Il diario di Enid

***

В квартире царила непривычная для субботнего утра тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь полупрозрачные шелковые шторы цвета спелой сливы, золотили пылинки, танцующие в воздухе, и выхватывали из полумрака причудливые очертания фотооборудования, расставленного с художественным беспорядком. Йоко проснулась первой. Ее сознание вернулось к ней плавно, как прилив. Она не открывала глаз сразу, а несколько секунд лежала на спине, вдыхая знакомую смесь запахов - ладана, который любила жечь Дивина, свежей краски от недавно законченного этюда и чего-то неуловимого, сладковато-горького, что было уникальным ароматом их дома. Она чувствовала тепло тела жены, прижавшейся к ней спиной, и тяжесть ее руки, бессильно брошенной ей на талию. Рядом послышалось легкое движение. Дивина, всегда чуткая к ее пробуждению, тоже открыла глаза. Она не повернулась, а лишь глубже вжалась в спину жены, ее пальцы непроизвольно сжались на тонкой ткани ее пижамы.       — Ммм... Уже утро? — Ее голос был хриплым от сна.       — Кажется, да, — Тихо ответила Танака, наконец поворачиваясь к ней. Их взгляды встретились в мягком полумраке - два темных озера, полных покоя и глубокого понимания. Йоко улыбнулась, ее губы тронули лоб Дивины. — Суббота. Выходной. А у нас, кажется, запись в одиннадцать.       — Ага, — Лениво потянулась Дивина, ее спина выгнулась, как у кошки. — Эта блогерша с попугаями. Обещала привести своего какаду в розовых очках. Будет весело. Они полежали так еще несколько минут, наслаждаясь тишиной и близостью. Затем Дивина перевернулась на спину, уставившись в потолок с замысловатой лепниной.       — Слушай, Йок, — Начала она задумчиво. — Я вчера показывала наши последние работы тому галеристу, помнишь, с которым мы встречались на вернисаже?       — Помню, — Кивнула Йоко, подпирая голову рукой. Ее пальцы бессознательно начали перебирать прядь коричневых волос девушки. — И что?       — Он предложил контракт. Небольшую, но постоянную экспозицию в его новой галерее в Марэ. Говорит, наш стиль - "мрачный шик с японским акцентом" - сейчас в тренде. — Йоко подняла бровь. В ее глазах вспыхнула деловая искорка.       — Это серьезно. Процент с продаж обсуждали?       — Обсудили. Более чем приличный. — Дивина повернулась к ней, и на ее лице расцвела сияющая, чуть хитрая улыбка. — И это еще не все. Помнишь ту квартирку, на которую мы смотрели на прошлой неделе? На rue des Rosiers? Та, с огромным эркером и видом на внутренний сад?       — Ту, что пахла старыми книгами и яблочным пирогом? — Уточнила Йоко, и на ее губах тоже появилась улыбка.       — Именно ту. Хозяйка, та самая милая старушка-вдова, согласилась. Снизила цену. Говорит, мы ей понравились. Что мы выглядим как "две серьезные молодые женщины со светлым будущим". — Танака рассмеялась - тихим, бархатным смехом.       — Ну, насчет "серьезных" она немного погорячилась. Но насчет будущего... — Она замолчала, глядя на жену. В ее глазах плескалась целая буря чувств - гордость, нежность, легкое недоумение от того, как стремительно меняется их жизнь. — Значит, все. Решено. Мы остаемся. Официально.       — Официально, — Подтвердила Уотсон. Изумрудные глаза блестели, разглядывая фигуру жены. Она приподнялась и поцеловала ее - не страстно, а мягко, глубоко, с обещанием. — Навсегда. Они лежали, обнявшись, и начали строить планы. Говорили о том, как расставят мебель в новой квартире, о том, какие обои выбрать для будущей спальни (Дивина настаивала на темно-синем с золотыми звездами, Йоко - на приглушенном терракотовом), о том, как будут вместе ходить на блошиные рынки по воскресеньям в поисках винтажных вещей для студии. Их разговор был тихим, доверительным, полным смеха и легких поддразниваний. Они были двумя половинками одного целого, и их общее будущее, такое яркое и реальное, разворачивалось прямо здесь, в их постели, в лучах утреннего солнца. В спальне Уэнсдей и Энид царил иной, но столь же гармоничный хаос. Стрелки на прикроватных часах, стилизованных под череп с выбитыми цифрами, показывали без пятнадцати десять. Для Уэнсдей, чей внутренний будильник обычно срабатывал на рассвете, это была неслыханная роскошь - спать так долго. Первой, как всегда, проснулась брюнетка. Она лежала на спине, и первое, что девушка ощутила, - это непривычную тяжесть на своей груди и тепло, исходящее от всего тела, прижавшегося к ней сбоку. Энид спала, уткнувшись лицом в ее плечо, одна рука и нога были заброшены поверх девушки, словно та пыталась удержать ее даже во сне. Дыхание было глубоким и ровным, а губы, пухлые и мягкие, были приоткрыты. Прежде чем Уэнсдей успела полностью осознать свое пробуждение, на краю кровати появился Эдгар. Их котенок, черно комочек с умными голубыми глазами, терся мордой о руку черноглазой, громко и требовательно мурлыча. Его мурлыканье было похоже на работу маленького двигателя. Уэнсдей прищурилась, ее лицо исказила легкая, почти незаметная гримаса раздражения. Она не любила, когда ее будили. Но холодные пальцы, сами по себе, потянулись к коту и начали медленно, почти механически, чесать его за ухом. Эдгар мурлыкал еще громче, тычась влажным носом в ее ладонь. Энид, разбуженная этим шумом, шевельнулась. Она не открыла глаз, но ее губы растянулись в сонной улыбке. Она слышала мурлыканье кота и чувствовала легкое движение руки жены. Не говоря ни слова, она приподняла голову и нашла губы Уэнсдей своими. Поцелуй был теплым, сонным, ленивым. Энид не торопилась, она просто наслаждалась моментом, вкусом и ощущением своей жены. Аддамс ответила ей с той же медлительной нежностью, ее свободная рука легла на затылок блондинки, прижимая ее ближе.       — Ммм... Доброе утро, жена, — Прошептала Синклер, отрываясь на секунду. Ее голос был хриплым от сна.       — Доброе, — Коротко кивнула Уэнсдей, ее губы дрогнули в подобии улыбки. — Кот требует дань.       — А я требую внимание, — Заявила голубоглазая и снова принялась целовать ее, но теперь уже более настойчиво. Ее руки начали "тискать" девушку - она гладила по спине, по бокам, бедрам, сжимала и разжимала пальцы, словно проверяя, реальна ли она. — Моя холодная, прекрасная жена. Целующаяся по утрам. Это надо записать в красную книгу как редкое природное явление. — Брюнетка фыркнула, но позволила ей это. Она даже сама, к собственному удивлению, слегка погладила Энид по спине в ответ. Эдгар, почувствовав, что внимание хозяек переключилось не на него, обиженно "мяукнул" и спрыгнул с кровати, гордо удаляясь в сторону своей миски.       — Ну все, — Вздохнула Синклер, наконец отрываясь и потягиваясь так, что все ее суставы хрустнули. — День начался. Это официальный день звонков. Ты готова к нашествию наших многочисленных и колоритных родственников? — Аддамс села на кровати, ее спина была идеально прямой даже сейчас.       — Я всегда готова к худшему. Это позволяет избежать разочарований, — Парировала она, но в глазах читалось легкое оживление. Даже для нее предстоящий день был особенным. Они принялись за дело с привычной слаженностью. Пока Уэнсдей принимала душ, Энид, накинув свой яркий, цвета фуксии халат и помчалась на кухню, чтобы включить кофеварку. Воздух быстро наполнился бодрящим ароматом свежесваренного эспрессо. Первым делом Синклер схватила свой телефон. Она сделала глубокий вдох, словно готовясь к прыжку с парашютом, и набрала номер матери. Трубку подняли почти сразу.       — Энид, дорогая! — Раздался звонкий, уверенный голос Эстер Синклер. — Я уже начала волноваться! Ну, рассказывай, все готово? Погода? Твое платье? Ты его примерила? Не растолстела ли ты в последнюю минуту на всех этих французских круассанах? — Та закатила глаза, но улыбка не сходила с ее лица.       — Мам, привет. Все прекрасно. Платье сидит идеально, круассаны я ела с чистой совестью, а погода, кажется, будет мрачной и дождливой, то есть абсолютно идеальной для нас. Ты же вылетаешь сегодня вечером?       — Конечно, детка! С твоим отцом. Рейс в 18:40, приземлимся в семь утра по-вашему. Ты нас встретишь?       — Естественно! Я закажу машину и забронирую отель. А еще, мам... — Голос смягчился. — Спасибо, что приезжаешь.       — О чем речь! — Фыркнула Эстер, но в ее голосе послышалась теплота. — Моя единственная дочь выходит замуж за... Э-э-э... Очень порядочную девушку. Как я могла пропустить такое шоу? Кстати, передай привет Уэнсдей. Скажи, что я уже подготовила список ядовитых растений для вашего будущего сада. В подарок. И еще кое-что. — Энид рассмеялась, они поболтали еще несколько минут о деталях встречи, и блондинка положила трубку, чувствуя прилив тепла к сердцу. Ее мать, властная и порой невыносимая, любила ее по-своему. Она рассказала о помолвке еще в самый первый раз. В тот же день, когда вернулась с бутиков. И, реакция матери, на удивление, была поразительно положительной. Парижское утро было теплым и наполненной гулом далекого города, который никогда по-настоящему не засыпал. Воздух на высоте пятого этажа пах свежеиспеченным круассаном из булочной на первом этаже и легким, едва уловимым ароматом цветущего каштана с ближайшего бульвара. Уэнсдей Аддамс стояла у открытой французской двери, ведущей на небольшой ажурной кованый балкон. В руке она сжимала свой черный, лишенный каких-либо украшений телефон. Аддамс сделала глубокий вдох, не столько для храбрости, сколько чтобы собраться с мыслями. Эмоциональные излияния давались ей с трудом, но это было важно. Она нашла в контактах иконку в виде скрещенных топоров и нажала на видеовызов. Сигнал прозвучал дважды, прежде чем экран ожил. Сперва появилось лицо Мортиши Аддамс. Ее волосы были убраны в строгую косу, а выражение лица, как всегда, было спокойным и проницательным. Через секунду в кадр втиснулся Гомес Аддамс, его глаза сияли от любопытства и радости уже от самого факта звонка дочери.       — Cara mia! — Воскликнул он, почти выбивая телефон из рук жены. — Уэнсдей! Наше маленькое озерцо смерти! Как твой Париж? Уже нашли ту антикварную лавку, где продают подлинные гильотины XVIII века?       — Отец, мать, — Начала девушка, ее голос был ровным, но в нем чувствовалась легкая, едва уловимая мягкость, которую она позволяла только им. — Париж адекватен. Вчера мы посетили Катакомбы. Настроение было подходящим. — Мортиша мягко отодвинула мужа, чтобы занять больше места в кадре.       — Привет, дорогая. Ты выглядишь менее мрачной, чем обычно. Эта пижама тебе идет.       — Спасибо, мать. Энид выбирала. — Произнесла Аддамс-младшая, и в ее голосе прокралась тень чего-то теплого. При этих словах Гомес всплеснул руками.       — Энид! Где наша сияющая половинка луны? Целует тебя уже? Передает ли она, что я одобряю ее последний пост с тем осиновым колом? Это был шедевр! — Брюнетка позволила себе микроскопическую улыбку, уголки ее губ дрогнули на миллиметр.       — Она здесь. Но сначала я хочу вам кое-что сказать. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Завтра. В Париже состоится одно событие. Бракосочетание. — На другом конце провода воцарилась секундная тишина, которую тут же разорвал оглушительный, полный восторга вопль Гомеса.       — НЕТ! ДА! МОЯ ДЕВОЧКА! МОРТИША, ТЫ СЛЫШИШЬ? ОНИ ЭТО СДЕЛАЮТ! — Он схватил жену за руку, и они оба исчезли из кадра в вихре объятий. Слышны были счастливые возгласы и поцелуи. Через мгновение они вернулись, сияющие. Гомес плакал, не скрывая слез, которые текли по его щекам. Мортиша смотрела на дочь с глубокой, безмятежной гордостью. Ее глаза тоже блестели.       — Уэнсдей, это прекрасная новость. Мы так счастливы за вас обеих. Мы всегда знали, что Энид - твоя идеальная противоположность. Она привносит свет в твою тьму, а ты вносишь глубину в ее яркость. Это идеальный симбиоз. — Гомес, все еще всхлипывая от счастья, прижал руку к сердцу.       — La mia piccola nuvola! Striscia fuori dall'oscurità verso l'altare! Я всегда знал! Энид - единственная, кто могла выдержать твой взгляд, способный заморозить ад! Она чудесна! Она потрясающая! Она... — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Я так горд! Ты нашла свою бурю и свое тихое пристанище в одном лице! Поздравляю тебя, mon cherie! От всего моего черного, как смоль, сердца! — За спиной брюнетки послышалось хихиканье. Из комнаты на балкон вышла Энид, закутанная в розовый халат, идеально контрастирующий с черным шелком Уэнсдей. Она подошла и обняла свою невесту сзади, положив подбородок ей на плечо, чтобы тоже попасть в объектив камеры. Ее белые локоны смешались с идеально гладкими черными волосами.       — Привет, мистер и миссис Аддамс! — Прокричала она, сияя во весь рот.       — ЭНИД! — Заголосил Гомес. — Добро пожаловать в семью, официально! Наконец-то! О, мы уже планируем ваш свадебный подарок! Это будет что-то с историей! Возможно, проклятый саксонский топор! Или... — Мортиша улыбнулась, не дав договорить эмоциональному мужу, глядя на них обеих.       — Вы выглядите невероятно счастливыми. Это самое главное. Поздравляю, Энид. — Черноволосая, чувствуя тепло девушки за своей спиной, казалась чуть более расслабленной.       — Спасибо, отец. Спасибо, мать. Ваша поддержка важна для меня. Для нас. — Это была высшая степень благодарности, на которую она была способна, и они это понимали.       — Так значит, завтра? — Переспросила Мортиша, уже переходя в практический режим.       — Да. — Подтвердила девушка. — Но мы забронировали для вас рейс. Вылет из в 22:45 по вашему времени. Прибытие в 11:30 утра по парижскому. Также, мы забронируем вам отель и сбросим всю информацию. Он вам понравится. В номере будет камин и вид на мостовую, выложенную булыжником.       — О, романтично! — Вздохнул Гомес.       — Все остальные детали - адрес, время и прочее... — Уэнсдей посмотрела на Энид, которая одобрительно ей подмигнула, — Мы расскажем вам лично. За завтраком. После вашего прилета. — Синклер, все еще хихикая от возбуждения, добавила:       — Да! И не волнуйтесь, там будет и нормальная еда, а не только паштет из улиток! Хотя он очень вкусный! — Гомес потер руки в предвкушении.       — Париж! Любовь! Свадьба! Моя девочка! Это будет самый мрачный и прекрасный день в истории семьи Аддамс! Мы уже собираем чемоданы! — Мортиша кивнула, ее взгляд был полон тихой, безоговорочной любви.       — Ci vediamo domani, cari. Prendetevi cura l'uno dell'altro.       — Ci vediamo domani, genitori. — Ровно сказала брюнетка. — И спасибо. Еще раз. — Они попрощались, и экран погас. Уэнсдей опустила его и повернулась к блондинке, все еще обнимавшей ее. Со двора донеслась музыка уличного скрипача, игравшего мелодию, которая была подозрительно мелодичной для их стиля.       — Ну что? — Спросила та, сияя своими яркими и выразительными глазами. — Я же говорила, они с ума сойдут от радости. — Уэнсдей посмотрела на ее сияющее лицо, озаренное теплотой Парижа. Она не ответила. Вместо этого - наклонилась и прижалась лбом к ее лбу, что для нее было красноречивее любых слов. Они стояли так несколько мгновений, на своем маленьком балконе, над оживляющимся городом, который завтра станет свидетелем их свадьбы, в полной уверенности, что их странная, непредсказуемая семья примет их такими, какие они есть, и разделит с ними их счастье, мрачное и яркое, как ночь в Париже. В этот момент в гостиную ворвались Йоко и Дивина. Обе сияли как огни на новогодней елке.       — Слышали, слышали! — Крикнула Дивина, размахивая руками. — Весь Париж, наверное, слышал! Поздравления принимаются!       — Мы тоже звонили родителям, — Более сдержанно добавила Танака, глаза тоже блестели. — Сообщили, что остаемся. И о вашей свадьбе, конечно. Мама моя чуть не плакала от радости. Говорит, наконец-то у меня в жизни появилось что-то "нормальное", как у всех людей. Все четверо стояли в гостиной, залитой утренним солнцем. После звонков, в квартире воцарилась поразительно деловая атмосфера. Уэнсдей, вооружившись своим ноутбуком, устроилась за рабочим столом в гостиной, ее пальцы летали по клавиатуре с убийственной эффективностью. Энид, сидя рядом на диване с планшетом, синхронизировала с ней действия, сверяя даты и предпочтения.       — "Шато де ла Нюит" полностью забронирован на эти даты, — Ровным голосом констатировала Уэнсдей, не отрывая взгляда от экрана. — Предлагаю "Ле Прованс". Четыре звезды, вид на Сену, в пятнадцати минутах ходьбы. У них есть смежные номера.       — О, да, я знаю этот! — Оживилась Энид, листая фотографии. — Маме там должно понравиться. У них отличный завтрак. Бронируй! — Щелчок мыши. Еще один. Лицо Аддамс оставалось невозмутимым, но блондинка видела, как уголок ее рта дернулся в почти улыбке, когда она вводила данные "мистера и миссис Синклер".       — Готово. Твои родители обеспечены видом на мост Александра III. — Для Аддамсов процесс был еще короче. Уэнсдей просто открыла сайт мрачного, но роскошного отеля "Л’Обскурант" недалеко от Пантеона, где, как она знала, ее родители останавливались всегда.       — Отец, — Сказала она, снова набрав номер. — Я забронировала вам "Л’Обскурант". Ваш обычный люкс. Ключи будут ждать. Да. Завтра. До свидания. — Она положила трубку. Голубоглазая смотрела на нее с восхищением.       — Вот это сервис. Никаких тебе телячьих нежностей. Просто "ключи ждут".       — Эффективность превыше сентиментов, — Парировала та, но взгляд смягчился, от вида смеющиеся глаза жены. Вечером того же дня семья Синклер - Эстер и Мюррей - уже заселилась в "Ле Прованс". Эстер, женщина с волевым подбородком и теплыми глазами, сразу же позвонила дочери.       — Энид, дорогая! Отель восхитительный! И вид! Я уже чувствую себя героиней французского романа. Передай Уэнсдей огромное спасибо за выбор. На следующее утро, как и предсказывала Уэнсдей, у стойки регистрации "Л’Обскурант" появилась знакомая троица. Мортиша Аддамс в своем классическом черном платье с высоким воротником, Гомес Аддамс в полосатом костюме, сияющий от счастья, и Паггсли, вертящий головой в поисках чего-нибудь интересного.       — Ах, Париж! — Вздохнул Гомес, обнимая жену за талию. — Город любви и потенциально интересных похоронных процессий! Как мило, что Уэнсдей выбрала для нас именно это место. — Мортиша улыбнулась своей загадочной улыбкой.       — Она всегда была практичной, моя девочка. День свадьбы стремительно приближался. И вот, в 14:00, дверь их апартаментов распахнулась, впуская шквал эмоций. Первой появилась Эстер Синклер. Не дав никому опомниться, она широко распахнула руки и прижала к себе Энид так сильно, что та взвизгнула.       — Доченька моя! — Воскликнула женщина, гладя дочь по спине. — Я так за тебя рада! Ты просто сияешь! — За ней, с чуть более сдержанной, но не менее искренней улыбкой, вошел Мюррей Синклер, крепкий мужчина с седеющими висками. Он обнял Энид попрочнее и похлопал ее по плечу.       — Горжусь тобой, малышка. — Следом на пороге возникла тень. Мортиша и Гомес Аддамс вошли с той же неспешной, зловещей грацией, что и их дочь. Гомес, не скрывая восторга, шагнул вперед и заключил Уэнсдей в свои объятия, приподняв ее на несколько сантиметров от пола.       — Il mio piccolo becchino! — Радостно проговорил он. — Ты выглядишь потрясающе! Совсем взрослая! — Уэнсдей лишь цокнула, смирившись со своей участью. Мортиша подождала, пока муж выпустит дочь, и затем сама приблизилась к ней. Она не обнимала ее, а положила свои тонкие, холодные руки ей на плечи и посмотрела прямо в глаза.       — Уэнсдей, дорогая, — Произнесла она тихим, мелодичным голосом. — Мы очень счастливы за тебя. — Она наклонилась и поцеловала дочь в щеку. Уэнсдей позволила это, ее лицо оставалось маской учтивости, но в глазах мелькнула искра признательности.       — Мать. Отец. Спасибо, что приехали. — Паггсли, тем временем, уже успел обнюхать все углы и с интересом уставился на Эдгара, который, в свою очередь, наблюдал за ним с высокомерием истинного аристократа. Знакомство семей прошло удивительно гладко. Эстер, как опытный дипломат, первой протянула руку Мортише.       — Миссис Аддамс, я так рада наконец встретиться лично. Энид так много о вас рассказывала. Ваша семья совершенно уникальна. — Аддамс-старшая приняла руку с легкой, почти церемонной улыбкой.       — Миссис Синклер. Восхищена вашей дочерью. Она принесла в жизнь Уэнсдей столько... Цвета. — В ее голосе не было ни капли иронии, лишь констатация факта. Гомес и Мюррей нашли общий язык мгновенно, обнаружив общую любовь к выдержанному виски. Мюррей достал припасенную бутылку редкого односолодового скотча, и через пять минут они уже сидели в креслах у камина, оживленно беседуя о тонкостях купажирования и последних тенденциях в мире темного юмора. Именно в этот момент Мортиша мягко коснулась локтя Энид.       — Дорогая, можно тебя на минутку? — Голос был тихим, но блондинка тут же послушалась, почувствовав важность момента. Они прошли на кухню, не замечая гул присутствующих людей. Женщина повернулась к девушке, и ее обычно загадочное лицо выражало неприкрытую нежность. — Энид, — Начала она, беря руки девушки в свои холодные ладони. — Я хочу сказать тебе кое-что очень важное. — Та замерла, чувствуя, как учащенно забилось ее сердце. — Когда Уэнсдей была маленькой, — Продолжала Мортиша, глядя куда-то в пространство, — Она была особенной. Замкнутой. Она жила в своем мире, и этот мир был полон теней и тишины. Мы любили ее безусловно, но также всегда боялись, что она так и останется одинокой, что она никогда не позволит никому подойти достаточно близко. — Она посмотрела прямо на девушку. Глаза блестели. — А потом появилась ты. Со всей своей яркостью, своим шумом, своей настойчивой, безудержной любовью. И произошло чудо. Ты не пробила ее броню. Нет. Ты каким-то образом нашла дверь в ее крепость и вошла туда, как будто это было самое естественное дело в мире. — Женщина сжала ее руки чуть сильнее. — Ты изменила ее, Энид. Не в смысле, что сделала ее другой. Ты помогла ей стать более полноценной версией самой себя. Она стала мягче. Она улыбается. Настоящей улыбкой, я это вижу. И я... Мы с Гомесом... Мы бесконечно благодарны тебе за это. — Материнский голос дрогнул. Энид почувствовала, как к ее глазам подступили слезы. — Спасибо, — Выдохнула женщина. — Спасибо за то, что любишь нашу дочь. И знай, что отныне ты для меня не просто невестка. Ты моя дочь. Вторая дочь. — Энид не смогла сдержаться. Она бросилась в объятия Мортиши, которая, к своему удивлению, ответила ей с той же силой.       — О, Миссис Аддамс... — Рыдая, прошептала блондинка. — Я так ее люблю. Больше жизни.       — Просто "Мортиша". И... Я знаю, дорогая, — Успокаивающе проговорила Аддамс-старшая, гладя ее по спине. — Я знаю. Тем временем в гостиной Эстер Синклер подсела к Уэнсдей, которая наблюдала за отцами с привычной отстраненностью.       — Уэнсдей, дорогая, — Начала женщина, ее голос был теплым и искренним. — Можно мне поблагодарить тебя? — Брюнетка повернула к ней голову, слегка наклонив ее в знак внимания. — Энид... — Эстер улыбнулась, глядя на свою дочь, которая только что вышла с кухни с сияющими глазами. — Она всегда была ураганом. Эмоциональной, непоседливой, иногда безрассудной. Мы с Мюрреем обожали ее, но всегда беспокоились, что ее сердце приведет к боли. — Она положила ладонь на руку девушки. Та не отдернула ее. — Но с тобой... С тобой она расцвела. Она не просто бегает по жизни сломя голову. Она обрела почву под ногами. Ты дала ей ту стабильность, ту глубокую, тихую уверенность, которой ей всегда не хватало. Она стала не менее яркой, но... Более цельной. Более взрослой. И я знаю, что ее любовь к тебе - это самая сильная и настоящая вещь, что у нее есть. Спасибо тебе за это. — Уэнсдей молчала секунду, переваривая слова. Затем она кивнула, и ее губы тронула та самая, редкая, почти неуловимая улыбка.       — Энид... Это сила природы. Быть ее якорем - это и честь, и... Постоянное испытание на прочность, — Она сделала паузу. — Но я не променяла бы его ни на что. Спасибо вам, что доверяете мне ее. В своем углу Йоко и Дивина наблюдали за этой картиной, прижимаясь друг к другу.       — Ну что, — Тихо сказала Танака, обнимая жену за плечи. — Похоже, наш маленький готический роман обзавелся очень одобряющим продолжением. — Дивина улыбнулась, ее глаза блестели.       — Это красиво. Как будто две разные вселенные нашли общую точку соприкосновения. И этой точкой стала любовь. — Гомес тем временем поднял свой бокал (он каким-то образом успел найти хрустальные фужеры).       — За наших дочерей! — Провозгласил он, его голос прозвучал на всю гостиную. — За то, что они нашли друг друга в этом хаотичном мире! Пусть их союз будет долгим, счастливым и полным интересных сюрпризов! — Все подняли свои бокалы (Энид схватила первую попавшуюся чашку). — За наших дочерей. Квартира была наполнена гулом голосов, смехом и тем особым теплом, которое возникает, когда сливаются воедино две совершенно разные, но теперь неразрывно связанные семьи. Воздух был густым от аромата дорогого виски, который Гомес Аддамс и Мюррей Синклер распивали, удобно устроившись в больших кожаных креслах, и сладковатого запаха экзотического чая, заваренного Мортишей. Синклер сияла. Ее глаза, еще влажные от недавних слез счастья, перебегали с одного дорогого лица на другое. Она была эпицентром этого вихря эмоций, и, казалось, питалась энергией каждого присутствующего. Каждый комплимент, каждое теплое слово от семьи Синклеров и особенно от Аддамсов заставляло сердце биться чаще.       — Моя дорогая Энид, — Произнес Гомес, подходя и беря ее руки в свои, — С сегодняшнего дня ты не просто наша невестка. Ты - Энид Аддамс. Добро пожаловать в семью. — Он сказал это с такой торжественностью, словно посвящал в древний орден, и по щеке Энид снова скатилась предательская слезинка.       — Спасибо, Мистер Аддамс, — Прошептала она, чувствуя, как горло сжимается от нахлынувших чувств. В этот момент Паггсли, который неотрывно следовал за сестрой, словно тень, тыкнул Уэнсдей в плечо костяшками пальцев.       — Поздравляю, сестра. Надо же, тебя кто-то смог вытерпеть достаточно долго, чтобы жениться. Думал, ты закончишь свою жизнь в одиночестве, окруженная лишь ядовитыми орхидеями да скелетами в шкафу. — Брюнетка медленно повернула к нему голову, ее лицо было абсолютно бесстрастным.       — Если ты не прекратишь тыкать в меня, маленький идиот, твой скелет займет почетное место в моем гардеробе. Рядом с черными платьями. — Энид, заметив эту сцену, стремительно подлетела к ним. Она ласково провела рукой по волосам мальчишки, что вызвало у него довольную ухмылку.       — Он же рад за нас, дорогая, — Сказала блондинка, а затем наклонилась к уху жены, и ее шепот был слышен только ей. — Будь с ним чуть нежнее. Он твой брат. И он здесь, потому что любит тебя. — Уэнсдей лишь фыркнула, но ее глубокие, черные омуты смягчились на долю секунды. Энид, пользуясь моментом, нежно поцеловала в щеку, заставив девушку слегка отвести взгляд, - единственная реакция, которую та позволяла себе на людях. Сверкнув радостной улыбкой, голубоглазая помчалась обратно к родителям, которые вместе с Мортишей и Гомесом активно обсуждали последние приготовления к предстоящему дню. Пока взрослые углубились в планы, Йоко и Дивина наблюдали за происходящим, притулившись на широком подоконнике.       — Милая, — Тихо сказала Йоко, жестом указывая на Энид, — Наша девочка окончательно выросла. Смотри, как она сияет. — Дивина кивнула, ее мистически-ясные глаза блуждали по комнате.       — Это красиво. Вибрации чистые, искренние. Редко такое вижу. Две семьи, такие разные... Но здесь, сегодня, они - одно целое. — Их взгляды переключились на Уэнсдей, которая, оставшись наедине с братом, после ухода Энид, скрестила руки на груди.       — Ладно, — с неохотой произнесла она. — Спасибо, что приехал.       — Всегда пожалуйста, сестренка, — Паггсли ухмыльнулся еще шире. — Кстати, у меня для тебя есть свадебный подарок. Партия редких тарантулов из Южной Америки. Очень ядовитые. — Уэнсдей едва заметно улыбнулась уголком рта.       — Принимается. Это лучший подарок за весь день. Эстер Синклер, тем временем, подошла к брюнетке, обняв ее за плечи - жест, к которому та уже почти привыкла.       — Ну, а я должна снова поблагодарить тебя, моя милая, — Сказала Эстер, ее голос дрожал от эмоций. — Ты посмотри на мою девочку. Я всегда мечтала, чтобы она нашла свою половинку, но не думала, что это будет кто-то настолько удивительный. Ты сделала ее такой сильной и такой любящей. Спасибо тебе за это. Еще раз. — Уэнсдей, обычно избегающая длительных физических контактов, на этот раз позволила Эстер обнять ее чуть дольше.       — Это Энид превзошла все ожидания, миссис Синклер. Включая мои. Она была настойчива. На кухне Мортиша, налив себе чаю, жестом подозвала блондинку.       — Дорогая, на секундочку. — Энид послушно подошла, все еще сияя от предыдущего диалога.       — Да, Мортиша? — Женщина положила свою прохладную руку на ее горящую щеку.       — Я хотела сказать это тебе без лишних ушей, — Начала она, тембр был низким и мелодичным. — Когда Уэнсдей впервые рассказала нам о тебе, мы с Гомесом не поверили своим ушам. Наша дочь, которая находила утешение лишь в одиночестве и темных углах, заговорила о ком-то с такой частотой. — Мортиша улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Ты ворвалась в ее жизнь, как ураган, но не разрушительный, а животворящий. Ты научила ее не просто терпеть прикосновения, а ценить их. Ты показала ей, что свет может быть не врагом, а союзником. За это я буду вечно благодарна тебе, моя дорогая. — Синклер снова почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.       — О, Мортиша... Я просто ее люблю. Больше воздуха.       — Как и она тебя, — Мягко сказала женщина. — И именно поэтому с сегодняшнего дня я хочу, чтобы ты называла меня не "Мортишей". Для меня ты стала второй дочерью. Просто "мама" будет достаточно. — Это было последней каплей. Энид расплакалась по-настоящему, тихими, счастливыми слезами, и обняла стройную фигуру, которая ответила ей с той же ледяной, но искренней нежностью.       — Хорошо, мама. — Прошептала девушку в плечо Аддамс-старшей. Вернувшись в гостиную, голубоглазая снова прильнула к своим родителям. Мюррей обнял ее за плечи.       — Ну что, пап? Готов отдать меня в другую семью? — Подшутила она, утирая слезы. Мюррей фыркнул.       — Они у нас тебя не отнимут! Теперь у тебя просто семья стала в два раза больше. И, должен признать, чертовски интересная компания. — Он подмигнул Гомесу, который в ответ поднял бокал с виски. Комната гудела. Паггсли пытался продемонстрировать Уэнсдей новый фокус с исчезновением своего пальца, на что она отвечала скептическими замечаниями, но следила за его действиями с пристальным вниманием. Йоко и Дивина, спустившись с подоконника, присоединились к общему разговору, внося свои замечания по поводу дресс-кода. Это был хаос, но хаос идеальный, наполненный любовью, принятием и предвкушением великого дня, который наступит всего через несколько часов. И в центре этого хаоса сияла Энид Аддамс - мост между двумя мирами, чувствуя себя, наконец, абсолютно цельной и понятой. Квартира продолжала вибрировать от счастливого гомона, но для Энид все вокруг на мгновения потеряло четкость, стоило ей взглянуть на свою жену. Уэнсдей, отойдя от брата, стояла рядом с родителями, и легкая улыбка тронула ее губы, пока она слушала рассказ Гомеса о какой-то мрачной семейной реликвии. Солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна, золотистыми бликами ложилось на идеально гладкие угольные волосы и ослепительно белую рубашку, контрастирующую с алебастровой кожей. Рукава были небрежно, но с присущим Уэнсдей изяществом, закатаны до локтей, обнажая тонкие, но сильные запястья и изящные кисти рук. Свободные черные брюки мягко ниспадали на стройные ноги, подчеркивая естественную, чуть отстраненную грацию. Энид поймала себя на мысли, что замерла, просто глядя на нее. Она видела Уэнсдей каждый день вот уже несколько лет, но в этот момент ее жена казалась ей воплощением какой-то потусторонней, сдержанной красоты. В этой простой, даже аскетичной одежде она выглядела так невероятно... "Реально". Это была не готическая кукла из кошмаров, а ее почти жена, девушка, с которой она делила жизнь. И от этой мысли сердце Энид готово было выпрыгнуть из груди от переполнявшей нежности и желания. Она желала прикоснуться к этой прохладной коже, провести пальцами по тонким запястьям, почувствовать, как мурашки пробегут по ее руке. Она желала прижать Уэнсдей к себе и зашептать ей на ухо все, что она сейчас чувствовала. В этот самый момент, словно почувствовав на себе взгляд, Аддамс медленно повернула голову. Ее кофейные, как бездонные колодцы, глаза встретились с влажными, сияющими глазами блондинки. И в этом взгляде не было ни капли обычной отстраненности. В нем была тихая, всепоглощающая уверенность, глубокая, как океан, любовь и тлеющая искра того самого желания, которое та чувствовала сама. Это был безмолвный диалог, длящийся всего пару секунд, но в нем было все: "Ты прекрасна", — Говорил взгляд Энид. "Ты принадлежишь мне", — Отвечал взгляд Уэнсдей. И оба этих послания были пропитаны такой нежностью, что у Синклер перехватило дыхание. Их молчаливую беседу прервал Мюррей Синклер, который, потирая руки, с заговорщическим видом встал в центре гостиной.       — Ну что, дорогие мои, пока вы тут все общаетесь, у нас с Эстер есть кое-что для новобрачных. Не главный подарок, конечно, но... Необходимая вещь для начала новой жизни. — Все взгляды устремились на него. Йоко и Дивина с интересом переглянулись. Гомес приподнял брови с явным любопытством.       — Мы долго думали, — Подхватила Эстер, сияя от счастья, — Что может пригодиться двум молодым, успешным девушкам, у которых, казалось бы, уже все есть. И тогда мы вспомнили, что вы собираетесь после свадьбы остаться в Париже. И поняли! Париж - город романтики, но он огромен. И чтобы ваша романтика не зависела от расписания метро или прихоти таксиста... — Она сделала театральную паузу, а Мюррей с торжествующим видом достал из кармана пиджака ключ с логотипом.       — Мы дарим вам автомобиль! — Провозгласил Мюррей. — Не какой-то там скромный хэтчбек, а хорошую, семейную машину. Чтобы вам было комфортно, просторно и чтобы вы могли возить все свои... Э-э-э... Сувениры из путешествий. — Энид ахнула, ее глаза стали размером с блюдца. Она посмотрела на Уэнсдей, которая сохраняла невозмутимый вид, но заметила, как брови жены едва заметно поползли вверх - верный признак крайнего удивления.       — Пап! Мам! — Взвизгнула блондинка, бросаясь к родителям и заключая их в объятия. — Это невероятно! И очень щедро!       — Пустяки, пустяки! — Отмахнулся Мюррей, но было видно, что он бесконечно рад ее реакции. — Главное, чтобы вы пользовались с удовольствием. — Аддамс, тем временем, подошла ближе. Она вежливо, почти формально кивнула.       — Мистер и миссис Синклер. Это неожиданно. И чрезвычайно практично. Мы ценим вашу заботу. Спасибо. — Ее благодарность прозвучала суховато, но Энид, знавшая каждую интонацию, услышала в ней искреннюю признательность. Для Уэнсдей практичный подарок значил куда больше, чем что-то просто дорогое. Казалось, на этом сюрпризы закончились, но тут вперед шагнул Гомес Аддамс. Его глаза весело сверкали.       — Ах, какое прекрасное совпадение! — Воскликнул он, хлопая в ладоши. — Потому что мы с моей дорогой женой тоже подумали о вашем ближайшем будущем! Автомобиль - это замечательно, чтобы добраться до места. А мы дарим вам само место! — Мортиша элегантно подняла свою чашку, жестом призывая к тишине.       — Мы вспомнили, мои дорогие, что хотя вы и повидали много темных и прекрасных уголков мира, один вид отдыха вы обходили стороной. Возможно, считая его слишком банальным. Но мы убеждены, что даже в банальности можно найти свою мрачную прелесть. — Она сделала паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Поэтому мы дарим вам отпуск. Неделю на море. Но не на каком-нибудь шумном, пестром курорте. Мы нашли для вас идеальное место: побережье Бретани. А именно, остров Бе-Иль-ан-Мер. Атлантика там сурова, скалиста и полна меланхоличной красоты. Ветра, туманы, одинокие маяки, древние фортификации... И полное отсутствие назойливых туристов в это время года. Мы арендовали для вас небольшую виллу на утесе. С панорамным видом на бушующий океан. — Энид замерла с открытым ртом. Машина - это было невероятно. Но это... Это было продумано именно для них. Для их уникальной, двойной натуры. Это был подарок, в котором сочетались и страсть Энид к путешествиям, и любовь Уэнсдей к уединенным, суровым пейзажам. Это был подарок, кричащий: "Мы понимаем вас. Мы принимаем вас такими, какие вы есть". Тишину взорвал ее восторженный визг. Она не могла сдержаться. Это был тот самый чистый, детский, переливчатый писк абсолютного счастья, который она издавала только в самые искренние моменты.       — Аааа! Мама! Папа! — Закричала она, бросаясь сначала к Мортише, потом к Гомесу, осыпая их градом поцелуев. — Это самая романтичная идея на свете! Остров! Утес! Океан! Уилла, ты слышишь? Это же идеально! — Все смотрели на нее с умилением. Даже Паггсли перестал корчить рожицы и наблюдал за сестрой с редкой для него мягкостью. Уэнсдей стояла неподвижно. Но по тому, как дрогнули ее ресницы и как уголки губ потянулись вверх в едва уловимой, но самой что ни на есть настоящей улыбке, было ясно, что подарок тронул до глубины души. Она подошла к своим родителям. Движения были, как всегда, точными и сдержанными.       — Мать. Отец, — Произнесла она тихо, но так, что было слышно в наступившей тишине. — Это безупречно. Вы были правы. Я никогда не рассматривала подобный отдых. Но ваше описание звучит как начало хорошего готического романа. Спасибо. Это лучший подарок, который только можно было придумать. — Она не стала их обнимать, но склонила голову в глубоком, почти старомодном поклоне, полном уважения и благодарности. Гомес положил руку ей на плечо, его глаза блестели от слез счастья. В комнате воцарилась нежная, почти зримая аура любви и взаимопонимания. Две семьи, столь разные - одна, излучающая солнечную энергию, и другая, черпающая силу из тени, - в этот момент слились воедино. Их подарки были не просто дорогими вещами. Это были символы принятия. Синклеры, даря машину, говорили: "Мы обеспечиваем ваш комфорт и безопасность в этом большом мире". Аддамсы, даря отпуск на суровом море, говорили: "Мы видим вашу уникальную любовь и создаем для нее идеальные условия". Энид, отойдя от Гомеса, подошла к брюнетке и взяла ее за руку. Их пальцы сплелись сами собой - привычный, отработанный за годы жест. Она смотрела на свою жену, на ее профиль, озаренный мягким светом, на тонкую шею, на которую сейчас лягут ее губы, как только они останутся одни. Она смотрела на свою мать, Мортишу, которая наблюдала за ними с бездонной нежностью, и на своего отца, Гомеса, который беззастенчиво вытирал глаза. Она смотрела на своих родных родителей, сияющих от гордости. Обе были более чем состоятельны и могли бы позволить себе десятки машин и поездок на любой вкус. Но именно эта забота, это глубокое, вдумчивое участие их семей растрогало их до слез. Это дробило их сердца, но не болью, а от переизбытка чувств, оставляя в них навеки отпечаток этой любви и этой безоговорочной поддержки.       — Ну что ж, — Громко сказала Эстер, смахивая слезу и пытаясь вернуть всем практичный настрой, — Тогда после церемонии, вам нужно будет забрать свои ключи и документы на машину. И мы уже передали все данные по аренде дома Уэнсдей.       — Да, — Подтвердила Аддамс, не отпуская руку блондинки. — Все получено. Мы выедем через три дня после свадьбы.       — О, я уже не могу дождаться! — всплеснула руками Энид. — Представляешь, дорогая? Океан... Мы... Вилла! — Уэнсдей повернулась к ней, и в ее глазах голубоглазая снова увидела то самое обещание, то самое желание, которое заставляло ее кровь бежать быстрее.       — Да, — Тихо, только для нее, сказала девушка. — Я представляю. Это будет незабываемо. — И в этих простых словах Энид услышала целую вселенную обещаний. Обещаний уединенных прогулок по ветреным пляжам, теплых объятий в холодном доме, долгих ночей, наполненных тихими разговорами и страстными ласками под рокот прибоя. Это был не просто отпуск. Это было начало их первой совместной главы как официальной семьи. И глядя в глаза своей жены, Энид поняла, что это будет самая прекрасная глава в ее жизни. Квартира медленно погружалась в вечерние сумерки. Шумное веселье сменилось мягким, уютным гулом спокойных разговоров. Воздух был наполнен ароматом дорогого кофе, который Мортиша разливала в крошечные фарфоровые чашки, и сладковатым дымком от сигары Гомеса, восседающего, как король, в центре черного бархатного дивана. Мортиша сидела рядом, ее осанка была безупречна даже в момент отдыха, а длинные пальцы изящно обхватывали блюдце. Паггсли, неожиданно утомленный, размялся у них в ногах на полу, строя гримасы потрескивающим в камине поленьям, отбрасывающим причудливые тени на стены, увешанные семейными портретами с весьма своеобразными сюжетами. В противоположном углу гостиной, у большого окна, из которого открывался вид на зажигающиеся огни города, сгруппировалась другая пара. Мюррей и Эстер Синклер, все еще сияющие от счастливого волнения, оживленно беседовали с Йоко и Дивиной. Разговор шел о музыке, о турах и о сложностях звукозаписи живых выступлений. Дивина, жестикулируя, что-то ярко рассказывала про новый микшерный пульт, а Йоко, кивая, вторила ей своим низким, бархатным голосом. Но центром этой вечерней идиллии, ее сокровенным сердцем, было высокое кожаное кресло у камина - новое, практичное и невероятно удобное, любимое кресло. Сейчас в нем сидела Уэнсдей. Она откинулась на спинку, ее поза была, как всегда, исполнена грации, но в ней чувствовалась едва заметная усталость - приятная, последневная усталость от переполнявших эмоций. На коленях, подобрав под себя ноги и устроившись с комфортом кошки, сидела Энид. Она полулежала, прижавшись щекой к плечу Уэнсдей, а ее губы были всего в паре сантиметров от уха жены. Блондинка что-то шептала. Ее голос был тихим, как шелест шелка, переливчатым, с легким, счастливым хихиканьем. Слова были предназначены только для одной пары ушей на всей планете. Она говорила о чем-то своем, сокровенном - может, о предстоящей поездке, может, о том, как смешно морщился Паггсли, а может, просто шептала бесконечные "люблю тебя", вкладывая в них всю свою переполняющую душу нежность. Ее пальцы с ярко-розовым маникюром перебирали складки на рукаве черной рубашки, касались ее прохладной кожи на запястье, и от каждого такого прикосновения по телу девушки пробегала почти невидимая дрожь. Мортиша, поднимая глаза от чашки, посмотрела на них. Ее взгляд, обычно такой проницательный и аналитический, смягчился до состояния обжигающего воска. Она видела, как дочь, всегда так тщательно охранявшую свое личное пространство, сейчас позволяла другому человеку полностью его заполнить, раствориться в нем. И она видела, как в ответ на какой-то особенно игривый шепот веселой девушки, уголок рта дочери дрогнул. Это была не улыбка в общепринятом понимании. Это было едва заметное движение мышц, тень, скользнувшая по губам, но для материнского глаза это было ярче любого смеха. Это была улыбка абсолютного доверия и спокойствия. Уэнсдей встретила взгляд матери и позволила этой тени-улыбке остаться на своем лице на секунду дольше, прежде чем снова обратиться к шепчущей ей на ухо жене. Постепенно вечер начал подходить к концу. Мюррей с Эстер, посмотрев на часы, поднялись, ссылаясь на необходимость отдохнуть перед завтрашним днем. Их объятия с Энид были нежными и продолжительными, напутственные слова - полными заботы. Гомес и Мортиша последовали их примеру, поднявшись с дивана. Гомес потрепал Паггсли по волосам, а Мортиша поцеловала в лоб сначала Энид, потом свою дочь, ее поцелуй был прохладным и легким, как прикосновение ночного ветра.       — До завтра, мои дорогие. — Сказала она, и в этих словах был целый мир материнской любви. Йоко и Дивина тоже собрались. Им нужно было заехать на студию для ночного просмотра фотографий с нетерпеливым клиентом.       — Не скучайте без нас! — Крикнула Дивина на прощание, уже надевая косуху.       — Постараемся. — Сухо парировала Аддамс, но в тоне не было и капли яда, лишь простая игра. И вот дверь закрылась. Тишина, наконец, обрушилась на квартиру, густая и сладкая, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и отдаленным гулом мегаполиса за окном. Эдгар, зевнув во всю пасть, запрыгнул на диван и почти мгновенно заснул, оставив молодоженов одних в мерцающем свете огня и нескольких включенных бра. Энид вздохнула, сладко потянулась, но не спешила покидать свое место на коленях у жены.       — Ну вот мы и одни, миссисАддамс. — Прошептала она, касаясь кончиком носа шеи девушки.       — Кажется, так и есть, миссис Аддамс. — Ответила ей брюнетка, и в голосе прозвучала та самая, редкая, любящая нота удовлетворения. Они сидели так несколько минут, наслаждаясь тишиной и близостью. Но покой был недолгим. Коробка прибыла ближе к полуночи, когда вечерняя суета окончательно улеглась, и в квартире воцарилась та особенная, густая тишина, что бывает лишь в предрассветные часы. Звонок курьера прозвучал как выстрел в этой тишине. Энид, будто получив электрический разряд, сорвалась с кресла, где она полулежала, устроила голову на коленях Уэнсдей, и помчалась к двери. Вернулась она с большой, плоской картонной коробкой в руках, перевязанной темно-синей шелковой лентой. Ее глаза сияли заговорщицким блеском.       — Пришло! — Объявила она, прижимая посылку к груди, словно драгоценность. Уэнсдей, не двигаясь с места, лишь приподняла голову, ее кофейные глаза с любопытством уставились на коробку.       — Ну что ж, давай же. Показывай результат твоих недельных метаний между шифоном и бархатом. — Но Энид лишь загадочно улыбнулась и, прижимая коробку еще крепче, сделала шаг назад.       — О, нет-нет-нет, моя любовь. Никаких предварительных просмотров. — Брюнетка медленно поднялась с кресла. Ее высокая, стройная фигура в черном вырисовывалась в полумраке гостиной, освещенной лишь светом от камина.       — Эни, — Ее голос прозвучал низко и ровно, но в нем слышалась стальная нотка. — Это наша общая свадьба. Мне полагается право инспекции.       — Завтра, — Парировала та, голос дрожал от сдерживаемого волнения. Она сделала еще несколько шагов назад, по направлению к спальне, унося сокровище с собой. — Ты увидишь его завтра. Когда я буду в нем. Это должен быть сюрприз. — Она остановилась в дверном проеме, очерченная светом из коридора. Поза была одновременно вызывающей и невероятно соблазнительной. Уэнсдей, не сводя с нее глаз, медленно приблизилась. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Черноволосая могла чувствовать исходящее от тела тепло, видеть, как трепещут ресницы на веснушчатом лице, слышать учащенное дыхание. И тут брюнетка затаила дыхание по-настоящему. Не от досады или нетерпения. От чего-то другого. От запаха, который шел от девушки. Сладковатый, едва уловимый аромат шампуня с нотками клубники, смешанный с теплым, естественным запахом кожи - таким знакомым, таким родным, что сердце Уэнсдей сжалось от внезапного приступа нежности. Этот запах был ее домом. Ее крепостью. Ее вечностью. Энид, видя смягчившийся взгляд жены, не выдержала и подколола ее, губы растянулись в хитрой, игривой улыбке. Она чуть склонилась, чтобы быть почти на одном уровне с женой, и прошептала ей прямо в губы, дыхание было обжигающим и ласковым:       — Терпение, моя ненасытная девочка. Тебе вечно всего мало. Хочешь все и сразу. — Слова "моя девочка", произнесенные с такой любовью и снисходительной нежностью, отозвались в Уэнсдей гулким эхом. Никто и никогда не осмеливался называть ее так. Но из уст взбалмошной девицы это звучало не как оскорбление, а как самая сокровенная ласка. Это был их личный, тайный код. Брюнетка медленно выдохнула воздух, который застрял у нее в груди. Черная бездна, обычно столь бездонная и холодная, сейчас потемнела еще больше, наполнившись бездонной, почти невыносимой любовью. Она наклонилась так, что их лбы почти соприкоснулись.       — Я бы согласилась прожить всю ужасную, бесконечно долгую вечность в ожидании, если бы в конце ее меня ждала такая девушка, как ты. — Произнесла она тихо, и каждый звук был весомым, как клятва, высеченная в камне. Энид хихикнула, счастливым, немного срывающимся смехом. Она провела пальцами по черным, как смоль, идеально гладким волосам Уэнсдей, заправленным за ухо, затем ладонью коснулась ее щеки. Пальцы были теплыми и мягкими, от их прикосновения по спине девушки пробежала знакомая, приятная дрожь.       — Ну вот, — Прошептала Энид. — Раз ты такая терпеливая... Может, проявишь свою выдержку еще немного и просто обнимешь свою невесту? — Аддамс не заставила себя ждать. Ее руки, сильные и уверенные, обвились вокруг талии девушки, притягивая к себе так плотно, что картонная коробка слегка хрустнула между ними. Энид вскрикнула от неожиданности и тут же рассмеялась, запрокинув голову. Она была полной противоположностью Уэнсдей - мягкой, нежной, излучающей свет и жизнь в ее объятиях. — Я люблю тебя, — Выдохнула Синклер, глядя ей в глаза, и в этот момент это прозвучало как самое главное признание на свете. Затем она наклонилась и поцеловала невесту. Это был не мимолетный поцелуй, а долгий, нежный, полный безграничной нежности. Она целовала налитые губы, после уголки губ, затем перешла к щекам, оставляя на прохладной коже легкие, горячие следы своих поцелуев, смешиваясь с ее смехом. И Аддамс улыбнулась. По-настоящему. Это была не та сдержанная тень улыбки, что иногда мелькала на лице. Ее губы растянулись в ясном, беззастенчивом выражении счастья, обнажив ровные белые зубы. В глазах, всегда таких серьезных, вспыхнули искорки - настоящие, живые, сияющие. Она засмеялась тихо, глубоко, и этот звук был похож на отдаленный раскат грома - редкий и могущественный. Не отпуская девушку, она подхватила ее под колени, легко, почти без усилий, прижав к себе. Энид вскрикнула от восторга, обвивая ее шею рукой, все еще сжимая во второй злополучную коробку.       — Кружи меня! — Взмолилась она, заливаясь смехом. Брюнетка послушалась. Она начала медленно кружиться с ней на руках посреди гостиной. Полоски света от уличных фонарей скользили по их лицам, мелькали тени от мебели. Энид, прижавшись к груди, смеялась, ее радостный, звонкий смех заполнял комнату, звуча громче, чем когда-либо прежде. Она продолжала осыпать лицо жены поцелуями - в лоб, в веки, в щеки, в губы, бормоча что-то бессвязное и полное любви. Через несколько оборотов Уэнсдей остановилась, лишь слегка запыхавшись. Та прижалась к ней еще сильнее, губы коснулись уха жены, и она прошептала, уже совсем без смеха, а с нотой томной, манящей интимности:       — А теперь... Отнеси меня в нашу спальню, миссис Аддамс. — Черноволосая без лишних слов, с серьезным и сосредоточенным видом, как будто выполняла важнейшую миссию, двинулась в сторону спальни. Она шла ровно, неся свою ношу с невероятной бережностью. Энид прикрыла глаза, наслаждаясь покачиванием, чувствуя биение сердца через слои одежды - ровное, сильное, успокаивающее. Они миновали коридор, и Уэнсдей плечом отворила дверь в их общую спальню. