Il diario di Enid

***

Конец пути. Последний шаг. Пыльная бархатная дорожка под ногами Энид сменилась прохладным каменным полом под аркой. Музыка, достигнув своей мощной, торжествующей кульминации, замерла в одном долгом, вибрирующем аккорде, который, казалось, завис в воздухе, наполненном ароматом роз, воска и напряжения. И в этой внезапно наступившей звенящей тишине прозвучал голос отца, тихий, сдавленный от сдерживаемых эмоций, но бесконечно нежный:       — Вот и все, детка. Я тебя передаю. — Его пальцы осторожно разжались, отпуская ее руку. Он поднес ладонь, все еще в кружевной перчатке, к своим губам и замер на мгновение, его плечи слегка вздрогнули. Это было прощание. Передача самой большой ценности его жизни в новые, надежные руки. Энид почувствовала, как по щекам катятся горячие, соленые слезы, но она даже не пыталась их смахнуть. Ее взгляд уже не мог оторваться от того, что было прямо перед ней. Уэнсдей. Она стояла в шаге от нее. Не статуя, не видение, а живая, дышащая, настоящая. Близость была оглушающей. Энид могла различать каждую деталь. Идеальную линию бровей, тонкий шрам над левой бровью, который она так любила целовать. Мерцание серебряной паутинки на манжетах пиджака, которое казалось теперь не вышивкой, а частью ее ауры, ее магической защиты. Она видела, как в глубоких, черных, как бездонные колодцы, зрачках отражаются тысячи свечей, и эти отражения были похожи на далекие, холодные звезды в ночном небе ее души. Но больше всего поразило выражение этих глаз. Та маска абсолютного, ледяного спокойствия, которую Уэнсдей носила как доспехи, дала трещину. Сквозь нее прорывалось что-то первобытное, дикое и обнаженное. Это был не просто взгляд любви. Это был взгляд голода, благоговения, шока и безоговорочного признания. Казалось, Аддамс видела ее впервые и в то же время узнавала в ней что-то древнее, вечное, то, что искала всю свою жизнь. Ее глаза, широко раскрытые, буквально пожирали Синклер, скользя по линию фаты, останавливаясь на дрожащих губах, на каплях слез на ресницах, на трепетной ямочке на шее, которую обнажал вырез корсажа. Это был взгляд, который ощущался физически - как прикосновение, как жар, как удар тока. "Она... Она неотрывно смотрит на меня," — Пронеслось в голове у Энид, и собственное сердце забилось в унисон с этим немым криком. "Она не дышит. Она просто впитывает. Боже, она прекрасна. Она всегда прекрасна, но сейчас... Сейчас она как божество из самой темной, самой прекрасной сказки. И она смотрит на МЕНЯ. Так, как будто я - ее единственное спасение и ее погибель одновременно. Как будто я - весь ее свет и вся ее тьма". Мысли Уэнсдей в этот момент были хаотичным вихрем, сметающим все логические барьеры. Внутренний монолог, обычно четкий, ясный и ироничный, рассыпался на осколки ощущений. "Свет. Она вся - свет. Она не просто светится. Она излучает тепло. Изнутри. Как будто ее кожа, ее волосы, эти дурацкие веснушки... Все это просто сосуд для какого-то ослепительного внутреннего сияния." Ее аналитический ум пытался зафиксировать детали: "Корсет. Вышивка. Пауки. Идеально. Она приняла нашу эстетику, но не потеряла себя. Она преобразовала ее. Сделала своей. Как она все это вынесла? Эта пудра, эти ткани... Она ненавидит неудобства". Но эти мысли тонули в более мощной, всепоглощающей волне. "Она плачет. Слезы. На ее щеках. Соленые. Я хочу их ощутить. Я хочу... Я хочу прикоснуться. Убедиться, что это не мираж. Что эта сияющая, пышная, невероятная фея - моя. Моя Энид. Моя невеста. Сейчас. Прямо здесь." И самый главный, оглушительный вывод, который громовым ударом прозвучал в ее сознании: "Я не была готова. Я думала, я контролирую все. Я все продумала. Каждое слово клятвы, каждый вздох. Но я не была готова к ЭТОМУ. К этому сокрушительному великолепию. Она сносит все мои защиты одним своим видом". Пока их взгляды были сцеплены в немом, интенсивном диалоге, на небольшом расстоянии, у края арки, тихо переговаривались Йоко и Дивина.       — Боже мой, Йок, ты видишь это? — Прошептала Дивина, ее голос дрожал от переполнявших чувств. Она незаметно сжала руку жены, их пальцы сплелись. — Это же... Это прямо физически ощутимо. Между ними. Как силовое поле. Я почти чувствую вибрации. — Йоко, обычно такая сдержанная, не отводила влажного взгляда от пары. Ее горло сжалось, и она лишь молча кивнула, прежде чем найти силы ответить тихим, низким голосом, полным благоговения:       — Вижу. Это... Это самый настоящий ритуал слияния. Смотри на Уэнсдей. Я никогда не видела ее такой открытой. Она полностью обнажена перед ней. Без всяких стен. Энид сделала это. Только она смогла.       — Она просто не может отвести от нее глаз, — Продолжала Дивина, всматриваясь в профиль Аддамс. — Смотри, она даже не моргнула, кажется, с тех пор, как лучик начала спускаться. Как завороженная. Я бы боялась, что она сейчас рухнет в обморок от нехватки кислорода.       — Она дышит ей, — Мудро поправила ее жена, в глазах мелькнуло глубокое понимание. — Она не нуждается в воздухе. Ей нужен только ее свет. Это... Это невероятно красиво. Я должна это снять. Позже. Мыслимо. Для нас.       — А Энид... Боже, как она сияет. Это не просто платье и макияж. Она вся горит изнутри. Как будто ее сердце - это маленькое солнце, и оно сейчас освещает всю эту готическую тьму вокруг. — Прошептала Дивина, и по ее щеке скатилась слеза, которую она даже не заметила. Йоко молча поднесла к глазам жены край платка, нежно промокнув щеку, не отпуская при этом любимую руку.       — Они идеальны, — Заключила она тихо. — Абсолютно. Две половинки одного целого. Тьма и свет. И ничто больше не существует. Тем временем мистер Синклер, с трудом справляясь с комом в горле, выполнил последний отцовский долг. Он аккуратно, с нежностью, которой его никогда не лишала его внешняя суровость, поднял руку Энид и бережно положил ее ладонь на протянутую руку Уэнсдей. Кожа коснулась кожи. Прохладная, твердая, уверенная рука Аддамс приняла трепещущие, теплые пальцы Синклер. Это было больше, чем просто прикосновение. Это было соединение. Замыкание цепи. Вспышка. Блондинка почувствовала, как знакомый холодок невесты пронзил ее сквозь тонкую ткань перчатки, но этот холод тут же сменился волной тепла, хлынувшей откуда-то из глубины собственного сердца. Она увидела, как пальцы Уэнсдей, обычно такие точные и спокойные, сжали ее руку с почти болезненной интенсивностью, как будто боясь, что она исчезнет, если ослабить хватку хоть на мгновение. Их взгляды все еще были прикованы друг к другу. Энид, наконец, сделала последний, крошечный шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними до нуля. Она вошла в ее личное пространство, в ее ауру, пахнущую холодной гвоздикой, старыми книгами и чем-то неуловимо металлическим - ее неповторимым запахом. Она подошла к жене, не отрываясь от глубоких, черных омутов, и в них она увидела все: и обещание вечности, и животный страх потерять, и бездонную, всепоглощающую любовь, с тихой, ликующей гордостью. Она увидела себя отраженной в этих глазах - сияющей, любимой, желанной. И это было самым прекрасным зрелищем во всей жизни. Они стояли так, рука в руке, под темной аркой, залитые светом свечей и собственными чувствами, в полной, благоговейной тишине зала, которая длилась вечность и одно мгновение одновременно. Две вселенные, нашедшие, наконец, свою точку равновесия. Начало. Тишина под сводами зала была оглушительной. Она висела плотным, бархатным пологом, сотканным из затаенного дыхания гостей, трепетания пламени сотен свечей и немого диалога двух пар глаз, сцепленных в самом центре этого великолепия. Казалось, весь мир сузился до пространства под темной аркой, где стояли они - сияющая невеста и ее готическая половинка. Энид чувствовала, как любящее сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Рука Уэнсдей в ее руке была якорем, единственной твердой точкой в этом кружащемся вихре эмоций. Она видела, как темные глаза жены медленно, с невыразимым благоговением скользнули по ее лицу, останавливаясь на влажных от слез ресницах, на дрожащих губах. И этот взгляд, полный такого обнаженного, почти болезненного восхищения, заставил ее снова расплакаться. Но сейчас это были тихие, счастливые слезы. Она сжала пальцы девушки чуть сильнее, ища в их прохладе поддержки, и сделала крошечный, почти неуловимый шаг вперед. Теперь их лица разделяли не больше двадцати сантиметров. Энид почувствовала легкое дуновение ее дыхания.       — Привет, — Прошептала она, тон голоса прозвучал хрипло, сдавленно от переизбытка чувств, но невероятно нежно. Она нервно облизала губы. — Извини, я... Я немного подтекаю. Эта тушь, наверное, уже повсюду. И платье... Боже, Уилла, это платье... Ты его видела? Оно весит, кажется, тонну. Я чувствую себя... Одуванчиком. Но очень помпезным одуванчиком. — Она замолчала, смущенно улыбнувшись, понимая, что несет полную околесицу. Но не могла остановиться. Нужно было говорить, чтобы не задохнуться от этого счастья. Уэнсдей слушала. Ее обычно бледное лицо было еще белее, будто высечено из мрамора. Пухлые губы, подведенные темно-вишневой помадой, были слегка приоткрыты. Она несколько раз моргнула, очень медленно, как будто пытаясь стереть мираж, но он не исчезал. Сияющая Энид продолжала стоять перед ней, говоря что-то о туши и одуванчиках. Ее мозг, всегда такой острый и быстрый, отказывался выдавать связные предложения. Все логические цепочки разорвались, оставив после себя лишь хаос из восклицаний и ощущений. Она провела языком по сухим губам и наконец заговорила. Голос был низким, глухим, едва слышным даже в тишине, но каждое слово прозвучало с металлической четкостью.       — Твои слезы... — Начала она дрожащим голосом. Девушка сделала паузу, чтобы взять себя в руки. — Они создают идеальные соленые дорожки на твоих щеках. Как будто сама природа, видя такую разрушительную, ослепительную красоту, пытается оплакать все уродство, которое когда-либо существовало в мире, и смыть его прочь. Ты... Ты похожа на прекрасную катастрофу. На извержение вулкана, которое я наблюдаю с благоговейным трепетом, не имея ни малейшего желания бежать. — Она произнесла это с абсолютно серьезным, почти научным выражением лица. Это был самый Уэнсдейовский, самый аддамсовский комплимент из всех возможных. И самый искренний. Синклер ахнула. Щеки залил такой яркий румянец, что он стал виден даже под слоем тональной основы и пудры. Она опустила взгляд на их сплетенные руки, чувствуя, как жар разливается по всему телу.       — Уилла... — Простонала она смущенно. — Боже... Ты всегда так... — Она не нашла слов, лишь сжала ее руку в ответ, и новую порцию слез уже даже не пыталась сдержать. В этот момент к алтарю, украшенному черными орхидеями и серебряными паутинами, подошел распорядитель церемонии - старый друг семьи Аддамс, мужчина с лицом аскета и голосом, звучащим как низкий колокол. Его появление вернуло присутствующих к реальности. Церемония начиналась. Он произнес вступительные слова - о вечности брачных уз, о соединении двух судеб, о силе, что превосходит саму смерть. Его слова тонули в готической атмосфере зала, звучали как древнее заклинание. Гости замерли. Гомес сжал руку Мортиши, его глаза блестели. Паггсли, единственный раз в жизни, сидел совершенно неподвижно и тихо. Фестер тихо всхлипывал от умиления. Йоко и Дивина смотрели, не отрываясь, держась за руки так крепко, что их костяшки побелели. И вот настал главный момент.       — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, — Прогремел голос распорядителя, и он эхом отозвался под сводами. — Готова ли ты произнести свою клятву перед этой девушкой и перед лицом вечности? — Уэнсдей выпрямилась. Ее взгляд никогда не отрывался от девушки напротив. Она сделала глубокий вдох, и ее грудь заметно поднялась под строгим пиджаком.       —Готова. — Голос был чистым и твердым, как сталь. Она повернулась к Энид полностью, взяла обе ее руки в свои и посмотрела ей прямо в глаза. Во взгляде не было ни тени сомнения, лишь бездна преданности.       — Энид Синклер, — Начала она, ее имя прозвучало на устах как самая драгоценная мантра. — Когда ты ворвалась в мою жизнь, это было похоже на взрыв. Хаотичный, шумный, невыносимо яркий и совершенно нежеланный. Ты была воплощением всего, что я презирала. Ты излучала оптимизм, как радиацию, и говорила так много, что у меня болела голова. — Она сделала паузу, и на губах появилась едва заметная, самая мягкая улыбка, которую когда-либо видел мир. — Но этот взрыв... Он выжег во мне все лишнее. Всю пыль, всю паутину одиночества, все мои тщательно выстроенные стены. Ты не вломилась в мою крепость, Энид. Ты тихо вошла в нее, села в самом центре, в моем самом любимом кресле, и просто осталась. И оказалось, что этот вечный холод и тьма, которые я так лелеяла, были всего лишь скучными спутниками одиночества. — Голос дрогнул, но она продолжила, еще тише, но так, что каждое слово было слышно в самой дальней части зала. — Ты научила меня, что свет не уничтожает тьму. Он делает ее видимой. Он придает ей форму и ценность. Ты - тот самый свет, который позволил мне увидеть красоту моей собственной тьмы. Ты не борешься с моими демонами, Энид. Ты знакомишься с ними по имени и предлагаешь им чай. Ты видишь во мне не монстра, не проект по исправлению, а... Дом. И ты сделала этот дом своим. — Она замолчала, борясь с комом в горле. По ее идеально белой щеке, медленно, преодолевая сопротивление идеального макияжа, скатилась одна-единственная, кристально чистая слеза. Она оставила на своей коже едва заметный блестящий след. — Я клянусь тебе в этом. Я клянусь быть твоей тишиной в мире слишком громких звуков. Твоей тенью в слепящий полдень. Твоим мечом против любого, кто посмеет причинить тебе боль, и твоим щитом против любого невзгод. Я клянусь всегда быть твоим садом с ядовитым плющом и твоим черным котом, который греется на твоих коленях. Ti do tutto quello che ho e tutto quello che ho. La mia oscurità è la tua oscurità. La mia vita è la tua vita. Fino alla fine e anche dopo. Perché il nostro amore, sono sicuro, disturberà anche la morte con la sua testardaggine. В зале стояла абсолютная тишина. Даже пламя свечей, казалось, замерло. Энид смотрела на нее, слезы текли по ее лицу непрерывным потоком, капая на кружево корсажа. Она не пыталась их смахнуть. Она просто смотрела на девушку своей жизни, слушая эти безумные, прекрасные, идеальные слова, и ее сердце разрывалось от переполнявшей его любви. Теперь была ее очередь.       — Энид Синклер, готова ли ты произнести свою клятву? — Раздался вопрос. Та кивнула, не в силах вымолвить слово. Она сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, сжала руки Уэнсдей и начала говорить. Ее голос был сломанным, влажным от слез, но удивительно сильным.       — Уилла... Моя странная, моя загадочная, моя совершенно потрясающая девочка. Ты... Ты всегда говорила, что я - это взрыв цвета. Но это неправда. Это ты взорвала мой мир. Ты вошла в него, вся в черном, с таким серьезным личиком, и перевернула все с ног на голову. — Она всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы. — До тебя я думала, что счастье - это всегда громко, ярко и весело. Ты показала мне тихое счастье. Счастье - это ты, читающая мне вслух Эдгара По, пока я вяжу тебе уродливый шарф. Это наши молчаливые прогулки по кладбищу, где ты рассказываешь мне истории каждого покойника. Это твоя рука в моей руке, когда мы просто сидим и ничего не делаем. Ты сделала мой мир... Глубже. Насыщеннее. Ты добавила в него все эти потрясающие оттенки черного, серого, темно-бордового... И я поняла, что без них мой цвет был бы таким плоским и безжизненным. — Она выдохнула, ее голос крепчал с каждым словом, наполняясь силой и уверенностью. — Ты - самый надежный человек, которого я знаю. Если ты что-то пообещала, это закон. Если ты на моей стороне, то мне не страшен весь мир. Ты научила меня не бояться быть сильной. Не бояться рычать, когда это необходимо. И в то же время... Ты так бесконечно нежна со мной. Только я знаю, какое у тебя мягкое сердце под всеми этими колючками. И я клянусь... Я клянусь беречь его вечно. — Она посмотрела на нее с такой любовью, что у многих гостей перехватило дыхание. — Я клянусь быть твоим солнцем в вечно дождливые дни. Твоим свитером, когда ты мерзнешь. Твоим безумным, вечно болтающим радио, которое будет донимать тебя своей любовью каждую секунду нашей совместной жизни. Я клянусь всегда согревать тебя своими руками, всегда целовать твой шрам над бровью, когда ты нервничаешь, и всегда, всегда держать тебя за руку, даже когда мы станем двумя сварливыми старушками, пугающими соседей на кладбище. Ti amo. Scelgo te. Oggi, domani, sempre. Она закончила, и последние слова почти потонули в рыданиях, но они были сказаны. Зал выдохнул. Мортиша с удовлетворением поджала губы. Гомес открыто плакал в свой платок. Настал кульминационный момент. Распорядитель обвел взглядом зал и обратился к Энид:       — Энид Синклер, берешь ли ты эту девушку, Уэнсдей Фрайдей Аддамс, в законные жены? Обещаешь ли ты любить ее, уважать ее, хранить ей верность в горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Блондинка вдохнула полной грудью. Она выпрямилась во весь свой рост, подняла подбородок, и ее голос, чистый, звонкий и полный непоколебимой уверенности, прогремел под сводами:       — ДА! — Это было не просто согласие. Это был клич. Это было торжествующее, радостное, слезное "да", которое она ждала всю свою жизнь. Оно эхом раскатилось по залу, и снова по ее щекам потекли слезы, но теперь это были слезы абсолютного, ничем не омраченного счастья. Все взгляды обратились к Уэнсдей. Распорядитель задал тот же вопрос:       — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, берешь ли ты эту девушку, Энид Синклер, в законные жены? Обещаешь ли ты любить ее, уважать ее, хранить ей верность в горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Брюнетка замерла на мгновение. Она посмотрела в сияющие, полные любви и надежды глаза жены. Она увидела в них свое отражение - свое будущее, свой дом, свой смысл. Она увидела ту самую яркую катастрофу, которая навсегда изменила ее вселенную к лучшему. Губы дрогнули. Вторую слезу было сдержать невозможно. И она, не отводя взгляда, произнесла то единственное слово, которое значило для нее больше, чем все стихи По и все трактаты о смертных муках вместе взятые.       — Да. — Это было тихо. Это было сокрушительно искренне. Это прозвучало как обет, высеченный в камне. Как приговор. Как величайшая правда ее жизни. Зал ахнул. Обряд приближался к завершению. Из рядов поднялся Паггсли, неся на бархатной черной подушечке два кольца. Они были идеальным воплощением их союза: одно - из черненого серебра, с тончайшей инкрустацией в виде волчьей шерсти, другое - из яркого белого золота, с крошечным сапфиром, окруженным ажурной паутиной. Первой кольцо взяла Энид. Ее пальцы дрожали, когда она бережно подняла холодное черненое серебро. Она взяла руку Уэнсдей и, надевая кольцо на ее безымянный палец, прошептала, задыхаясь:       — Моя тьма. Моя вечность. Моя жена. Кольцо встало на место идеально. Затем свою очередь приняла Уэнсдей. Она взяла кольцо из белого золота. Ее движения были удивительно медленными и трепетными. Она смотрела на палец девушки, как на величайшую ценность, которую ей предстояло запечатать своим обетом. Надевая кольцо, она провела подушечкой пальца по теплой коже Энид и прошептала так тихо, что услышала только она одна:       — Мой свет. Мой хаос. Мое бессмертие. Кольцо заняло свое место. Теперь они были скреплены не только словами, но и металлом. Распорядитель церемонии улыбнулся - впервые за весь вечер - и широко раскинул руки.       — То, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. По изначальной силе, дарованной вам самой Судьбой, и перед лицом свидетелей, собравшихся здесь... — Он сделал драматическую паузу, глядя на них. — Вы можете поцеловать свою жену. И весь зал, затаив дыхание, замер в ожидании. Но Уэнсдей и Энид уже не слышали его. Они уже смотрели только друг на друга. И уже двигались навстречу. Это не было стремительным броском. Это был медленный, осознанный, почти церемониальный акт. Энид мягко положила ладони на бледные щеки жены, большими пальцами смахнула те две единственные, бесценные слезы. Брюнетка положила руки на талию Энид, чувствуя под тонким кружевом корсета фантастически быстрый ритм ее сердца. Их лица приближались друг к другу с невыносимой медлительностью, разрывая напряженные нервы всех присутствующих. Они могли чувствовать дыхание друг друга - теплое и сладкое у Энид, прохладное и пряное у Уэнсдей. И, наконец, в полной, абсолютной тишине, их губы встретились. Это был не просто поцелуй. Это было запечатывание клятвы. Это было соединение двух половинок. Это была тихая, прекрасная революция. Поцелуй был нежным, но бесконечно насыщенным. В нем была вся боль разлук, вся радость воссоединений, все споры, все примирения, все тихие вечера и все страстные ночи. В нем был свет Энид и тьма Уэнсдей, смешавшиеся в нечто совершенно новое, прекрасное и вечное. Они целовались, забыв о времени, о месте, о сотне замерших гостей. Они были всего лишь две девушки, стоящие под сводами громадного дома, скрепленные любовью, которая была сильнее смерти. И когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, уперевшись лбами друг в друга, зал взорвался аплодисментами, криками, смехом и слезами. Но для Уэнсдей и Энид это был всего лишь далекий шум. Единственным реальным звуком была мелодия их дыхания и тихий шепот, который прошептала Аддамс, целуя девушку в мокрую от слез щеку:       — Моя жена. И счастливый, сияющий сквозь слезы ответ Энид:       — Моя жена. Их путь начался. Навсегда. Зал не просто взорвался аплодисментами. Он содрогнулся от них. Готические своды, привыкшие к тишине и шепоту призраков, впервые за столетия огласились таким жизнеутверждающим, громовым грохотом. Это был не просто шум. Это был салют. Салют в честь любви, которая оказалась сильнее всех условностей, всех различий, сильнее самой смерти. Но для Уэнсдей и Энид этот гром был лишь далеким, приглушенным фоном. Их мир сузился до пространства между их лбами, до смешанного дыхания, до колец, которые теперь холодными обручами лежали на их пальцах, ощущаясь каждым нервом как самое дорогое и тяжелое украшение. Энид первой открыла глаза. Ее ресницы были мокрыми от слез, губы - слегка запекшимися от слез и поцелуя, но на лице сияла улыбка такой ослепительной силы, что, казалось, она могла бы растопить вековой лед в подвалах Аддамсов. Она не видела гостей, не слышала аплодисментов. Она видела только лицо своей жены. Своего девушки. Своей Уэнсдей.       — Жена, — Выдохнула она снова, как будто пробуя это слово на вкус, и оно показалось ей слаще меда, крепче самого выдержанного вина. — Моя жена. — Аддамс медленно открыла свои кофейные, счастливые глаза. В них не было слез. Была лишь бездонная, спокойная, всепоглощающая уверенность. Она кивнула, почти неуловимо, и ее тонкие губы растянулись в той самой редкой, истинной улыбке, которую она дарила только Энид.       — Моя жена, — Повторила она, и ее голос, низкий и бархатный, прозвучал как клятва, произнесенная вновь. Брюнетка не отводила ладоней с талии девушки, чувствуя, как под ее пальцами трепещет кружево и атлас. — Ты дрожишь.       — От счастья, — Немедленно прошептала блондинка, прижимаясь лбом к ее плечу. — Я просто... Я не могу перестать. Уилла, мы... Мы сделали это. Это официально. Мы... — Ее слова поглотились новым витком аплодисментов, которые теперь сопровождались возгласами и приближающимися шагами. Первыми к ним, конечно же, ринулись Гомес и Мортиша. Аддамс не просто шел - он летел, рассекая толпу, его глаза сияли ярче всех люстр в зале. Слезы текли по щекам двумя бурными потоками, и он даже не пытался их смахнуть.       — Mie care, amate figlie! — Воскликнул он, его голос, обычно такой громкий и театральный, сейчас звучал сокрушительно искренне. Он не стал выбирать, кого обнять первой, обхватывая их обеих сразу своими длинными руками, втягивая в объятия, прижимая к своему бархатному костюму. Он целовал то макушку Энид, то щеку Уэнсдей, бормоча на итальянском. — Che bellezza! Sei stato fantastico! Giuramento! Questi giuramenti! Ho pianto! Mortisha, cara, l'hai visto? Hai sentito la nostra ragazza? — Женщина подошла с той величавой, змеиной грацией, что была ей свойственна. Ее глаза, подведенные смолисто-черным, блестели влагой, но слезы не катились - они лишь придавали ее взгляду особую, пронзительную глубину. Она положила изящную руку с длинными пальцами на плечо Гомеса, усмиряя его буйный восторг, и смотрела на девушек с безмерной гордостью.       — Это... — Прошептала она своим низким, гипнотическим голосом. — У меня нет слов. Вы были... Потрясающими. Совершенными. Уэнсдей, моя кровь... Твои слова... — Она на мгновение отвела взгляд, будто собираясь с мыслями, что для нее было крайне необычно. — Они были достойны великой любви. И Энид... Мой светлый ребенок. Ты превратила ее ночь в самое прекрасное из сумерек. — Она протянула руки, и ее объятия были не такими всепоглощающими, как у Гомеса, но невероятно крепкими и значимыми. Она поцеловала Уэнсдей в щеку, потом Энид, ее губы были прохладными и мягкими. — Добро пожаловать в семью, официально, моя дорогая. Теперь ты наша по всем законам, человеческим и потусторонним. Энид, все еще плача и смеясь одновременно, прижалась к ее строгому плечу.       — Спасибо, Мортиша. За все. За то, что приняли меня.       — Приняли? Детка, мы тебя усыновили, растоптали и вписали в фамильную книгу кровью еще несколько лет назад, — Парировал Гомес, снова обнимая их. — Это просто бюрократическая формальность! — В этот момент к группе подкатил, вернее, вкатился, Паггсли на своем самодельном скейтборде-гробе. Он тормознул, поднял голову и уставился на сестру своими большими, серьезными глазами.       — Ты плакала, — Констатировал он без всяких эмоций. — Два раза. Это новый рекорд. — Уэнсдей посмотрела на него, в глазах мелькнула тень привычной сухости.       — Слезы - это просто соленая вода, выходящая из слезных протоков вследствие сильной эмоциональной реакции, Паггсли. Я не вижу в этом рекордов.       — Я насчитал, — Настаивал он. — Две. И у тебя остались полосы. — Он полез в карман своих маленьких строгих штанов и вытащил идеально сложенный, абсолютно чистый черный шелковый платок, протягивая сестре. — Вот. — Уэнсдей на секунду замерла, глядя на платок, потом на брата. И снова - это едва заметное смягчение в уголках губ. Она приняла его.       — Спасибо, Паггсли.       — Поздравляю, — Добавил он и посмотрел на Энид. — Теперь ты моя официальная сестра. Это означает, что я могу брать твои вещи без спроса? — Аддамс-младшая расхохоталась, ее смех прозвенел каскадом среди более сдержанных эмоций Аддамсов.       — Только если я могу брать твоих пауков, чтобы пугать твоих друзей! — Паггсли задумался на секунду, затем кивнул.       — Принимается. — И откатился в сторону. Следующими были, конечно, Йоко и Дивина. Они не шли, а почти бежали, сметая все на своем пути. Йоко, вся запыханная, рыдала навзрыд, размазывая идеальный смоки-айс. Дивина, ее каре и челка были идеальны, как всегда, пыталась сдерживать жену, но и у ее глаз были подозрительно красные белки.       — ЭНИ! УЭНС! — Завопила Танака, прежде чем добежать до них, и бросилась на шею сначала Энид, потом Уэнсдей, потом снова Энид. — Боже мой, вы меня убьете! Я не дышу! Я умерла! Это был самый красивый день в истории дней! Эти клятвы! Я... Я... — Она захлебнулась слезами и просто повисла на блондинке. Дивина, более сдержанная, но не менее взволнованная, обняла Уэнсдей осторожно, как бы боясь нарушить ее личное пространство.       — Вы были... Невероятны, — Сказала она тихо, ее голос дрожал. — Серьезно, Уэнс, я... Я никогда не слышала ничего подобного. — Затем она повернулась к подруге и обняла ее крепче. — А ты, сияющий монстр... Я так за тебя рада! — Она отступила на шаг, держась за руки Йоко. — Вы просто созданы друг для друга. Это было... Очевидно. — Энид, все еще обнимая рыдающую Танаку, кивала, улыбаясь во весь рот.       — Спасибо! Спасибо, что были здесь! Вы лучшие подруги на свете!       — Лучшие подруги? Мы твои свидетельницы, тупица! — Всхлипнула Йоко, отрываясь и пытаясь поправить ресницы. — Это официально! Мы должны были быть здесь! О, смотрите, твои родители, Энид! — И правда, через толпу гостей, которые уже начали подходить с поздравлениями - кто сдержанно, кто экстравагантно - пробивались мистер и миссис Синклер. Их лица сияли - на этот раз искренне, без тени той натянутой, вымученной вежливости, что была при их первой встрече. Эстер Синклер уже плакала, размахивая изящной кружевной салфеткой. Мюррей Синклер был красен от счастья и гордости, его грудь колесом выпятилась из строгого костюма.       — Дочка! — Первым выдохнул Мюррей и заключил дочь в объятия, которые пахли дорогим одеколоном и домашним уютом. Он качал ее из стороны в сторону. — Наша девочка! Какая же ты красавица! И речь... Речь у тебя была... — Он не нашел слов и просто сжал ее сильнее. Эстер обняла их обоих, прижимаясь щекой к щеке дочери.       — Я так горжусь тобой, моя радость. Так горжусь вами обеими. — Она посмотрела на Уэнсдей, которая стояла чуть поодаль, давая семье минуту. Эстер отпустила дочь и сделала шаг к ней. — Уэнсдей. Дорогая. Спасибо. Спасибо за те слова, что ты сказала нашей девочке. Спасибо, что делаешь ее такой счастливой. — Это было неожиданно просто и прямо. Аддамс, обычно не любившая телесных контактов с почти незнакомыми людьми, на этот раз позволила миссис Синклер обнять себя. Она даже слегка, почти машинально, похлопала ее по спине.       — Она делает счастливой меня, — Поправила девушка тихо, но четко. — Это взаимный договор.       — И прекрасный договор! — Подхватил Мюррей, отпуская девушку и хватая руку Уэнсдей для энергичного рукопожатия. — Просто прекрасный! Ну, добро пожаловать в семью, официально, дочка! Теперь у нас есть вторая дочь! И какая! — Он вытер глаза рукавом. — Боже, я сейчас расплачусь, как младенец. — Блондинка наблюдала за этой сценой, и ее сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств. Ее родители принимали жену. Ее странную, готическую, прекрасную жену. Это было одним из ее главных, тайных страхов, и сейчас он растаял, как дым. Поздравления лились рекой. Подходили многочисленные, эксцентричные, жутковатые и прекрасные родственники и друзья Аддамсов. Каждый находил свои слова. Кто-то говорил о красоте церемонии, кто-то - о силе клятв, кто-то - о том, как удачно сочетались наряды невест. Фестер, вскрикивая от восторга, обнимал их так, что трещали кости, и сыпал конфетти из карманов, которое оказалось на самом деле высушенными жуками. Бабушка Аддамс, призрачная и улыбчивая, проплыла мимо и ущипнула Энид за щеку, прошептав:       — Молодец, девочка. Ты ей кровь разогрела. А то она совсем окаменела без тебя. И через все это море людей, через объятия, слезы, смех и поздравления, Уэнсдей не отходила от Энид ни на шаг. Она была ее тенью, ее щитом, ее тихой гаванью. Когда толпа становилась слишком плотной, она незаметно вставала между женой и гостями. Когда блондинка, захлебываясь эмоциями, начинала говорить слишком быстро и громко, Аддамс просто клала свою прохладную руку ей на запястье, и Энид сразу успокаивалась. Она подавала ей платок (тот самый, от Паггсли), когда слезы заливали все лицо. Она без слов отгоняла слишком навязчивых родственников одним лишь ледяным взглядом. Она не говорила много. Она просто была рядом. Постоянно. Ее рука на талии, ее плечо, о которое та могла опереться, ее безмолвная, но абсолютная поддержка были яснее любых слов. По сигналу распорядителя церемонии гости начали перемещаться в соседний зал, где был накрыт грандиозный банкетный стол. Но прежде чем последовать за всеми, Уэнсдей задержала Энид на мгновение.       — Ты выдерживаешь? — Тихо спросила она, ее пальцы поглаживали кружево на рукаве. Блондинка обернулась к ней. Ее лицо было размазано слезами, тушью, румянами, но оно сияло таким чистым, ничем не омраченным счастьем, что было прекраснее любой безупречной картинки.       — Я никогда не была так счастлива, — Прошептала она в ответ. — Я чувствую, что могу взлететь. Как будто меня переполняет электричество. Уилла... — Она положила ладони на грудь девушки, чувствуя под подкладкой пиджака ровное, спокойное биение ее сердца. — Ты же тоже счастлива? Правда? — Брюнетка наклонилась и прикоснулась лбом к ее лбу. Закрыла глаза.       — Счастье - это слишком простое и примитивное слово, — Сказала она почти шепотом. — То, что я чувствую... Это больше похоже на идеальную симметрию. На то, как две половинки разбитого черепа идеально совмещаются. На окончательное решение сложнейшего уравнения. Это... Покой. И одновременно - буря. Только та буря, в центре которой я хочу находиться вечно. Так что да, Энид Аддамс. Я счастлива. Более чем. — Девушка просто застонала от переполнявших чувств и притянула ее к себе, зарываясь лицом в шею, в запах ее духов - старые книги, черный чай и что-то металлическое, холодное и родное.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно.       — Взаимно. Я также безмерно влюблена в тебя, моя Аддамс. — Последовал тихий, сдавленный ответ. — Теперь пойдем. Нас ждет торт, который, я уверена, имеет в себе как минимум три ядовитых ягоды, и первый танец.

