречным. Она прошла в свой кабинет - комнату с голыми стенами, огромным дубовым столом и одним единственным вращающимся креслом. Она включила профессиональный принтер, тот самый, что печатал фотографии музейного качества. Она выбрала лучший снимок вывески. Тот, где буквы "Lune Blanche Press" сияли мягким светом в наступающих сумерках, а внизу мелким, но четким шрифтом было видно: "Основано Уэнсдей Аддамс. Вдохновлено Энид Синклер". Принтер загудел, и на глянцевой бумаге высочайшего качества начало проявляться изображение. Оно было идеальным. Каждая буква, каждый блик света. Пока принтер работал, она достала из ящика стола маленькую черную коробочку. Не простую. Она была сделана из матового, бархатистого на ощупь картона, который поглощал свет. Крышка сидела плотно, с едва слышным щелчком. Она взяла в руки ключ. Не тот грубый, тяжелый ключ от здания. А другой. Изящный, сделанный из полированного темного серебра. Он был легким и изысканным, на тонкой цепочке такого же металла. Ключ от ее сердца. От их будущего. От этого места. Она аккуратно, почти с религиозной торжественностью, положила распечатанную фотографию на дно коробочки. Снимок лег идеально, точно по размеру. Затем поверх фотографии она положила ключ. Металл холодно блеснул в свете лампы, контрастируя с матовой поверхностью фотобумаги. Она закрыла крышку. Тот самый тихий, удовлетворительный щелчок. Затем она взяла ленту. Не простую атласную. А шелковую, цвета пыльного персика - того самого оттенка, что доминировал в новой палитре издательства. Цвет лепестка пиона на рассвете. Она обвязала ленту вокруг коробочки, завязав сложный, но изящный узел, который Энид обожала развязывать своими зубами. Подарок был готов. Небольшой, легкий, но в его весе заключалась целая вселенная их общих планов, мечтаний и любви. Она положила коробочку в свою сумку для ноутбука, рядом с паспортом и билетом на рейс, который улетал сегодня вечером. Рейс, о котором Энид не знала. Уэнсдей позволила себе последнюю, редкую, по-настоящему счастливую улыбку. Завтра. Завтра она преподнесет ей этот подарок. И увидит на ее лице то выражение - полное недоумения, восторга и безграничной любви. Она посмотрела на телефон. На последнее грустное сообщение Энид. И ответила коротко, прежде чем выйти из квартиры.

Моя Уилла: — Ложись спать, котенок. Скоро все изменится.

Она выключила свет и вышла, щелкнув дверью. Впереди ее ждал самолет, долгая ночь в небе и утро в Париже. Утро, когда ее ждал самый главный сюрприз.