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь мягким светом ночника в форме черепа на прикроватной тумбе. Воздух пах их смешанными ароматами - ее прохладной гвоздики и теплой клубники Синклер. Брюнетка подошла к большой кровати с высоким резным изголовьем из темного дерева. Она не бросила ее на покрывало, а медленно, почти церемонно, опустилась на край вместе с ней, так, что Энид оказалась у нее на коленях, все еще в объятиях. Лишь тогда она разжала руки, позволив девушке наконец опустить коробку с платьем на пол с тихим стуком. Синклер обвила изящную шею руками, их взгляды встретились в полумраке. Ни слова не было произнесено. Все уже было сказано - в смехе, в поцелуях, в этом медленном шествии через квартиру. Они были дома. Они были вместе. И завтра начиналась их вечность. А сегодняшняя ночь, полная нежности, обещаний и тихой, всепоглощающей радости, была идеальным прологом. Когда коробка мягко соскользнула на ковер, Аддамс, не выпуская жену из объятий, позволила силе тяжести мягко опрокинуть их обеих на широкую кровать. Они рухнули на прохладный шелк покрывала, сплетенные воедино, и матрас упруго подался под их вес. Энид оказалась сверху, ее веснушчатое лицо было совсем близко, а распущенные белые волосы, пахнущие клубникой, занавесили их обоих, создав интимный шатер, в котором существовали только они.       — Моя красивая жена, — Прошептала Энид, ее голос был густым и сладким, как мед. Она не могла остановиться. Пальцы скользили по алебастровым, прохладным щекам, по контуру идеально очерченных бровей, по линиям, которые девушка знала и любила больше всего на свете. — Моя единственная. Такая серьезная и такая... Вся моя. — Уэнсдей не отвечала словами. Она отвечала поцелуями. Ее губы, обычно поджатые в тонкую ниточку, сейчас были мягкими и податливыми. Она покрывала мелкими, легкими, как прикосновение крыльев ночной бабочки, поцелуями все лицо блондинки: лоб, переносицу, пухлые щеки, покрытые россыпью веснушек, кончик носа. Каждый поцелуй был беззвучным словом "люблю", произнесенным на их тайном языке. Энид зажмурилась от наслаждения, погрузившись в этот ласковый ливень, но потом снова открыла глаза, и в них заплясали озорные огоньки. Она прижалась к Уэнсдей, уткнувшись носом в ее шею, и принялась нежно мять щеки ладонями, растягивая кожу в комичную улыбку.       — Ну же, — Взмолилась она, задорно хныча. — Улыбнись для меня. По-настоящему. Хочу видеть твои ямочки. Покажи их мне, моя угрюмая невеста. — Аддамс, которая обычно стоически переносила все ее тисканья, на этот раз прищурилась и с преувеличенной неохотой, с театральным вздохом, цокнула языком. Но - подчинилась. Губы медленно растянулись, открывая ровную белизну зубов, а в уголках губ прорезались те самые, редкие и драгоценные ямочки. Они были неглубокими, но отчетливыми, знаками истинного, неподдельного счастья, которое Энид умела выманивать из самых темных уголков ее души. — Вот они! — Восторженно взвизгнула девушка, ее визг был счастливым и громким. Она тут же набросилась на эти ямочки, осыпая их градом быстрых, горячих, влажных поцелуев. — Мои любимые! Ах, ты ж моя кошечка! — Уэнсдей в ответ зажмурилась еще сильнее, ее длинные черные ресницы затрепетали на щеках. Она действительно была похожа на огромного, довольного кота, которого щекочут за ухом. Она даже издала тихое, гортанное урчание, от которого у Энид екнуло сердце. Та, не в силах сдержать переполнявшие эмоции, снова завизжала от восторга, увидев эту картину - ее грозная, вечно невозмутимая Уэнсдей, щурящаяся и мурлыкающая от ласк. Их черный кот, Эдгар, дремлющий на подоконнике, в ответ на этот визг лениво поднял голову. Его голубые глаза, сузившиеся от удовольствия, наблюдали за ними несколько мгновений, а затем он громко, благостно замурлыкал, словно одобряя происходящее. Этот низкий, утробный звук стал басовым аккомпанементом к их нежностям. Ободренная реакцией, Энид стала смелее. Ее руки, до этого ласкавшие лицо и шею, скользнули под просторную белую рубашку, которую та носила дома. Ее ладони, уверенные и немного шершавые, прикоснулись к прохладной, гладкой коже живота и талии. Уэнсдей дернулась, ее тело изогнулось под пальцами с преувеличенной, почти клоунской мнительностью.       — Осмелься продолжить, и я придумаю для тебя мучительную, но изысканную казнь. — Прошипела она, но в голосе не было ни капли угрозы, только игривая претензия. Энид лишь рассмеялась ей в ответ. Ее пальцы, ловкие и цепкие, принялись нежно щипать и поглаживать бока, исследуя ребра, впадину живота, узкую талию. Она наклонилась и поймала губы в долгий, глубокий поцелуй, в котором был и голод, и нежность, и обещание. Ее руки медленно поползли вверх, скользя по чувствительным бокам, едва касаясь нижнего края ребер, вызывая заметную дрожь. Брюнетка замерла, дыхание стало чуть слышным, прерывистым. Энид, хихикая, поднималась все выше, ее пальцы уже наметили путь к груди, к самой нежной и запретной территории. Уэнсдей непроизольно вздрогнула, ожидая прикосновения, и ее бедра слегка дернулись - рефлекс, который она не могла контролировать. И вот, когда ладони были уже в сантиметре от цели, Синклер внезапно остановилась. Она замерла, а затем медленно, с демонстративной нежностью, убрала руки из-под рубашки, положив их открытыми ладонями на грудь Уэнсдей поверх ткани.       — Не сейчас, — Прошептала девушка, голос вдруг стал томным и соблазнительным, полным намека. Она снова поцеловала, быстро, по-воробьиному. — Все самое лучшее... Мы прибережем на завтра. На нашу первую супружескую ночь. — Она сказала это с такой интимной интонацией, что по спине Уэнсдей пробежала новая, уже не игровая дрожь. Она смотрела на жену широко раскрытыми глазами, в которых плескалась целая буря чувств: нетерпение, облегчение, предвкушение и та самая, бездонная любовь, которая делала уязвимой и сильной одновременно. Энид, видя эффект своих слов, мягко улыбнулась. Она скатилась с девушки, устроившись рядом, и прижалась к боку, забросив руку и ногу поверх нее, как одеяло. Она уткнулась носом в плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Сегодня я просто хочу заснуть вот так, — Прошептала она, тон вдруг стал детским и усталым. — Чувствуя тебя рядом. Зная, что завтра ты станешь моей женой официально. Навсегда. — Уэнсдей повернула голову и посмотрела на любимый профиль, освещенный мягким светом ночника. Ее ресницы лежали на щеках, губы были приоткрыты в безмятежной улыбке. Она была так прекрасна в этот мир, что у брюнетки снова сжалось сердце. Не говоря ни слова, Аддамс натянула на них обоих тяжелое, шелковое одеяло. Она обняла Энид, прижав ее к себе, и почувствовала, как тело невесты постепенно расслабляется, погружаясь в сон. Эдгар, мурлыча, спрыгнул с подоконника и устроился в ногах, свернувшись темным клубком. Завтра их ждала свадьба. Вечность. Но эта ночь, тихая, нежная, полная смеха и шепота, была совершенной. И Уэнсдей, закрывая глаза, впервые за долгое время почувствовала не холод вечности, а горячее, безмятежное дыхание. Все было правильно. Все было на своих местах. Утро их свадебного дня началось не с нежного света и щебета птиц, а с оглушительного взрыва, когда дверь в спальню с грохотом распахнулась, впустив вихрь безудержной энергии.       — ВСТАВАЙТЕ, КРАСОТУЛИ! СВАДЬБА ЖДЕТ! — Проорала Дивина, чей кислотно-желтый спортивный костюм слепил глаза даже в полумраке комнаты.       — ДЕНЬ ПРЕКРАСНЫХ ПЕРЕМЕН НАСТАЛ! — Подхватила Йоко, размахивая руками, в которых болтались два пакета с какими-то бутылочками и кисточками. — Подъем, невесты! Время для бьюти-процедур! — Уэнсдей, которая мгновенно перешла от глубокого сна к состоянию боевой готовности, села на кровати. Ее черные волосы были растрепанны, а лицо выражало такую ледяную ярость, что даже "бессмертная" Йоко на секунду замолчала. Взгляд был красноречивее любых слов: он обещал медленную и мучительную смерть. Но Энид уже отреагировала. Она не просто проснулась - она взлетела с кровати, как пружина, с радостным боевым кличем.       — АААА! ВЫ СОВЕРШЕННО ПРАВЫ! — Завопила она, шутливо набрасываясь на подружек с подушкой в руках. — НО КАК ВЫ СМЕЕТЕ БУДИТЬ НАС В ТАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ? УБЬЮ! — Она принялась дубасить Дивину и Йоко подушкой, те с визгами отскакивали, смеясь и прикрываясь. Шум стоял невообразимый. Эдгар, спавший в ногах, фыркнул и с негодованием удалился под кровать.       — Ладно, ладно, мы уже уходим! — Засмеялась Танака, отступая к двери под градом перьевых ударов. — Но через час мы возвращаемся за тобой, Энид! Макияж, прическа! Без опозданий!       — А ты, угрюмость, тоже не задерживайся! — Крикнула Дивина, уже из коридора. Дверь захлопнулась. Энид, запыхавшаяся и сияющая, бросила подушку на пол и обернулась к Уэнсдей. Та сидела на кровати, неподвижная, как статуя, с лицом, на котором читалась вся глубина ее страданий от столь варварского пробуждения.       — Ну что, моя невеста, — Пропела Синклер, ее глаза блестели озорными огоньками. — Готова к самому важному дню в жизни? — Аддамс только хрипло буркнула что-то неразборчивое. Но ту это не остановило. Она подскочила к кровати, снова запрыгнула на нее и, как пиранья, набросилась на девушку влажными, быстрыми поцелуями в шею, за ушами, вдоль ключицы. — Вставай-вставай-вставай! Солнышко уже в зените! А мы еще не готовы! — Приговаривала она между поцелуями. Уэнсдей изобразила стон агонии, но тело предательски отозвалось на ласки. Она попыталась оттолкнуть Энид, но та была неумолима. В конце концов, с театральным вздохом капитуляции, брюнетка откинула одеяло и нехотя поднялась с кровати. Ее движения были медленными, полными достоинства, даже в такой обстановке. Она молча направилась в ванную, и вскоре оттуда донесся звук льющейся воды. Энид, удовлетворенная, поскакала собирать свои вещи. Она должна была перебраться в другую комнату, чтобы готовиться отдельно, - традиция, которую она сама же и настояла соблюсти, чтобы ее платье стало сюрпризом. Подготовка к свадьбе шла под безупречным, безмолвным контролем Уэнсдей Аддамс. В отеле Мортиши и Гомеса царила непривычная для такого события суета, но это была упорядоченная, почти милитаристическая суета. Мортиша, величественная и спокойная, раздавала указания горничным. Гомес, сияя от счастья, проверял, все ли готово для их отъезда. Паггсли бегал с пауком на голове, пытаясь помочь всем одновременно. Уэнсдей, уже одетая в свой свадебный костюм - пила черный кофе на кухне. Она сидела за столом, неподвижная, как скала в бушующем море предсвадебного хаоса. Ее присутствие вносило странное спокойствие. Все знали: пока Уэнсдей не подаст знак, ничего не случится. В 16:00 была назначена церемония. Ровно в 15:00 Аддамс, закончив с кофе, кивнула семье. Все двинулись к лимузинам. Энид со своей командой - матерью, отцом, Йоко и Дивиной - должны были подъехать позже, отдельно. Тем временем в роскошной квартире Энид и Уэнсдей царил хаос другого рода - хаос красоты и предвкушения. Энид, в белом шелковом халате, металась между тремя зеркалами.       — А сережки точно не слишком большие? — Беспокоилась она, прикладывая к ушам массивные жемчужные подвески. — Они не будут отвлекать от выреза платья?       — Детка, они идеальны, — успокаивала ее миссис Синклер, лицо сияло гордостью и легкой слезой. — Ты выглядишь потрясающе.       — А мой макияж? Он не потечет? Сегодня может быть душно! Йоко, ты уверена в своем спрее?       — Я уверена во всем, что касается моего искусства, — С невозмутимостью мастера ответила Танака, поправляя очередную прядь блондинки. — Сиди смирно. — Комната была завалена коробками, упаковочной бумагой, букетами цветов. Платье Энид, настоящее произведение искусства, висело на специальной вешалке под защитным чехлом. Оно было огромным, пышным, с невероятной вышивкой. Дивина и Йоко, исполняя обязанности подружек невесты, бегали вокруг, то подавая туфли, то поправляя фату. Синклер волновалась за каждую мелочь. Каждая складка на платье, каждая ягодка в ее свадебном букете (он был сделан из черных ягод, паутины и небольших черепов, но при этом оставался нежным и романтичным), каждая нота в музыке, которая будет играть при ее входе, - все это должно было быть безупречным. Она мечтала об этой свадьбе с детства, и теперь ее мечта, пройдя через фильтр мрачной эстетики Аддамсов, становилась реальностью. Она хотела и масштаба, и красоты, и размаха. И, конечно, богатства. По-настоящему, по-богатому.