***

Банкетный зал был еще более впечатляющим, чем церемониальный. Длинный стол, похожий на гроб, был накрыт черной парчовой скатертью. Серебряные канделябры в виде сплетенных змей держали черные свечи. Вазы из черного хрусталя были наполнены черными розами, орхидеями и вьющимся ядовитым плющом. Блюда были соответствующими: заливное в виде глаз, салат из щупалец, мясо под "кровавым" соусом. Но среди всей этой готики сиял огромный, шестиярусный свадебный торт. Он был выполнен в идеальном духе их союза: нижние ярусы - черные, с ажурной сахарной паутиной и серебряными узорами, верхние - взрыв цвета, белоснежные с росписью в виде радуг, розовых волков и ярких цветов. На самом верху стояли две фигурки: одна - в черном свадебном костюме, другая - в платье цветка заката. Они держались за руки. Когда Уэнсдей и Энид вошли в зал под аплодисменты, их подвели к этому торту. Вместе, взявшись за руки, они вонзили длинный, черный нож с рукоятью в виде ворона в первый ярус. Зал снова зааплодировал. Но кульминацией вечера, конечно, должен был стать первый танец. Гости расступились, освобождая центр зала. Люстры притушили, оставив гореть только свечи. Из где-то из темноты зазвучали первые, тихие, меланхоличные ноты танго. Это была не веселая, бодрая мелодия. Это было страстное, драматичное, почти трагическое танго с привкусом страдания и вечности. Идеальный выбор Уэнсдей. Она повернулась к Энид и, склонив голову в изящном, почти старомодном поклоне, протянула ей руку. Ее лицо в мерцающем свете свечей было серьезно и прекрасно.       — Миссис Аддамс, могу я пригласить вас на танец? — Блондинка, затаив дыхание, положила свою руку в ее протянутую ладонь. Пальцы безудержно дрожали.       — Всегда, миссис Аддамс. — Брюнетка притянула ее к себе. Одна рука легла на талию, уверенно и твердо. Другая - взяла ее руку. Их тела соприкоснулись. Энид чувствовала прохладу ее тела даже через слои ткани, чувствовала каждую мышцу, каждое движение. И они закружились. Это не был танец в традиционном понимании. Это был диалог. Это была история. Уэнсдей вела - решительно, страстно, с той аддамсовской интенсивностью, которая превращала каждый шаг, каждый поворот в небольшое драматическое представление. Ее движения были резкими, отточенными, почти колючими, но в них была невероятная грация хищника. Энид сначала немного нервничала, боясь ошибиться, сбиться с шага. Но скоро она поняла, что Уэнсдей ведет ее так уверенно, что ошибиться просто невозможно. Она просто отдалась танцу, своей жене, этой музыке. Она позволяла кружить ее, откидывать назад в низком, опасном наклоне, притягивать снова так близко, что их грудь соприкасалась, а губы были в сантиметре друг от друга. Они не сводили глаз друг с друга. Взгляд Уэнсдей был горящим, темным, полным такой концентрации и обожания, что от него перехватывало дыхание. Взгляд Энид - сияющим, полным слез, доверия и безграничной любви. Они говорили без слов. Резкий поворот брюнетки - это было напоминание об их первых спорах. Нежный, плавный проход через зал - их первые примирения. Страстное притягивание к себе - их первая ночь вместе. Тот самый наклон, глубокий и доверительный - это была клятва, что она никогда не уронит ее, никогда не отпустит. Гости замерли, завороженные этим зрелищем. Это была не просто красивая картинка. Это было искусство. Это была сама суть их отношений, воплощенная в движении. Свет и тьма, нежность и сила, страсть и преданность. Когда музыка стала затихать, Уэнсдей снова резко притянула Энид к себе, одним движением обвила ее рукой вокруг талии, а другую руку все еще держала в своей. Та инстинктивно откинула голову назад, завершая танец классической, драматической позой. Их дыхание было частым, грудь вздымалась. Губы снова были в сантиметре друг от друга. Последняя нота отзвучала. В зале на секунду воцарилась абсолютная тишина. А затем - взрыв аплодисментов, громче, чем когда-либо прежде. Даже самые сдержанные гости Аддамсов не могли сдержать своего восхищения. Уэнсдей медленно подняла жену в вертикальное положение. Они стояли, обнявшись, лоб к лбу, не обращая внимания ни на кого.       — Я же говорила, что ты можешь танцевать танго. — Прошептала брюнетка, в голосе слышалось легкое, победоносное удовлетворение.       — С тобой я могу все, — Выдохнула в ответ девушка. — Ты просто... Вела меня. После этого танца официальная часть шоу сошла на нет, уступив место яростному веселью. Музыка сменилась на более разнообразную - от классического вальса до мрачного дарк-эмбиента и даже нескольких зажигательных треков, которые Йоко и Дивина упросили включить для "разбавления атмосферы". Гомес пригласил на танец Мортишу, и они закружились в таком страстном, безумном танго, что казалось, вот-вот проглотят друг друга. Паггсли устроил гонки на своем скейтборде с каким-то двоюродным братом, которого все звали "Костяшка". Фестер пытался организовать конкурс по поеданию самого острого "перца чили с надгробия", но желающих не нашлось. Энид и Уэнсдей были в центре всего этого безумия. Они танцевали вместе еще несколько раз - медленный, плавный вальс, во время которого бывшая Синклер просто прижималась к жене, закрыв глаза, и слушала биение ее сердца. Потом Энид затанцевала с отцом, сияя и смеясь, а Аддамс - с Гомесом, который плакал на ее плече и шептал, как он горд своей маленькой смертоносной девочкой. Потом Энид утащила жену под одну из быстрых, веселых песен. И тут уже она повела. Ее танец был полон энергии, прыжков, зажигательных движений и дурацких движений бедрами. Уэнсдей сначала смотрела на нее с привычной сдержанностью, но постепенно, под влиянием ее заразительного смеха и сияния, начала позволять себе немного больше. Ее движения были все еще скупы и угловаты, но в них появился намек на игру, на легкую, почти невидимую улыбку. Она кружила Энид, позволяла ей танцевать вокруг себя, как яркая бабочка вокруг темного, величественного цветка. В какой-то момент Энид, запыхавшаяся, с сияющими глазами и распущенными от танца волосами, остановилась и просто посмотрела на свою жену. На ее слегка растрепанные волосы, на румянец, выступивший на обычно бледных щеках, на ее темные, сияющие глаза.       — Ты безумно красива, — Выдохнула она. — Такой я тебя люблю. Живой. Счастливой. Немного растрепанной. — Уэнсдей наклонилась и поцеловала ее. Быстро, но страстно.       — Это твое влияние, миссис Аддамс. Ты согреваешь меня своим солнечным безумием.       — О, это только начало. — Засмеялась блондинка и снова потащила ее в круг танцующих, где уже отплясывали Йоко и Дивина. Вечер тянулся, перетекая в ночь. Были тосты - безумные от Гомеса, ядовито-элегантные от Мортиши, слезные от Эстер Синклер, трогательные от Йоко и дурацкие от Фестера. Было море еды и напитков. Были разговоры, смех, объятия. И все это время Уэнсдей и Энид были неразлучны. Они держались за руки, обнимались, обменивались тихими словами, украдкой целовались в тени колонн. Они были двумя полюсами одного магнита, двумя частями одной души, нашедшими друг друга посреди этого безумного, прекрасного, готического праздника. И когда ночь уже начала подходить к концу, и самые стойкие гости еще не думали расходиться, Энид, уставшая, счастливая, с ногами, гудящими от танцев, притянула жену к себе и прошептала ей на ухо.       — Знаешь, что теперь? — Та подняла бровь, обнимая ее за плечи.       — Что?       — Теперь, — Таинственно прошептала голубоглазая, — Мы можем сказать всем "познакомьтесь, это моя жена". По-настоящему. Официально. — Уэнсдей рассмеялась. Тихо, счастливо, по-настоящему.       — Certo, il mio fiore velenoso.

***

Часы в холле, украшенные скелетом летучей мыши, пробили полночь. Глухой, бархатный бой, казалось, не нарушал тишину, а вплетался в нее, становясь ее частью. Банкетный зал опустел и приобрел еще более мистический вид в свете догорающих черных свечей. Воздух был густым и сладким от смеси ароматов воска, увядающих черных роз, дорогого виски и легкого, едва уловимого запаха озона - следствия бурной магии эмоций, царившей здесь весь вечер. Большинство гостей уже разъехались или разошлись по бесчисленным гостевым комнатам особняка, обещанным на следующие несколько дней празднования. Где-то в глубине дома доносились сдержанные, довольные голоса, звон бокалов и прощальный смех. Основное буйство стихло, оставив после себя приятную, усталую и счастливую пустоту. Уэнсдей и Энид стояли у высокого арочного окна, выходящего в самый темный и запущенный угол сада. Они молча смотрели на лунный свет, который с трудом пробивался сквозь спутанные ветви плакучих ив, бросая причудливые, зыбкие тени на заросшую травой землю. Энид прислонилась головой к плечу девушки, ее белые волосы мягким облаком контрастировали с черным бархатом пиджака. Она была измотана до предела, но это была приятная, счастливая усталость, разливающаяся по телу теплой тяжестью. Уэнсдей обнимала одной рукой за плечи, ее пальцы время от времени перебирали прядь мягких волос. Их тишина была комфортной, насыщенной, полной безмолвного понимания. Им не нужно было говорить, чтобы чувствовать друг друга. Они просто существовали в одном пространстве, дыша в унисон, наслаждаясь первой тишиной после долгого дня шума и восторгов. Их уединение нарушили мягкие, но уверенные шаги. Из тени колонн выплыли Мортиша и Гомес. Они выглядели удивительно свежими, словно не провели весь день в водовороте эмоций. Мортиша была все так же безупречна, лишь тень усталости в глубине ее темных глаз выдавала пережитые волнения. Гомес сиял тихим, глубоким, отеческим счастьем. Он нес в руках не бокал, а длинный, узкий конверт из потрескавшейся, состаренной кожи, перевязанный темно-бордовой шелковой лентой.       — Мои любимые дочки, — Тихо произнес мужчина, его голос прозвучал особенно тепло в этой ночной тиши. — Вы не слишком устали, чтобы принять еще один, самый главный наш подарок? — Энид обернулась, ее усталое лицо сразу озарилось любопытством и улыбкой. Она выпрямилась, но не отошла от Уэнсдей.       — Еще один? Вы и так уже подарили нам этот самый прекрасный день в истории, и отпуск. Я... Я не знаю, что может быть главнее. — Аддамс лишь слегка повернула голову, ее внимательный, аналитический взгляд перешел с родителей на конверт в руках отца. Она ничего не сказала, но ее поза стала чуть более собранной, ожидающей. Женщина приблизилась, ее шелковое платье едва слышно зашуршало.       — День и отпуск - это лишь миг, пусть и прекрасный. — Произнесла она своим низким, гипнотическим голосом. — Будущее - вот что имеет настоящую ценность. Особенно будущее, построенное на прочном фундаменте. — Гомес не мог больше сдерживаться. Его глаза засияли, и он протянул конверт Энид.       — Это для вас обеих. Открывайте. Вместе. — Аддамс-младшая с легким волнением взяла тяжелый, шершавый на ощупь конверт. Уэнсдей положила свою руку поверх ее, и вместе они развязали шелковую ленту. Блондинка вытащила из конверта несколько пожелтевших от времени документов, испещренных плотным французским текстом, и связку старомодных, тяжелых, железных ключей. Один из них был особенно большим, с замысловатой бородкой и кольцом в виде совы. Энид с недоумением посмотрела на бумаги, пытаясь разобрать юридические термины на незнакомом языке. Но Уэнсдей, пробежавшись глазами по тексту, замерла. Ее брови чуть приподнялись, а ее пальцы слегка сжали руку жены.       — Это... Документы на недвижимость. — Тихо, почти беззвучно, констатировала она. Ее взгляд встретился с взглядом отца. — На квартиру. Нашу квартиру. В Париже. — Сердце Энид замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она уставилась на ключи в своей руке, потом на Гомеса, на Мортишу, потом снова на ключи. Ее губы задрожали. Мужчина закивал, его лицо расплылось в самой широкой и счастливой улыбке.       — Да! Именно! Мы выкупили ее! Ту самую, которую вы снимаете у той очаровательной, милой старушки! Теперь она ваша! Полностью и официально! — Он не мог больше стоять на месте и начал расхаживать перед ними, жестикулируя. — Мы провели маленькое расследование! Оказалось, бедная мадемуазель была в долгах, как в шелках, и ее давно мучила ностальгия по родному Лиону! Мы предложили ей такую сумму, что она смогла не только расплатиться со всеми кредиторами, но и купить себе домик с виноградником на юге! Она была счастлива! А мы - еще счастливее! — Мортиша с легкой, снисходительной улыбкой наблюдала за его экспрессией, а затем повернулась к девушкам.       — Этот дом стал вашим первым настоящим убежищем. Местом, где вы начали строить свою жизнь вместе. Он заслуживает того, чтобы быть вашим по праву, а не милости хозяйки. Теперь вам не придется ни перед кем отчитываться, ни за что беспокоиться. Эти стены, эти половицы, тот вид из окна на крыши Парижа... Теперь это ваше законное владение. Ваш настоящий дом. — Энид слушала, и ее дыхание перехватывало. Она смотрела на ключи - те самые ключи, которые она каждый день поворачивала в скрипучем замке их парижского жилища. Ключи, которые означали возвращение домой к Уэнсдей после работы. Ключи от их маленького мира. Слезы, которые, казалось, уже полностью иссякли за этот долгий день, хлынули с новой, невероятной силой. Они потекли по ее щекам тихими, горячими потоками, не сопровождаемые ни всхлипами, ни рыданиями. Это были слезы абсолютного, всепоглощающего, безмолвного потрясения и благодарности. Она не могла вымолвить ни слова. Она просто сжала ключи в ладони так сильно, что металл впился в кожу, и посмотрела на родителей Уэнсдей распахнутыми, полными слез глазами. В ее взгляде была вся вселенная благодарности, которую невозможно было выразить словами. Затем она обернулась к жене, ища подтверждения, что это не сон. Та смотрела на нее, и в ее обычно непроницаемых глазах было что-то глубокое, теплое и безмерно нежное. Она видела, что творится с женой, и ее собственная сдержанность таяла под напором этой эмоции. Медленно, не отпуская руки, девушка повернулась к своим родителям. Ее осанка была прямой, взгляд - прямым и честным.       — Это... Самый практичный и продуманный подарок, который кто-либо мог нам сделать, — Сказала она, ее голос был низким и ровным, но в нем слышалось редкое для нее волнение. — Вы не просто подарили нам недвижимость. Вы подарили нам постоянство. Безопасность. Корни. Вы защитили наше гнездо. Спасибо. — Она сделала небольшую паузу, ища нужные слова, которые давались ей всегда с трудом, когда речь шла о глубоких чувствах. — Я знаю, как вы цените семейное гнездо. И то, что вы подарили его нам... Это означает больше, чем я могу выразить. Благодарю вас. Обоих. — Гомес уже не сдерживался. Со счастливым рыданием он бросился обнимать сначала Уэнсдей, потом Энид, потом снова обеих сразу.       — Милые дочки! Конечно! Вы наши девочки! Ваше счастье - это наше счастье! Ваш дом - это и наш дом! Теперь он настоящий! Ваш! — Мортиша подошла ближе. Она не обнимала их, но положила по руке на плечи каждой. Ее прикосновение было прохладным и весомым.       — Это лишь небольшая плата за то счастье, что вы принесли в наш дом, — Сказала она, глядя на Энид, а затем на свою дочь. — Теперь идите. Отдохните. Ваш первый день в качестве законных хозяек собственной квартиры начинается завтра. — Она мягко потянула за рукав захлебнувшегося эмоциями Гомеса. — Оставь их, дорогой. Им нужно побыть одним. — Гомес кивнул, вытирая лицо рукавом, и позволил жене увести себя вглубь темного зала, оставив девушек одних у окна, в луне света и тишине, с тяжелыми железными ключами от их будущего, зажатыми в ладони Энид. Как только они скрылись из виду, голубоглазая, наконец, издала тихий, сдавленный звук. Ее плечи задрожали. Она вся обратилась в один большой, переполненный чувствами комок. Уэнсдей повернулась к ней и без лишних слов заключила в объятия. Она прижала ее к себе, позволяя плакать, гладя по спине и по волосам.       — Наш дом, — Сквозь слезы выдохнула Энид, уткнувшись лицом в ее шею. — Уилла, ты слышала? Это наш дом. По-настоящему. Наш пол, наши книги на полках, наше окно... Оно наше.       — Я слышала. — Тихо ответила девушка, ее губы коснулись влажного виска. — Это логично. Ты всегда относилась к тому месту, как к своему. Теперь это закреплено юридически. — Энид оторвалась и посмотрела на нее сквозь пелену слез. Она увидела в бездонных глазах ту самую, сдержанную, но нескончаемую любовь и понимание. Она увидела, что девушка тоже потрясена, просто проявляет это иначе.       — Я знаю, что для тебя это значит так же сильно, как и для меня, — Прошептала голубоглазая, прикасаясь влажной щекой к сухой, прохладной коже. — Ты всегда ценила то, что по-настоящему принадлежит тебе. И теперь нам принадлежит наше место в мире. Наше. И твое одиночество там... В твоем кабинете... Оно теперь официально твое, и никто не сможет его у тебя отнять. — Аддамс позволила себе улыбнуться. Легко, по-семейному.       — Наше одиночество, — Поправила она. — И да. Это... Неожиданно приятное чувство. Постоянство. — Она аккуратно взяла ключи из дрожащей руки Энид. Подняла самый большой, с совой. Лунный свет холодно отразился в старой стали.       — Завтра, — Сказала девушка своим тихим, уверенным голосом. — Мы поедем домой. — Энид все еще дрожала, но эта дрожь постепенно меняла свою природу - с переполнения эмоциями на предвкушение. Она не отпускала Уэнсдей, а, казалось, притянула ее еще ближе. Ласковые пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие ключи, теперь разжались и принялись ласкать щеку жены. Движения были медленными, почти гипнотическими, сметая остатки слегка размазанной подводки и ощущая под подушечками прохладную, идеально гладкую кожу. Лунный свет серебрил слезы на ресницах Энид и делал ее взгляд бездонным, темным озером. Аддамс стояла неподвижно, позволив это, ее собственные руки все так же лежали на спине, но пальцы слегка замерли, будто ожидая. Ее черные глаза, казалось, впитывали каждую деталь выражения лица жены, каждый отблеск лунного света в ее влажных глазах. Затем Энид наклонилась еще ближе. Ее губы, теплые и чуть влажные от слез, почти коснулись мочки уха. Она выдохнула, и этот выдох был горячим шепотом, который обжег ледяную невозмутимость Уэнсдей как раскаленное железо.       — Миссис Аддамс, — Промурлыкала девушка, в голосе вдруг появилась та самая игривая, хитрая нотка, что заставляла терять дар речи еще в школьные годы Энид. — Кажется, все официальные церемонии... Наконец-то завершены. — Брюнетка дернулась. Это было не просто вздрагивание. Это было резкое, почти судорожное движение всего тела, будто по ее позвоночнику пропустили разряд тока. Ее плечи напряглись, пальцы на спине Энид непроизвольно впились в бархат платья. Она резко, почти с шумом, вобрала в себя воздух - короткий, прерывистый вдох, который прозвучал оглушительно громко в окружающей их тишине. Она не ожидала этого. Не ожидала, что простой титул, произнесенный таким тоном, таким голосом, в такой момент, вызовет у нее столь мгновенную и всепоглощающую физическую реакцию. Энид почувствовала эту реакцию всем своим существом. Она почувствовала, как изменилось дыхание жены, как напряглись мышцы под ее руками. И это заставило тихо, счастливо хихикнуть. Этот звук был низким, бархатным, абсолютно довольным. — Ох, прости, дорогая, — Она не звучала ни капли сожалеющей. — Я забыла, как ты... Чувствительна к титулам. — Ее шепот стал еще тише, еще интимнее, превратившись в едва уловимую вибрацию против кожи. — Особенно к тому, который теперь принадлежит нам обеим. — Руки Энид, которые до этого лишь нежно касались ее щек, начали движение. Они скользнули вниз, вдоль линии челюсти, обрисовали изгиб шеи, почувствовали под пальцами ровный, спокойный пульс, который моментально начал учащаться. Ладони легли на плечи, ощутили под бархатом тонкий, но твердый каркас костюма и упругие мышцы плеч. Затем ее пальцы начали медленное, целеустремленное путешествие вниз. Они скользили по спине, ощущая каждый шов, каждую складку идеально сидящего пиджака. Движения были бесконечно нежными, но в них читалась абсолютная уверенность, право владения, которое только что было подкреплено самым весомым из возможных подарков. Каждое прикосновение словно говорило: "Это мое. Ты - моя. И это официально". Одна рука остановилась на талии, а вторая продолжила путь, обогнув бок и скользнув вперед, чтобы лечь на плоский живот. Голубоглазая прижалась всей ладонью, чувствуя под тканью тепло тела и легкое, почти незаметное напряжение пресса. Она почувствовала, как под рукой снова перехватило дыхание. — Знаешь, что еще теперь официально принадлежит нам? — Продолжила она свой шепот, губы теперь касались виска жены. Ее пальцы начали рисовать медленные, кружащие узоры на плоском животе, давление было едва ощутимым, но невероятно ярким сквозь слой бархата и шелка. Уэнсдей не отвечала. Она могла только дышать - коротко, неглубоко, чувствуя, как каждое нервное окончание на ее коже кричит от этих плавных, исследующих прикосновений. Ее собственная рука наконец сдвинулась с места и вцепилась в ткань на бедре жены, отчаянно пытаясь найти какую-то опору в этом внезапно поплывшем мире. Аддамс-младшая снова хихикнула, довольная своей властью, своим умением растапливать айсберг жены одним лишь шепотом. — Наша первая брачная ночь, миссис Аддамс. — Выдохнула она прямо в ухо, и последние два слова снова заставили Уэнсдей вздрогнуть. — Все эти церемонии, гости, ритуалы... Они были восхитительны. Но они были для них. — Ее рука на талии сжалась, притягивая еще ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию между ними. Энид прижалась всем телом, и та почувствовала всю его длину, каждую кривую, каждую мягкую линию, контрастирующую с ее собственной идеальной фигурой. — А теперь... — Голос блондинки стал томным, полным обещания. — Начинается часть только для нас. Самая главная церемония. Там, в нашей комнате. — Она оттянулась всего на дюйм, чтобы посмотреть в глаза Уэнсдей. Ее собственные глаза сияли в полумраке, как у хищницы, которая знает, что ее добыча уже у нее в лапах и никуда не денется. На ее губах играла самая дерзкая, самая любящая, самая нетерпеливая улыбка. — И, кажется, — Добавила она, снова переходя на шепот, полный невинности. — У меня как раз появился ключ от нашего общего будущего. Не думаешь ли ты, что нам стоит... Пойти и открыть его? — Ее пальцы снова пробежались по животу жены, на этот раз легким, вызывающим движением, прежде чем она снова обвила ее талию, уже не собираясь отпускать. Уэнсдей замерла. Воздух вокруг них звенел. Весь ее абсолютный контроль и стоицизм трещал по швам под натиском этого напора любви, желания и чистой, неподдельной радости, которую излучала Энид. Она чувствовала каждую точку, где тело жены касалось ее, каждую ласку, каждый вздох. И она, наконец, позволила себе ответить. Ее рука, сжимавшая бедро, расслабилась и тоже начала движение, скользя вверх, к спине, прижимая еще ближе. Она кивнула. Всего один раз. Коротко и четко. И этого было достаточно. Кивок девушки был не просто согласием. Это был спусковой крючок. Мгновение, за которым последовал взрыв. Энид не повела ее в сторону двери. Нет. Ее движение было стремительным, яростным, порывистым. Она не потянула, а повернула жену, мягко, но неумолимо толкнув ее спиной к огромному витражному окну, в котором все еще отражались остатки лунного света и темные силуэты сада. Стекло слегка дрогнуло, издав низкий, вибрирующий звук, слившийся с прерывистым выдохом брюнетки. И прежде чем та успела что-либо сказать, губы голубоглазой девчонки обрушились на ее шею. Это не был нежный, исследующий поцелуй. Это был голодный, отчаянный, жадный натиск. Губы, зубы, горячее дыхание - все смешалось в одном сплошном ощущении. Энид прижималась к ней всем телом, вжимая в холодное стекло, а ее рот искал, вкушал, покорял каждый сантиметр обнаженной кожи между воротником пиджака и линией волос.       — Скучала, — Выдохнула она против ее кожи, и слова были обжигающими и влажными. — Боже, как я скучала по тебе. По этому. По твоей коже... По твоему запаху... По тому, как ты вздрагиваешь... — Каждое слово сопровождалось новым поцелуем, новым прикусыванием, от которого по телу напротив бежали мурашки. Ее руки, все еще сжимающие бедра - судорожно впились в бархат платья Энид. — Все эти дни... — Продолжала шептать Аддамс-младшая, ее голос срывался от нахлынувшего желания. — Быть такой... Правильной... Примерной... Терпеть все эти прикосновения от родственников и друзей, которые не были твоими... Слышать слова, которые не были твоими... Я сходила с ума, Уилла. Сходила с ума по тебе. По твоему телу. По тому, как ты смотришь на меня, когда я тебя трогаю... — Уэнсдей, пытаясь отдышаться, откинула голову назад, ударившись затылком о стекло. Ее глаза были закрыты, веки сомкнуты так плотно, что в уголках глаз собрались лучики морщинок. Ее собственная попытка оттолкнуть Энид была чисто символической - ладони уперлись в плечи жены, но в них не было ни силы, ни настоящего желания прекратить это.       — Ты... Сама... — Выговорила она с трудом, ее голос, обычно такой ровный и холодный, теперь был низким, хриплым, прерываемым короткими вздохами, когда губы жены находили особенно чувствительное место. — Ты сама... Хотела... Отложить... Все... На эту ночь... — Напоминание, вырванное у нее страстью, казалось, еще больше распалило Энид. Она оторвалась от ее шеи, чтобы посмотреть в горящие глаза. Ее губы были влажными, блестящими, растянутыми в дикой, торжествующей улыбке. Щеки горели румянцем.       — Знаю, — Шепнула она, и ее руки, наконец, отпустили лицо и скользнули вниз, по бокам. — Это должно быть идеально. Согласно ритуалу. Согласно плану. — Ее пальцы легли на талию, обхватывая ее, ощущая под бархатом и шелком тонкий, изящный изгиб. Ладони скользили вверх и вниз, по ее бокам, чувствуя каждое ребро, каждый напряженный мускул. Каждое движение было медленным, обжигающе осознанным, полным благоговения и неукротимого желания одновременно. Она чувствовала, как тело Уэнсдей трепещет под ее прикосновениями, как ее дыхание становится все более неровным. — Но сейчас... — Голос блондинки снова стал томным, соблазняющим. — Сейчас план изменился. — И тогда ее руки поднялись выше. Они обошли изящные изгибы, скользнули по дорогой ткани пиджака и легли сверху, ладони полностью накрыли ее небольшую, упругую грудь. И сквозь слои бархата, подкладки и, вероятно, шелковой блузы, Энид почувствовала это - два твердых, напряженных бугорка, которые уже выступали, безжалостно выдавая возбуждение Уэнсдей. Та резко вдохнула, ее глаза широко распахнулись. В них читался шок, стыд и невыносимое наслаждение. Ее руки, лежавшие на плечах жены, наконец обрели решимость - она попыталась оттолкнуть ее, слабое, беспомощное движение.       — Энид... Стой... — Это прозвучало как тихий, сдавленный стон. Она попыталась вывернуться, отодвинуться, но холодное стекло за спиной и горячее тело жены спереди не оставляли ей путей к отступлению. — Прекрати... — Но та только рассмеялась - низко, глубоко, победно. Ее пальцы не убрались. Наоборот, они сжались, совершая легкое, кружащее движение, снова и снова проводя подушечками пальцев по тем самым точкам, заставляя ткань пиджака тереться о гиперчувствительные соски.       — Прекрати? — Она склонила голову набок, притворно-невинно. — Но почему? Твое тело, кажется, совсем не хочет, чтобы я останавливалась, миссис Аддамс. Оно говорит мне совсем другое. Оно говорит... Давай еще. — Она повторила движение, на этот раз чуть более уверенно, чуть более настойчиво. Уэнсдей издала другой звук - нечто среднее между стоном и рычанием. Ее глаза затуманились, веки снова сомкнулись. Она была поймана. Поймана между собственным желанием и своим же, доведенным до абсурда, чувством правильности.       — Энид... — Ее голос дрогнул, и в этом была редчайшая, почти неслыханная уязвимость. Она открыла глаза, ее черная бездна встретилась с сияющей лазурью напротив. Взгляд был молящим, серьезным, полным какой-то древней, глубинной тоски. — Остановись. Пожалуйста. — Девушка замерла. Ее улыбка смягчилась, но не исчезла. Ее пальцы перестали двигаться, но она не убрала руки. Она просто ждала, вся во внимании, со всей любовью, читая каждую эмоцию на лице своей жены. Уэнсдей сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь обрести контроль над своим голосом. — Я хочу... — Она начала, но слова давались ей с трудом. — Я хочу, чтобы наша первая брачная ночь. Ночь в статусе "женаты", была... Идеальной. Не здесь. Не у этого окна, где нас, теоретически, может увидеть кузен Итт или сам дядя Фестер. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Ее взгляд стал более твердым, более решенным. — Мои родители... Они подарили нам не просто ключ. Они к тому же подарили нам место. Уединение. Совершенство. — Энид смотрела на нее, не отрываясь, и выражение лица постепенно менялось от пылающей страсти к нежному, глубокому пониманию. — Бе-Иль-Ан-Мер, — Выдохнула Уэнсдей, и название острова прозвучало на ее устах как заклинание, как обет. — Я хочу, чтобы это было там. На том самом пляже, под тем самым лунным светом. Где никого нет. Только мы. Только ты и я. И океан. — Она замолчала, в тишине между ними повисло все нетерпение, вся романтическая, мрачная, абсолютно аддамсовская идеализация этого момента. Энид замерла на мгновение, переваривая ее слова. Затем лицо озарилось самой яркой, самой теплой, самой любящей улыбкой. Она медленно, с бесконечной нежностью, убрала руки с ее груди, позволив им снова опуститься на ее талию, как бы заключая в безопасный, надежный круг.       — О, Уилла... — Прошептала она, голос был полон благоговения. — Это... Это намного лучше. Это так... По-твоему. Абсолютно, безумно романтично. — Она наклонилась и мягко, почти что с почтением, поцеловала ее в лоб, затем в кончик носа, и, наконец, в губы - коротко, но со всей страстью, что просто сменила свою немедленную, грубую форму на более терпеливую, более сладкую. — Хорошо, — Добавила девушка, глядя ей прямо в глаза, голубые океаны сияли решимостью и внезапно вспыхнувшим азартом. — Тогда мы едем послезавтра. — Уэнсдей удивленно приподняла бровь.       — Послезавтра? Это скоро.       — Скоро? — Энид фыркнула, но без злобы. — Дорогая, я ждала этого момента с тех пор, как ты надела этот костюм. Ждать еще одну ночь после завтра - это уже предел моих сил. Завтра мы разберем все подарки, упакуем самое необходимое... — Она снова прижалась к ней, но уже не с жадным напором, а с нежностью, обнимая, чувствуя, как учащенное сердцебиение жены постепенно успокаивается. — ...А послезавтра, с самым первым рассветом, мы будем в пути. На наш остров. На нашу настоящую свадьбу. На нашу брачную ночь, которая будет длиться столько, сколько мы захотим. — Она посмотрела на брюнетку, в ее взгляде читалась уже не просто страсть, а целая вселенная любви, обожания и готовности ждать, если это сделает счастливой ее половину. — И я обещаю тебе, — Прошептала она, ее шепот снова стал игривым, но теперь с оттенком торжественной клятвы, — Что когда мы окажемся на том пляже, под луной, а после на вилле... Я сведу тебя с ума так, как ты и представить себе не можешь. Каждую ночь. И каждое утро, миссис Аддамс. — И, произнеся это, она снова поцеловала ее. Уже не яростно, а долго, сладко, глубоко, запечатывая их новое, еще более волнующее соглашение. Соглашение о том, что ожидание, лишь разожжет их желание до белого каления, сделав грядущую ночь на далеком острове поистине незабываемой. Слова голубоглазой повисли в воздухе, сладкие и обжигающие, как обещание. Они должны были успокоить, подарить терпение. Но для Уэнсдей Аддамс они сработали с точностью до наоборот. Осознание того, что между ней и воплощением этой фантазии встанет еще одна полная, мучительная ночь ожидания, обрушилось на нее внезапной, острой физической болью. Тишина, последовавшая за поцелуем, была густой и звенящей. Энид уже начала мягко отстраняться, ее руки ослабили хватку на талии, собираясь вести ее, наконец, к двери. Но Уэнсдей не двинулась с места. Она стояла, все еще прислоненная спиной к прохладному стеклу, ее грудь высоко и часто вздымалась под темным бархатом пиджака. Глаза, обычно такие бездонные и спокойные, теперь пылали настоящим адским огнем - смесью фрустрации, неутоленного желания и чистейшей, ничем не разбавленной похоти. Она поймала запястье девушки, которое уже готово было уйти. Ее пальцы сомкнулись вокруг него не с нежностью, а с внезапной, железной силой, заставляя остановиться и обернуться.       — Я... — Голос Аддамс сорвался, он был низким, хриплым, почти сиплым. Она проглотила комок в горле, ее взгляд бегал по лицу жены, не в силах сфокусироваться. — Я уже жалею. — Бывшая Синклер замерла, ее брови удивленно поползли вверх.       — Жалеешь? О чем, моя любовь? — Тон был ласковым, но с легкой, едва уловимой ноткой беспокойства.       — О том, что нужно ждать. — Слова вырвались резко, почти сердито, как будто она злилась на саму себя за эту слабость, за эту невозможность контролировать бушующую в ней бурю. Она сделала шаг вперед, отрываясь от окна, и теперь уже она прижималась к Энид, ее тело, все еще напряженное от недавней ласки, излучало жар. — Послезавтра... Это целая вечность. Это... Невыносимо. — Она наклонилась вперед, ее лоб почти уперся в плечо. Вишневые губы оказались совсем рядом с ухом, и следующий шепот был таким тихим, таким сокровенным, что его почувствовала скорее кожа, чем услышали уши. Он был горячим, влажным и откровенным до боли. — Я безумно тебя хочу, Энид Аддамс. Прямо сейчас. Я чувствую каждое место, которого ты коснулась, как раскаленное железо. Я чувствую пульсацию там, внизу, такую сильную, что это сводит с ума. Мое тело... Оно кричит тебе. Оно не понимает планов и ритуалов. Оно понимает только тебя. Только сейчас. — Она выдохнула, ее дыхание дрожало. Рука, все еще сжимавшая запястье Энид, задрожала. Это была самая уязвимая, самая откровенная исповедь, на какую была способна Уэнсдей Аддамс. Младшая не ответила сразу. Сначала на ее губах появилась улыбка - медленная, понимающая, бесконечно нежная. Затем раздалось тихое, счастливое хихиканье, которое перешло в мягкий, глубокий смех. Она высвободила свое запястье из ее хватки не для того, чтобы отстраниться, а для того, чтобы обеими руками обнять, прижать ее к себе, позволить той спрятать свое пылающее лицо в изгибе шеи.       — О, моя дорогая, мрачная, нетерпеливая жена. — Прошептала девушка, ее губы прикоснулись к виску жены, к идеальной линии ее темных волос. — Я знаю. Я чувствую. Поверь мне, я горю точно так же. Я хочу тебя больше всего на свете. — Она откинулась назад, чтобы посмотреть ей в глаза. Собственный взгляд был полон такого тепла, такой любви и такого сочувственного возбуждения, что Уэнсдей чуть не застонала снова. — Но именно поэтому, — Продолжила блондинка, ее голос стал томным, убеждающим, — Именно поэтому все будет идеально. Представь... — Она снова поцеловала ее - не в губы, а в уголок рта, затем в другой, задерживаясь, позволяя теплу передаваться от ее пухлых, мягких губ к ее вишневым, напряженным. — Представь этот песок под босыми ногами. Холодный и сыпучий. Представь звук прибоя... Наш собственный, будто симфония. Представь луну, такую огромную и яркую, что она будет отражаться в твоих глазах, когда я буду смотреть на тебя. — Каждое слово сопровождалось легким, воздушным поцелуем. В щеку. В скулу. В переносицу. — И тогда... — Ее шепот стал еще тише, еще интимнее. — Тогда не будет никаких причин останавливаться. Никаких окон. Никаких возможных кузенов Иттов. Только я. И только ты. И все, что мы захотим. Все, о чем ты сейчас мечтаешь. Я сделаю это для тебя. Я посвящу этому целые сутки. Целую неделю. Целую вечность. — Она поймала ее губы своими в последний, долгий, успокаивающий поцелуй. В нем не было прежней ярости; в нем было обещание. Обещание будущего, которое затмит любое нетерпение настоящего. Затем, медленно, неохотно, девушка закончила поцелуй. Она обняла брюнетку за плечи, развернула ее от окна и твердо повела через затемненный коридор к двери. Они сделали несколько шагов по прохладному полу, и тишина снова начала сгущаться, на этот раз более спокойная, наполненная общим пониманием и тлеющим, отложенным желанием. Прямо у выхода, прежде чем переступить порог, Энид на мгновение остановилась. Ее рука скользнула с плеча вниз, по спине, ощущая каждый позвонок под тканью пиджака, пока не достигла низа ее спины, того самого места, где начинались идеальные линии ее строгих брюк. И там, мягко, но уверенно, с тихим, шлепающим звуком, который гулко отозвался в тишине зала, Энид шлепнула ее по заднице. Это не был шлепок в порыве страсти. Нет. Это был ласковый, почти что ободряющий шлепок. Одновременно нежный и властный. Заключающий точку в их ночном споре и открывающий дверь к ожиданию. — А сейчас, — Сказала Аддамс-младшая, ее голос снова звучал светло и игриво, но в нем чувствовалась стальная решимость хозяйки положения. — Мы идем спать. Нам нужны силы, моя любовь. Завтра нас ждет большой день перед еще большим путешествием. — Рука тут же потянулась назад, поймала ладонь жены и переплела их пальцы в крепкий, нерушимый замок. Уэнсдей, все еще чувствуя на своей коже жгучее воспоминание ласки, и о том последнем, властном шлепке, позволила себя вести. Ее желание никуда не делось; оно просто преобразовалось. Из немедленного, требовательного огня оно превратилось в тлеющие угли - горячие, готовые вспыхнуть в любой момент, но теперь заключенные в прочную печь терпения и предвкушения. И это ожидание, как ни парадоксально, было почти так же сладко, как и немедленное удовлетворение. Потому что оно было наполнено абсолютной уверенностью в том, что грядущая награда превзойдет все ее самые смелые и темные фантазии.

***

Солнце еще не поднялось над горизонтом, но в особняке уже чувствовалась та особая, почти осязаемая атмосфера перемен. Ночь, наполненная эмоциями, поцелуями, объятиями и обещаниями, уступила место раннему утру, которое было не менее волнующим. Воздух в спальне был густым и теплым, пропитанным ароматами свечей, роз и чем-то неуловимо личным - запахом двух девушек, которые наконец нашли друг друга. Комната, в которой проснулись Энид и Уэнсдей, была одной из самых уединенных в особняке - большая, с высокими потолками, украшенная готическими витражами и мрачными картинами. В центре стояла массивная, темно-дубовая кровать. Сквозь тяжелые бархатные шторы пробивался первый, еще слабый, свет рассвета, мягко освещая фигуры, лежащие под покрывалом. Энид первой открыла глаза. Ее блондинистые волосы растрепались, ложась мягкими волнами по подушке. Она чувствовала себя... Другим человеком. Вчерашний день был не просто праздником - он был перерождением. И теперь, лежа рядом с Уэнсдей, она ощущала себя полной, целостной. Ее рука, которая до сих пор обнимала талию жены, слегка сжалась, чувствуя под ладонью тепло и ровное дыхание. Брюнетка спала, уткнувшись лицом в подушку. Ее лицо, обычно такое сдерживаемое и сосредоточенное, сейчас казалось почти детским в своей беззащитности. Губы были чуть приоткрыты, и на щеке остался легкий след от подушки. Волосы, черные как ночь, раскинулись по подушке, создавая контраст с бледной кожей. Блондинка не могла отвести от нее взгляда. Каждая деталь этой картины - от изгиба брови до тонкой линии шеи - казалась ей совершенной. Она медленно приблизилась, и ее губы коснулись виска жены. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, но он был полон обожания. Аддамс тихо застонала во сне, а ее тело чуть расслабилось. Бывшая Синклер улыбнулась и поцеловала снова - в щеку, в кончик носа, и, наконец, в губы. Этот поцелуй был уже более смелым, и он разбудил девушку. Кофейные глаза медленно открылись, и на мгновение она смотрела в потолок, как будто не понимая, где находится. Затем взгляд сфокусировался на нежном лице, и уголки губ едва заметно дрогнули.       — Доброе утро, моя жена. — Прошептала Аддамс-младшая, ее голос был хриплым от сна, но полным нежности.       — Buongiorno, moglie. — Ответила та, голос тоже был сиплым, но в нем слышалось ленивое удовлетворение. Она не пошевелилась, лишь слегка приблизилась, и их губы снова встретились. Поцелуй был медленным, почти ленивым, но в нем чувствовалась бешеная энергия. Обещание всего, что должно было произойти позже. Энид с трудом отстранилась, чувствуя, как внутри разгорается яростный огонь. Ее дыхание стало чуть быстрее и ощутимее.       — Мы должны встать, — Сказала она, хотя сама не хотела никуда идти. — Нам нужно собраться. Мы же едем домой сегодня? — Черноволосая кивнула, но не отпускала ее. Рука скользнула вверх, и пальцы легли на шею жены, мягко, но уверенно.       — Еще немного. — Прошептала брюнетка, в голосе зазвучала та самая игривая нотка, которая всегда действовала на Энид, как катализатор.       — Уилла... — Голубоглазая закрыла глаза, чувствуя, как тело отзывается на прикосновение. — Если ты не остановишься, я возьму тебя прямо здесь. И забуду про остров.       — А что плохого в этом? — Уэнсдей слегка улыбнулась, в ее глазах появился огонь. — Мы же теперь женаты. Это наш день.       — Это наш день, но мы же обещали себе романтику, — Ответила блондинка, стараясь сохранить серьезность. — И я хочу, чтобы все было идеально. Как ты хотела.       — Идеально... — Аддамс повторила это слово, как будто пробуя его на вкус. — А ты знаешь, что идеально?       — Что? — Два голубых океана заинтересованно всматривались в черные колодцы.       — Когда ты смотришь на меня так, как будто я - весь твой мир. — Она приблизилась еще ближе, их носы почти касались. — Когда ты шепчешь мое имя так, что я чувствую это каждым нервом. — Уилла... — Энид снова попыталась отстраниться, но та не отпускала. Ее вишневые, темные губы скользнули по щеке, к уху, и она прошептала:       — А ты знаешь, что я чувствую сейчас?       — Что?       — Я чувствую, как ты дрожишь. Как твое сердце бьется быстрее. И я знаю, что ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя.       — Это... Это нечестно, — прошептала Энид, голос дрожал как натянутая струнка. — Ты знаешь, что я не могу устоять.       — А зачем? — Уэнсдей улыбнулась, и в ее глазах появилось что-то почти зверское. — Ты - моя жена. А я - твоя. Мы можем делать все, что захотим.       — Но не сейчас, котенок. — Блондинка закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. — Пожалуйста. Не сейчас. — Брюнетка посмотрела на нее, во взгляде читалось разочарование, но она кивнула.       — Хорошо. Но только потому, что я хочу, чтобы все было идеально. Как и ты. — Та улыбнулась, ее губы снова коснулись губ жены - короткий, но страстный поцелуй.       — Ты - моя любимая жена, Уэнсдей Аддамс. И если ты не остановишься, я действительно возьму тебя прямо здесь.       — Prendilo. — Прошептала девушка. Прямо сейчас она была полна вызова. — Я не против. — Энид рассмеялась, и звук ее смеха наполнил и без того "горячую" комнату еще большим теплом.       — Ты безумна.       — А ты любишь безумных, — Ответила Аддамс уверенным голосом.       — Люблю, — Блондинка поцеловала ее снова, на этот раз отстраняясь полностью. — Но сейчас мы должны встать. У нас большой и тяжелый день. Они лежали еще несколько минут, просто глядя друг на друга, не говоря ни слова. В их взглядах читалась любовь, страсть и обещание. Обещание: все, что они хотели, обязательно случится. Просто немного позже. Когда они будут на том самом острове, под луной, где их любовь станет еще более яркой и настоящей. И когда они наконец встали, держась за руки, Энид почувствовала, что ее сердце бьется в унисон с сердцем жены. Это было самое прекрасное чувство на свете. Солнце уже поднялось достаточно высоко, отливая золотом острые гребни готических башенок особняка. Воздух на террасе, где собрались родственники, был наполнен смешанными ароматами кофе, выпечки и ностальгии. Веселье прошлой ночи сменилось спокойной, теплой усталостью, но в глазах всех гостей все еще светилось радостное послесвадебное сияние. Аддамсы, одетые уже не в пышные наряды, а в стильную, удобную дорожную одежду - Энид в кремовых широких брюках и свитере, Уэнсдей в черном костюме и кожаном жакете, - стояли в центре полукруга. Рядом с ними скромно, но гордо стояли их два чемодана. Прощание было нежным и немного хаотичным, как и все в этой семье. Гомес Аддамс рыдал в плечо жены, сжимая Энид в таких объятиях, что у нее хрустели ребра, а потом долго и сосредоточенно жал руку дочери, словно заключая важную деловую сделку.       — Мои девочки, мои сокровища! — Всхлипывал он. — Ваш дом всегда с нами! Но ваш новый дом... О, он должен быть полон такой же страсти! Помните, любовь - это как борьба на шпагах, нужно постоянное напряжение и готовность к выпаду! — Мортиша, безупречная и спокойная, поправила воротник жакета дочери и мягко, по-семейному, потрепала по щеке Энид.       — Вы великолепно провели эту церемонию. А теперь идите и начните следующую - свою совместную жизнь. Не забывайте поливать ядовитые растения. И присылайте новости. Не слишком часто. — Паггсли, к всеобщему удивлению, молча протянул Энид маленькую, тщательно завернутую коробочку.       — На новоселье. — Буркнул он. — Там паук. Не ядовитый. Почти. Он будет есть мух на вашей кухне. — Девушка приняла подарок с такой торжественностью, будто ей вручали орден, и поцеловала "брата" в макушку, что заставило его скривиться, но он не отпрянул. Фестер пытался сунуть им в карманы какие-то дымящиеся пакетики "на дорожку", но был тактично остановлен Гомесом. Бабушка Аддамс, призрачно улыбаясь, прошептала на ухо Уэнсдей:       — Не давай ей заскучать, девочка. Свету тоже иногда нужна тень, иначе он слепит сам себя. Со стороны Синклеров прощание было более сдержанным, но не менее эмоциональным. Эстер Синклер, снова плача, но теперь от светлой грусти, закутала дочь в теплый шарф, хотя на улице было жарко.       — Пишите, звоните... О, вы теперь так далеко! — Причитала она. Мюррей Синклер, хлюпая носом, крепко обнял Уэнсдей.       — Заботься о нашей девочке. Хотя, — Он оглядел ее строгий, уверенный силуэт и хитро подмигнул, — Похоже, это она будет заботиться о тебе. Гордимся вами, дочки. — Йоко и Дивина, прорвавшись через толпу родни, устроили настоящий групповой захват.       — Ты смотри, сразу фото в инсту, как приедете! — Требовала Танака, размазывая свежий смоки-айс. — Мне нужны доказательства счастливой жизни!       — И не вздумайте пропадать! — Добавила Дивина, целуя блондинку в щеку. — Иначе мы сами приедем в вашу квартиру с проверкой. Со всей нашей любовью и криками. Наконец, все объятия, напутствия и слезы были исчерпаны. Подъехал мрачноватый, но безупречно начищенный лимузин семьи Аддамс. Ларч, внешне напоминающий дворецкого из фильмов ужасов, бесшумно погрузил багаж. Уэнсдей и Энид обернулись на пороге. На мгновение они увидели не просто толпу родственников, а свое прошлое, свою историю, которая привела их к этому порогу. Они поймали взгляды родителей - гордые, влажные, полные любви. Улыбнулись. Помахали рукой. И переступили порог. Уже не как невесты, а как женатая пара, отправляющаяся в свое собственное плавание.