***

Место для церемонии было выбрано идеально: огромный, слегка заброшенный, но оттого еще более величественный особняк на окраине города, который семья Аддамс арендовала на вечер. Но внутри он преобразился. Главный зал был украшен с невероятным размахом. Тысячи черных и алых роз свисали с балок гирляндами. Гобелены с готическими узорами покрывали стены. Вместо обычных скамеек - ряды резных деревянных кресел с бархатными подушками. В центре зала стояла арка, сплетенная из черного дерева и живых орхидей, под которой должны были стоять "жених и невеста". По углам зала на постаментах лежали настоящие саркофаги, из которых элегантно вытекали струи сухого льда, создавая таинственную, мистическую атмосферу. Огромная хрустальная люстра, усыпанная "паутиной" из сверкающих нитей, бросала на гостей блики тысячи свечей. Все было продумано до мелочей: от черепов на столах для подарков до слуг в ливреях с бледными, как у вампиров, лицами, которые бесшумно двигались среди гостей с подносами бокалов с темно-красным вином. Семья Аддамс в сборе заняла свои места в первом ряду. Гомес лил счастливые слезы на плечо Мортиши. Паггсли пытался засунуть паука в карман соседу. Фестер что-то оживленно обсуждал с бабушкой. А Уэнсдей стояла под аркой рядом со служителем, который больше походил на заупокойного священника. Она была безупречна в своем том самом строгом костюме. Ее руки были сцеплены за спиной, и пальцы время от времени теребили ткань брюк - единственный признак волнения, который она позволяла себе проявлять. Ее темные глаза были устремлены на огромные резные двери в конце зала, за которыми должна была появиться Энид.       — Скоро, дорогая, — Тихо сказала Мортиша, сидевшая рядом. Ее рука легла на локоть дочери. — Она уже в пути. Дыши глубже. — Уэнсдей лишь кивнула, не отрывая взгляда от дверей. Вся ее натура противилась этой показной пышности, этому яркому свету и толпе гостей. Но она стояла. Потому что за этими дверями была Энид. И ради этого момента она была готова выдержать что угодно.

***

В квартире царила последняя суета. Энид, уже в своем платье, делала глубокие вдохи. Платье было ошеломительным. Пышная юбка, цвета заката, расшитая черными кружевами и блестками, имитирующими звездное небо, корсет, стягивающий талию, и длинная, роскошная фата с вышитыми пауками. Она выглядела как готическая принцесса из самой прекрасной и странной сказки.       — Ну все, — Прошептала она, глядя на свое отражение в огромном зеркале. — Я готова. — Глава семейства, мистер Синклер, подал ей руку. Его глаза блестели. — Ты прекрасна, дочка. Просто прекрасна. Теплый майский воздух струился в приоткрытое окно лимузина, наполняя салон ароматами цветущих садов и свежескошенной травы. Солнце, уже клонящееся к закату, отбрасывало длинные золотистые тени, а небо было окрашено в нежные пастельные тона - розовый, персиковый, лавандовый. Идеальная, мягкая, словно созданная для романтики погода. Но для Энид Аддамс этот идиллический пейзаж за окном был лишь размытым фоном для бури эмоций, бушевавшей внутри. Она сидела на мягком бархатном сиденье, ее огромное пышное платье занимало почти все пространство. Руки в длинных кружевных перчатках были плотно сжаты на коленях, а взгляд, полный тревоги, метался от окон к лицам спутников.       — Все в порядке, детка? — Тихо, с материнской нежностью спросила миссис Синклер, сидевшая напротив рядом с мужем. Ее платье элегантного сиреневого оттенка идеально гармонировало с собранными в красивую прическу светлыми волосами. — Ты вся дрожишь.       — Я... Я просто не могу поверить, что это происходит, — Выдохнула девушка, ее голос слегка дрожал. — А вдруг я запнусь о ковер? Или фата зацепится за что-то? А если мой макияж уже поплыл от волнения? Йоко, ты уверена, что твой фиксирующий спрей выдержит цунами слез счастья? — Танака, невозмутимая и элегантная в своем платье цвета кровавой багряницы, с улыбкой покачала головой. Она сидела рядом с Дивиной, чье ярко-персиковое платье выглядело дерзким пятном в интерьере черного лимузина.       — Эни, дыши. Мой спрей выдержит даже апокалипсис. А если ты запнешься, — Добавила она с легкой иронией, — То мистер Аддамс наверняка сделает сальто назад, чтобы отвлечь всех гостей. Это же Аддамсы. У них даже неудачи превращаются в спектакль.       — Точно! — Подхватила ее жена, энергия, казалось, заполняла все свободное пространство. Она перелезла через Йоко и положила свою руку поверх сжатых рук Синклер. — И вообще, ты сегодня богиня. Самая яркая, самая красивая! Уэнсдей, когда увидит тебя, у нее просто сердце остановится. В хорошем смысле! Ну, ты понимаешь. — Блондинка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной. Она посмотрела на отца. Мистер Синклер, важный и немного строгий в своем классическом смокинге, смотрел на дочь с безграничной нежностью. Его глаза были влажными.       — Доченька, — Сказал он твердо, но мягко. — Ты самая сильная и решительная девушка, которую я знаю. Ты прошла через все, через разлуки, через все эти... Мрачные тайны семьи Аддамс. И сегодня - твой день. Твой триумф. Иди туда и возьми свое счастье. Мы с мамой всегда с тобой. — Эти слова, сказанные с такой отцовской любовью, заставили слезы навернуться на глаза. Она кивнула, сжимая его руку. В этот момент лимузин плавно свернул с главной дороги на узкую, усаженную старыми кипарисами аллею, ведущую к особняку. Сердце Энид забилось чаще, как будто пытаясь вырваться из кружевного корсета. Йоко, видя ее состояние, подвинулась и обняла подругу за плечи. Дивина последовала ее примеру, обняв с другой стороны. Получилось нежное, теплое групповое объятие, в центре которого трепетала невеста.       — Все будет идеально, — Прошептала Танака ей на ухо. — Ты заслужила каждую секунду этого счастья. — Голубоглазая закрыла глаза на мгновение, пытаясь успокоить дыхание. И тут ее осенило. Она резко потянулась за своей маленькой сумочкой, которая лежала на сиденье.       — Телефон! Мне нужно написать Уэнсдей! — Она с трудом вытащила устройство из-под складок платья. Ее пальцы в перчатках скользили по стеклу, но она все же набрала сообщение, вкладывая в каждое слово всю свою любовь и тоску:

Мой Хаос: — Безумно соскучилась, уже едем. Люблю и целую.

Ответ пришел почти мгновенно. Несмотря на всю сдержанность Уэнсдей, в ее словах сквозила такая глубина чувств, что блондинка снова почувствовала, как по щекам катятся слезы, но на этот раз - слезы чистого, безудержного счастья:

Моя Уилла: — Люблю тебя также, мой яркий луч света. Жду!

Прочитав это, Энид откинулась на спинку сиденья. Ее лицо преобразилось. Тревога уступила место сияющей, абсолютной радости. Она посмотрела на своих близких, и улыбка озарила весь салон ярче любого солнца.       — Вы знаете, — Сказала она тихо, глядя в окно на проплывающие кипарисы, — Мне так невероятно повезло. Не только с Уэнсдей, хотя... — Она замолчала, подбирая слова. — Она - это все. Ее мрачная, честная, бескомпромиссная любовь. Она никогда не играет, никогда не притворяется. Когда она говорит "люблю", она имеет в виду "люблю навсегда, до конца времен, даже после". А ее семья... Они приняли меня такой, какая я есть. Со всеми моими вспышками, с моей любовью к розовому и блестками. Они видят во мне не чужеродный элемент, а часть себя. Мортиша учит меня своим рецептам, Гомес рассказывает безумные истории, а Паггсли... Он просто позволяет мне гладить своего паука. — Лимузин замедлил ход. Впереди, в конце аллеи, показались освещенные огнями ворота особняка. Энид выпрямилась, ее взгляд стал твердым и решительным. — А еще мне повезло с вами, — Она обвела взглядом всех. — С родителями, которые всегда верили в меня. С подругами, которые прошли со мной через огонь, воду и медные трубы. Сегодня... Сегодня все идеально. — Лимузин окончательно остановился. Шофер вышел, чтобы открыть дверь. Наступила тишина, нарушаемая лишь далекими звуками музыки из-за стен особняка. Мистер Синклер вышел первым, чтобы помочь выйти жене, а затем своей дочери. Он подал Энид руку, его лицо выражало неподдельную гордость. Девушка сделала глубокий вдох, поправила фату. Ее мать нежно провела рукой по ее спине.       — Готова, принцесса? — Спросила Дивина, поправляя свою фату подружки невесты.       — Как никогда. — С полной уверенностью ответила Энид. Йоко и Дивина обменялись улыбками и заняли свои позиции позади невесты. Музыка за тяжелыми резными дверями не изменилась. Все шло по плану. Тяжелые резные двери особняка закрылись за Энид, ее родителями и подругами, поглотив их в прохладную, залитую приглушенным светом полумрака прихожую. Воздух здесь пах старым деревом, воском и едва уловимым ароматом экзотических цветов и чего-то металлического - возможно, от коллекции старинного оружия на стене. Где-то в глубине дома слышались приглушенные голоса гостей и меланхоличные аккорды виолончели, настраивающейся для церемонии.       — Фух, пронеслось, — Выдохнула Синклер, прислонившись спиной к холодной деревянной панели. Ее сердце все еще колотилось. Она краем глаза успела мельком увидеть в конце главного зала ту самую темную арку и фигуру Мортиши Аддамс, но самой Уэнсдей нигде не было видно. Значит, план сработал - она ее не увидит.       — Быстро, на второй этаж, в голубую гостиную, — С командной решимостью сказала Йоко, принимая на себя роль организатора. — Там тебя никто не увидит. Гости начинают собираться в главном зале. — Они поднялись по широкой лестнице с витой чугунной балюстрадой, шаги Энид глушились мягкими коврами. Голубая гостиная была просторной комнатой с высокими арочными окнами, выходящими в сад. Мебель здесь была обита темно-синим бархатом, а на стенах висели портреты суровых предков, чьи глаза, казалось, с интересом следили за приготовлениями невесты. В то время как Энид скрывалась в своей временной обители, в другом крыле особняка, в так называемой "Комнате Черных Роз", царила иная атмосфера. Комната была меньше, но не менее величественной. Стены, обитые темным шелком, поглощали свет от нескольких канделябров. Воздух был густым от аромата черных роз, стоявших в массивной вазе на камине. Уэнсдей Аддамс, которая вместе с семьей поднялась в комнату, с нетерпением стояла перед высоким зеркалом в резной раме из черного дерева. Рядом с ней, создавая живой, любящий треугольник поддержки, была ее семья. Мортиша Аддамс, величественная и спокойная в своем платье цвета ночной фиалки, поправляла складки на плече дочери. Она была не в силах оставить дочь одну, несмотря на все высказывания Уэнсдей про "все в порядке", "никаких переживаний", "я спокойна". Ее движения были плавными и точными, как у хирурга или поэта. Любящие глаза, полные скрытой теплоты, встретились с отражением Уэнсдей в зеркале.       — Ты выглядишь абсолютно завершенной, cara mia, — Произнесла она своим низким, бархатным голосом. — Как будто этот наряд был частью тебя всегда. Гомес Аддамс, не в силах сдержать переполнявшие его эмоции, обнял дочь сбоку, не обращая внимания на возможные морщины на своем идеальном костюме. Его глаза блестели от слез, которые он и не думал скрывать.       — Моя девочка! Моя маленькая, мрачная, прекрасная девочка! — Воскликнул он, голос его дрожал от счастья. — Сегодня твой день! День, когда ты обретешь свою половинку! Такую же яркую, как... Как взрыв на фабрике фейерверков! — Он вынул платок и смахивал слезы. — Прости меня, я просто так счастлив! Паггсли, не растерявший своей угловатой подростковой серьезности, стоял чуть поодаль, в новом, немного великоватом на нем костюме. Он не говорил ни слова, но его взгляд, полный братской преданности, говорил сам за себя. В руках он сжимал бархатную коробочку с обручальными кольцами, чувствуя всю тяжесть возложенной на него миссии. Уэнсдей молчала. Она не отводила взгляда от своего отражения, но ее концентрация была направлена вовнутрь. Она не была нервной - Уэнсдей Аддамс не признавала такой слабости. Но собранность была подобна натянутой струне. Каждая мышца ее лица была неподвижна, лишь в глубине темных глаз плескалось море нетерпения и чего-то еще - предвкушения. Дверь в комнату тихо открылась, и на пороге появились Йоко и Дивина, пришедшие поддержать вторую половину пары.       — Она здесь, — Просто сказала Танака, встречаясь взглядом с брюнеткой в зеркале. — Она ослепительна... И... Готова.       — Да уж, сияет, как новогодняя елка в полночь! — Добавила Дивина, пытаясь разрядить атмосферу. — Но в самом лучшем смысле! Она просто пестрит счастьем, Уэнсдей. — Девушка медленно кивнула, не меняя выражения лица. Йоко подошла ближе и положила руку ей на плечо. Дивина встала с другой стороны. Они были ее подружками, ее свитой. И в этот момент они были якорем в море сдерживаемых эмоций.       — Все в порядке, — Тихо проговорила Танака. — Осталось совсем немного. Просто дыши.       — Мы с тобой. — Добавила ее жена, улыбаясь. Уэнсдей снова кивнула. Ее пальцы сжали складки костюма. Она чувствовала поддержку, исходящую от этих людей - своей эксцентричной, любящей семьи и подруг, которые приняли ее такой, какая она есть. Это придавало сил. И тогда, разорвав напряженную тишину, раздался легкий щелчок. Уэнсдей достала свой телефон - устройство, выглядевшее анахронизмом в этой готической обстановке. Ее пальцы, обычно такие точные и быстрые, теперь двигались с почти церемониальной медлительностью. Она открыла чат с Энид и напечатала сообщение. Каждое слово было взвешено и выверено, неся в себе всю глубину ее чувств, которую она так редко озвучивала:

Моя Уилла: — Не могу дождаться момента, чтобы увидеть тебя, миссис Аддамс.

Почти мгновенно пришел ответ. Даже через экран можно было почувствовать исходящую от Энид энергию - веселую, нетерпеливую, сияющую:

Мой хаос: — И я побыстрее хочу стать твоей женой, миссис Аддамс! ;)

За строкой текста последовала гифка с танцующим волчонком, усыпанным конфетти. Уэнсдей не смогла сдержать едва заметного, короткого выдоха, который у нее был равносилен смеху. Уголки губ на миллиметр дрогнули в подобии улыбки. Это крошечное движение не ускользнуло от взгляда Мортиши, которая обменялась с мужем понимающим, любящим взглядом. Последние минуты тянулись нестерпимо долго. Каждая секунда ощущалась физически, как тиканье часов с кукушкой в гробу. Гомес беспокойно поглядывал на свои карманные часы на цепочке. Мортиша тихо напевала какую-то грустную мелодию. Паггсли проверял коробочку с кольцами уже в десятый раз. Йоко и Дивина перешептывались, поправляя свои наряды. Уэнсдей же стояла недвижимо, как изваяние. Она смотрела в зеркало, но видела не свою отраженную фигуру, а образ Энид - сияющей, в своем пышном платье, с той самой улыбкой, что способна была разогнать любую тьму. Она мысленно повторяла слова клятвы, которые они готовили по отдельности. Каждое слово было важно. Каждое - обет на всю оставшуюся вечность. Вот, за дверью послышались торопливые, но четкие шаги. Это был Ларч, дворецкий семьи Аддамс. Его невозмутимое лицо появилось в дверном проеме. Он склонился в почтительном поклоне.       — Мисс Аддамс. Время. Все готовы. — Наступила полная тишина. Далекая музыка смолкла. Звучали только последние, финальные удары огромных напольных часов в холле, отсчитывающие последние секунды до начала. Гомес выдохнул, вытирая последнюю слезу. Мортиша с невозмутимым спокойствием взяла дочь за руки и повернула ее к двери. Йоко и Дивина встали позади, готовые идти за ней по зову судьбы. Паггсли выпрямился, приняв максимально серьезный вид. Уэнсдей Аддамс сделала глубокий вдох. Ее кофейные глаза, наконец, оторвались от зеркала и устремились на дверь, за которой начинался новый путь. Сосредоточенность на лице сменилась твердой, безоговорочной решимостью. Время ожидания истекло. Брюнетка осталась одна в "Комнате Черных Роз" на считанные мгновения, пока ее семья и подружки выходили, чтобы занять свои места в начале процессии. Гомес, с мокрыми от слез глазами, поцеловал ее в лоб, прошептав что-то по-итальянски, что прозвучало как благословение. Мортиша поправила последнюю прядь ее черных волос, собранных в строгую, но элегантную прическу, и ее взгляд сказал больше тысячи слов. Паггсли молча ткнул ей в руку маленькую железную фигурку скорпиона - их старый, братский знак удачи. Йоко и Дивина вышли последними, закрыв за собой тяжелую дверь. И вот она осталась в одиночестве. Тишина комнаты стала густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь треском поленьев в камине и собственным ровным, чуть замедленным дыханием. Она подошла вплотную к высокому зеркалу в раме из черного дерева. Ее отражение вновь смотрело на нее с холодной, беспристрастной ясностью. "Миссис Аддамс", — Пронеслось в голове эхом от только что осознанной мысли. Она изучала себя. Костюм угольного цвета идеально сидел на худощавой фигуре, подчеркивая резкие линии плеч и талии. Он был... Подходящим. Идеальным. Таким же, как и она сама - не стремящимся понравиться, а утверждающим свою суть. Серебряная паутина вышивки на манжетах мерцала в отсветах огня, словно иней на ветвях мертвого дерева. Это был костюм-заявление. Костюм-обет. Но ее взгляд скользил мимо деталей наряда, глубже, внутрь темных омутов собственных глаз. Именно там, за внешним спокойствием, бушевал ураган мыслей, целиком и полностью занятый одним-единственным существом. Энид. Мысли, как стая летучих мышей, метались в сознании, выхватывая образы, звуки, ощущения. Их отпуск. Италия. Она вспоминала, как они шли по пустынной улице, и Энид, в своем ярком розовом свитере, кричала что-то против ветра, и ее смех, чистый и звонкий, был единственным светом в этом сером, пропитанном влагой пейзаже. Она вспоминала, как они сидели у камина в отеле, и Энид, разложив перед ними колоду карт Таро, с серьезным видом пыталась предсказать их будущее, а сама Уэнсдей смотрела не на карты, а на ее лицо, освещенное огнем, на эти веснушки, которые казались ей созвездиями на самом прекрасном небосводе. Их ночь. Их каждая ночь. Пропитанная любовью и страстью. И сейчас, глядя в свое отражение, она видела не просто Уэнсдей Аддамс. Она видела будущую жену Энид Синклер. Эта мысль не вызывала у нее паники или сомнений. Она ощущалась как единственно верный, неотвратимый закон природы. Как то, что было предопределено с самого начала. С того дня, когда взбешенная девчонка ворвалась в ее жизнь, угрожая разорвать на части, а вместо этого навсегда поселилась в ее холодном, защищенном саркофагом сердце и растопила его своим солнцем. Она не боялась. Она ждала. Нетерпение было острым, почти физическим ощущением в груди. Она представляла, как пройдет по длинному проходу между рядами гостей, и в конце его, у темной арки, увидит ее. Сияющую. Свою. И ради этого зрелища она была готова пережить всю эту театральную церемонию с излишней сентиментальностью. В разум снова ворвалась гифка с танцующим волчонком. Уэнсдей позволила губам дрогнуть в том самом подобии улыбки. "Глупышка" — Подумала она с такой нежностью, что это слово потеряло всякий негативный оттенок и стало синонимом слову "любовь". Уэнсдей оторвала взгляд от зеркала. Ее лицо вновь стало маской собранности и решимости. Все сомнения, все воспоминания были убраны в самый дальний уголок сознания. Оставалась только цель. Идти вперед. К ней.

***

В голубой гостиной на втором этаже царила атмосфера, кардинально противоположная мрачной сосредоточенности Уэнсдей. Воздух был заряжен энергией, исходящей от Энид. Она не могла стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу на мягком ковре, ее пышное цвета заката платье шелестело при каждом движении.       — Сиди уже спокойно, детка! Ты всю пудру с лица стрясешь! — Беспокоилась ее мать, миссис Синклер, поправляя фату и макияж.       — Я не могу! — Воскликнула Энид, голос звенел от неподдельного, неконтролируемого счастья. — Это же сегодня! Прямо сейчас! — Все видели, как Энид буквально светится изнутри. Ее веснушки казались ярче, глаза - двумя осколками летнего неба, полными ожидания чуда. Она подошла к высокому окну, выходящему в сад. Сумерки сгущались, и в странном, скульптурном саду уже зажигались факелы, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Где-то там, в другом конце особняка, была Уэнсдей. Энид закрыла глаза на секунду, пытаясь представить ее. Такой же собранной, такой же прекрасной в своем темном костюме, с этим пронзительным, все видящим взглядом. "Миссис Аддамс", — Мысленно прошептала она, и по телу пробежала теплая волна. Ее мысли неслись галопом, опережая время. Она думала о том, как они наденут кольца. Она уже видела их - не простые золотые ободки, а нечто особенное. Она знала, что Уэнсдей выбрала что-то уникальное. Энид представляла, как холодный металл коснется ее пальца. Как она сама будет надевать кольцо на палец Уэнсдей, на удивительно длинные, изящные пальцы, обычно занятые печатанием на машинке или сжимающие рукоять катаны. Она почувствует кожу, прохладную и твердую, и это прикосновение будет значить больше, чем любые слова. Она представляла, как произнесут клятвы. Она заучила свою наизусть, репетируя перед зеркалом, добавляя и убирая слова, чтобы они звучали идеально. Она знала, что жена подойдет к этому с предельной серьезностью. Ее клятва не будет многословной, но каждое слово будет нести вес целой вселенной. Энид представляла ее низкий, ровный голос, произносящий обещания, которые та никогда не нарушит. "В болезни и здравии, в печали и радости..." Но они, Аддамсы, наверняка добавят что-то свое. "Пока смерть не разлучит нас... А потом мы найдем способ обойти и это" Энид улыбнулась этой мысли. Она думала о том, что будет после. Не о банкете или танцах, а о том, что начнется, когда все уйдут. Когда они останутся одни в своих покоях. Она чувствовала легкий трепет - не страх, а сладкое, пьянящее волнение. Стать женой Уэнсдей Аддамс означало принять не только ее, но и всю вселенную - готику, тьму, смерть, летучих мышей и все самое готическое и странное. Энид хотела всего этого. Всю ее, без остатка. Она снова посмотрела на сообщение на телефоне: "Не могу дождаться момента, чтобы увидеть тебя, миссис Аддамс". Это было так на нее похоже. Коротко, емко и сокрушительно сильно. Энид прижала телефон к груди, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Она была готова. Готова стать ее женой. Готова связать свою жизнь с этой удивительной, странной, прекрасной девушкой навсегда. В этот момент дверь открылась, и в проеме показалась Йоко.       — Энид. Пора. Все ждут. Ты последняя. — Музыка внизу смолкла, сменившись торжественным, гулким молчанием, полным ожидания. Энид глубоко вдохнула, выпрямилась. Ее мать поправила фату в последний раз, глаза блестели от слез. Энид кивнула. Лицо сияло такой верой и любовью, что, казалось, могло бы осветить всю комнату и без свечей. Она послала последний мысленный импульс туда, где, как она знала, стояла ее невеста: "Я иду, Уилла. Я иду к тебе". Она сделала шаг вперед. Навстречу своей судьбе. Свадьба начиналась прямо сейчас. Тяжелая резная дверь голубой гостиной отворилась беззвучно, словно и она понимала всю значимость момента. И тут же из глубины особняка полились первые, мощные аккорды свадебного марша. Сердце Энид замерло, а затем рванулось в бешеной скачке, заглушая музыку. Это был ее выход. Тот самый, который она представляла тысячи раз. Отец, мистер Синклер, с невероятной нежностью и гордостью предложил ей руку. Его ладонь была твердой и надежной. Энид оперлась на нее, чувствуя, как подкашиваются ноги от волнения. Ее мать, сияющая и умиротворенная, прошла вперед, чтобы спуститься первой и занять свое место в первом ряду. Она обернулась на мгновение, послав дочери прощальный, полный любви взгляд, и скрылась за поворотом лестницы. И вот они остались одни в проеме двери: она и отец. Впереди был поворот, за которым начинался спуок. Тяжелая резная дверь голубой гостиной отворилась беззвучно, словно и она понимала всю значимость момента. Первой на широкую, освещенную факелами галерею второго этажа вышла Йоко. Ее платье цвета багряницы было темным пятном в полумраке. Она кивнула кому-то вниз, давая знак. И тут же из глубины особняка полились первые, мощные аккорды свадебного марша. Сердце Энид замерло, а затем рванулось в бешеной скачке, заглушая музыку. Это был ее выход. Тот самый, который она представляла тысячи раз. И вот они остались одни в проеме двери: она и отец. Впереди был поворот, за которым начинался спуск. Энид бросила последний взгляд на свое отражение в огромном зеркале в конце галереи. Да, это было оно. То самое платье ее мечты, преображенное готической эстетикой Аддамсов, но от этого ставшее только прекраснее. Пышная юбка, напоминающая лепестки гигантского экзотического цветка, переливалась всеми оттенками заката: от нежно-розового и персикового у корсажа до густого, почти черного пурпура по подолу, усыпанного серебряными нитями, имитирующими звезды. Корсет, туго стягивающий талию, был расшит сложнейшей черной вышивкой - паутинами, ветвями мертвых деревьев и силуэтами летучих мышей, которые при движении словно оживали. Длинная, многослойная фата из тюля, также подернутая искусственной паутиной с крошечными кристаллами, ниспадала с высокой прически, собранной из ее белых локонов, и тянулась за ней, как шлейф королевы. Она была готова. Больше, чем готова. Сделав глубокий вдох, она кивнула отцу. Они тронулись с места. Каждый шаг давался с невероятным усилием, ноги были ватными, а пышная юбка мешала идти, но отец вел ее уверенно, с отеческой твердостью. Они подошли к вершине лестницы. И тут мир перевернулся. Зал открылся перед ней во всей своей ошеломительной, мрачной и величественной красоте. Именно таким, каким она его представляла в своих самых смелых фантазиях, но в сто раз реальнее и потрясающее. Высокие сводчатые потолки тонули в полумраке, из которого свисали гирлянды из тысяч черных и алых роз, их аромат смешивался с запахом воска и сухого льда. По стенам, на которых висели старинные гобелены с сюжетами, навевающими трепет, стояли канделябры с настоящими горящими свечами, их пламя отражалось в хрустальных подвесках огромной люстры, забранной в искусственную паутину. Ряды резных стульев с бархатными сиденьями были заполнены гостями. Со стороны Аддамсов - все эти дяди, тети, кузены с бледными, выразительными лицами, в своих лучших черных нарядах, с глазами, полными одобрительного любопытства. Со стороны Синклеров - родственники, более красочные, но подобревшие и восхищенные. И все они, абсолютно все, обернулись на нее. Сотни пар глаз устремились на девушку, но блондинка не видела их в упор. Ее взгляд, как стрела, выпущенная из лука, помчался вперед, в конец длинного-предлинного прохода, устланного черной тканью, усыпанной лепестками алых роз. К темной дубовой арке, сплетенной из ветвей и живых орхидей фантастических расцветок. К фигуре в строгом черном костюме, которая стояла под ней, выпрямившись во весь свой рост, неподвижная и величественная, как изваяние. Уэнсдей. Воздух в зале застыл. Музыка, мощная и драматичная, гремела под сводами, но казалось, все затаили дыхание. Атмосфера была густой, как мед, пропитанной ожиданием и благоговейным напряжением. Казалось, сам особняк замер в предвкушении этого соединения. Энид начала спускаться по лестнице. Отец шел рядом, чутко направляя ее, помогая нести тяжесть платья и фаты. Каждый шаг отдавался гулким эхом в полной тишине, воцарившейся среди гостей. Она шла медленно, торжественно, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется странной, всепоглощающей уверенностью. Это был ее путь. Ее момент. Она видела, как навстречу ей вышли Йоко и Дивина, ее подруги, заняв свои места у арки. Видела, как сияет лицо матери, уже сидящей в первом ряду. Видела счастливые, мокрые от слез глаза Гомеса Аддамса и спокойную, полную глубокого одобрения улыбку Мортиши. Но все это было фоном. Смутным пятном на периферии зрения. Все существо было приковано к одной точке в конце зала. К темным, неотрывным глазам, которые жгли ее на расстоянии. Уэнсдей не двигалась. Она просто смотрела. Смотрела на нее так, словно вбирала в себя все ее сияние, всю ее сущность. Лицо было бледным и невыразимо серьезным, но в глубине этих бездонных омутов плескалось что-то такое мощное и безоговорочное, что у блондинки перехватило дыхание. Это был взгляд обожания, преданности и абсолютного, безраздельного владения. Взгляд, который говорил: "Ты моя. И это навсегда". Расстояние между ними медленно, но неумолимо сокращалось. Каждый шаг приближал к ее судьбе, к ее будущему, к ее жене. Воздух звенел от немого напряжения. Казалось, еще мгновение - и тишину взорвет аплодисментами или счастливыми вздохами, но пока все замерли, завороженные зрелищем этой невероятной невесты, шагающей навстречу своей темной и загадочной половинке. Они уже прошли больше половины пути. Энид могла разглядеть детали костюма Уэнсдей - серебряную паутинку на манжетах, идеальные линии плеч. Видела, как сжаты ее пальцы за спиной. Видела, как дрогнул уголок губ - всего на миллиметр, - и этот крошечный, едва уловимый знак значил для нее больше, чем любые слова. Они были так близко, что Энид уже различала ее дыхание. Весь мир сузился до этого прохода, до руки на руке отца и до кофейных глаз, ждущих ее в конце пути. Еще несколько шагов. Всего несколько.