***

Дорога до квартиры в Париже пролетела в тихом, уютном полумраке салона машины. Они почти не разговаривали, просто держались за руки, пальцы сплелись в единый замок. Энид то засыпала, положив голову на плечо жены, то просыпалась и смотрела на мелькающие за окном пейзажи с сияющей улыбкой. Уэнсдей же почти не отрывала взгляда от профиля девушки, ее лица, освещенного проблесками уличных фонарей, будто запечатлевая этот момент в своей фотографической памяти. Когда лимузин, наконец, остановился на знакомой узкой улочке квартала, сердце Энид учащенно забилось. Они вышли на мостовую, залитую мягким светом. Перед ними был тот самый дом цвета сливочного масла, с тем самым зеленым кованым фонарем у входа и тем самым высоким окном на втором этаже - их окном. Ларч выгрузил чемоданы, почтительно поклонился и исчез. Они остались одни. Под звон ключей в тишине парижского дня. Изящный, деревянный подъезд встретил их скрипом ступеней и запахом воска, лаванды и старых книг - запахом дома. Они молча поднялись по ступеням и Энид дрожащей рукой (не от волнения, а от переизбытка чувств) вставила тот самый большой ключ в замочную скважину. Раздался глухой, удовлетворяющий щелчок. Дверь открылась. Их парижская квартира встретила их тишиной и полумраком. Вечерний свет струился сквозь высокие французские окна, освещая знакомые очертания: высокие книжные полки, заставленные фолиантами Уэнсдей и яркими безделушками Энид, выключенный камин, диван, заваленный разноцветными пледами и шикарная, давно полюбившаяся кухня. Воздух был неподвижным, немного пыльным, но своим. Это был воздух их любви, их споров, их уютных вечеров и страстных ночей. Теперь он был наполнен новым смыслом - законности, вечности, права собственности. Они зашли внутрь и поставили чемоданы в прихожей. Звук захлопнувшейся двери прозвучал громко, окончательно, как точка, поставленная в конце одной главы и тире, начинающее новую. Энид обернулась к девушке. В полутьме ее глаза сияли, как два озера, вобравшие в себя все счастье мира.       — Мы дома. — Просто сказала она, и в этих двух словах была вся вселенная. Аддамс, не отвечая, шагнула к ней. Она сняла свой жакет и бросила его на спинку стула. Потом взяла лицо Энид в свои прохладные ладони и притянула к себе. Их первый поцелуй в их собственном доме, в статусе законных жен, был медленным, глубоким, безмятежным. В нем не было спешки, не было вызова утра. Была лишь тихая, непреложная уверенность.       — Дома. — Наконец, согласилась Уэнсдей, отрываясь от сочных губ всего на сантиметр. Ее взгляд скользнул по знакомой гостиной, по их книгам, смешавшимся на полке, по ее черным канделябрам рядом с розовой лампой. — Настоящий дом. Наш. — Они стояли так, посреди своей гостиной, в сердце Парижа, обнявшись, слушая, как тикают их часы и как бьются в унисон их сердца - одно черное и методичное, другое яркое и стремительное, но вместе создающие идеальную, вечную мелодию. Начиналась их жизнь. Не сказка, а быт, наполненный магией повседневности. И это было самое прекрасное начало из всех возможных.

***

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые бархатные шторы, уже успел согреть воздух в спальне, но не смог развеять ту плотную, электрическую атмосферу взаимного влечения, которая висела между ними с момента пробуждения. Они собрали основную часть вещей - два изящных чемодана стояли у двери, готовые к отъезду на остров завтра. Но сейчас, в этот промежуточный день между свадьбой и медовым месяцем, время текло густо, медленно, как тягучий темный мед. Энид, одетая в удобные льняные брюки и просторную белую рубашку, закатанную по локтям, пыталась сосредоточиться на списке последних дел. Она стояла у зеркала в гостиной, проверяя, не забыла ли что-то из косметички, но ее мысли упрямо возвращались к тому, как Уэнсдей выглядела, когда только что вышла из ванной комнаты. Мокрая, бледная, с каплями воды на ресницах... Энид сжала в руке тушь, чувствуя, как по спине пробежала знакомая дрожь нетерпения. И тут она ее услышала. Легкие, почти бесшумные шаги по паркету. Энид не обернулась, но спина напряглась, а пальцы слегка дрогнули. Она знала эту походку - тихую, грациозную, хищную.       — Ты уверена, что взяла все необходимое? — Раздался низкий, бархатный голос прямо за спиной. Слишком близко. Энид почувствовала едва уловимое дуновение прохладного воздуха, пахнущего ее шампунем - гвоздикой и кедром.       — Да, — Ответила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я почти все проверила.       — Почти? — Уэнсдей обошла ее сбоку, и та невольно задержала дыхание. Жена была одета в халат. Длинный, струящийся халат из черного шелка, который, казалось, был соткан из самой ночи. Он был завязан на тонкий пояс, но завязан... Весьма условно. Концы пояса едва держались на одном узле. А сам халат был распахнут. Блондинка не сразу смогла оторвать взгляд. Под темным шелком не было ровным счетом ничего, кроме узких, черных кружевных трусиков, сидевших так низко на бедрах, что обнажали острые косточки таза. Верхняя часть тела была полностью открыта взору. Бледная, почти фарфоровая кожа, тонкая талия, изящные ребра, и... Грудь. Небольшая, аккуратная, с темно-розовыми, уже подтянутыми от прохлады и, возможно, от чего-то еще, сосками. Они стояли твердыми, набухшими бутонами, вызывающе контрастируя с матовой белизной кожи. Уэнсдей остановилась перед ней, не пытаясь прикрыться. Она просто стояла, слегка склонив голову набок, обсидиановые, еще влажные волосы спадали на одно плечо. В ее кофейных безднах читалось спокойное, почти научное любопытство, но в уголках губ играла едва заметная, опасная искорка.       — Что-то не так? — Спросила она невинно, проводя рукой по своему животу, пальцы скользнули чуть выше линии белья, подчеркивая каждый изгиб. — Ты выглядишь... Взволнованной, миссис Аддамс. — Голубоглазая проглотила комок в горле. Она чувствовала, как жар разливается по ее щекам, шее, груди. Рука, сжимавшая тушь, побелела в костяшках. Она заставила себя поднять взгляд с обнаженного тела на лицо жены, но это не помогло. Лицо Уэнсдей было еще более соблазнительным - с тем знаменитым, невозмутимым выражением, которое так контрастировало с откровенностью позы.       — Я... Просто... — Она попыталась говорить, но слова застревали где-то в груди. Девушка видела, как под тонкой тканью собственной рубашки уже вырисовываются очертания ее сосков. Предательское тело. — Ты... Халат... Он распахнут, Уилла.       — Да. — Согласилась брюнетка, как будто это было самым обычным делом. Она медленно провела ладонями по своим бокам, от талии к бедрам, собирая шелк, но не закрываясь, а лишь подчеркивая линии тела. — Здесь жарко. После душа. Ты же не против?       — Против? — Пронеслось в голове у Энид. — Я готова упасть на колени прямо здесь и сейчас. — Вместо этого она выдавила из себя:       — Нет, конечно. Просто... У нас дела. Надо закончить сборы.       — Дела... — Повторила Аддамс, делая шаг ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Голубоглазая чувствовала исходящий от нее прохладный, влажный аромат. Видела каждую пору на коже, каждую каплю воды, застрявшую в ямочках ключиц. — А по-моему, единственное "дело", которое сейчас имеет значение, написано у тебя в глазах. И на твоих щеках. И... — Томный, нечитаемый взгляд скользнул вниз, к груди жены, и она едва уловимо улыбнулась. — ...В других местах тоже. — Аддамс-младшая закрыла глаза, пытаясь собраться. Она бормотала что-то себе под нос, быстрое, нервное: "Соберись, Синклер... Блять... То есть... Аддамс, черт... Остров... Романтика... Идеально... Подожди... Всего день..."       — Что ты там бормочешь? — Голос Уэнсдей прозвучал прямо у нее в ухе. Она подошла так близко, что их тела почти соприкоснулись. Энид почувствовала едва уловимое, прохладное прикосновение обнаженной кожи к своей рубашке. — Заклинание, чтобы унять свою плоть? Оно не работает, моя дорогая. Я вижу, как ты дрожишь. — Бывшая Синклер открыла глаза. Их взгляды столкнулись. В черных безднах плясали насмешливые огоньки. — Ты похожа на маленькую, голодную хищницу, — Продолжила она, ее голос стал тише, интимнее. Она подняла руку и кончиком пальца провела по горячей щеке, затем по линии скулы, к виску. — Которая притворяется послушной овечкой. Которая закусила губу до боли, лишь бы не броситься на свою добычу. Но твои глаза... Твои глаза выдают тебя, Энид. Они говорят: "Я хочу ее. Я хочу прикоснуться. Я хочу вкусить. Я хочу слышать, как она стонет". Это так? — Энид перестала дышать. Каждое слово было как удар хлыста по ее и без тому взвинченным нервам. Гордость, желание, обещание, данное самой себе, - все смешалось в один клубок. И этот клубок сейчас грозил развязаться. Уэнсдей наблюдала за внутренней борьбой на ее лице. Улыбка стала шире, настоящей. Она знала, что побеждает. — Терпение - это, конечно, добродетель. — Прошептала она, ее палец спустился на шею жены, ощутил бешеный пульс под кожей. — Но разве мы, Аддамсы, когда-либо славились добродетелью? Мы славились... Аппетитами. — Это стало последней каплей. Что-то щелкнуло внутри блондинки. Напряжение, копившееся с утра, с прошлой ночи, со всей этой пытки ожиданием, вырвалось наружу не взрывом, а низким, хриплым хихиканьем. В ее голубых глазах вспыхнул не просто огонь желания, а огонь решимости. Озорной, властный, знакомый Уэнсдей огонь.       — Аппетитами, говоришь? — Голос изменился. Он потерял нервозность, приобрел ту самую бархатную, хищную нотку, которая заставляла девушку самой терять дар речи. — Ну что ж, миссис Аддамс. Раз уж ты настаиваешь на откровенности... — Она неожиданно, быстрым движением, сделала шаг вперед заставив брюнетку отступить на шаг назад. Потом еще один. И еще. Пока ее спина не уперлась в высокую спинку кресла из темного дерева.       — Энид. — Начала Уэнсдей, но в голосе впервые за утро прозвучала заметная неуверенность. Она не ожидала такого резкого перехвата инициативы.       — Тише. — Мягко, но непреклонно сказала та. Ее улыбка стала широкой и абсолютно бесстыдной. — Ты права. Хищница. Но ты забыла одну деталь.       — Какую? — Выдохнула Аддамс, ее глаза расширились, следя за движениями жены.       — Что даже самая терпеливая хищница, — Энид медленно подняла руки, — В конце концов, устает ждать. — Она быстрым, точным движением схватила оба запястья. Ее пальцы сомкнулись вокруг тонких костей с такой силой, которая не оставляла сомнений - сопротивляться бесполезно. Уэнсдей ахнула, больше от неожиданности, чем от боли. Блондинка, не сводя горящего взгляда, подняла ее руки над головой и прижала их к резной деревянной спинке кресла.       — И что она делает тогда? — Продолжала она своим новым, темным голосом. — Она берет то, что принадлежит ей по праву. — Свободной рукой Аддамс-младшая скользнула вниз. Она не стала снимать халат. Она просто провела ладонью по обнаженному боку, чувствуя, как под пальцами вздрагивает кожа. Затем рука поднялась, обошла снизу упругую грудь и, наконец, накрыла ее целиком. Но не ласково. Твердо, властно. Уэнсдей замерла. Ее дыхание резко оборвалось. А потом умелые пальцы нашли свою цель - тот самый твердый, напряженный сосок, который уже несколько минут дразнил ее своим видом. Она не стала гладить. Она ущипнула его. Сначала легко, почти нежно, подушечками большого и указательного пальцев, заставив жену выгнуться от неожиданности. Потом сильнее. Крутя, слегка оттягивая, ощущая, как под пальцами эта маленькая точка становится еще тверже, еще чувствительнее. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Все тело фигуры напротив задрожало. Это была не мелкая дрожь - это было глубокое, судорожное сотрясение, которое прошло от макушки до пят. Она вскрикнула - коротко, резко, заглушенно - и ее ноги подкосились. Если бы не Энид, прижимающая ее к креслу, и не ее руки, зафиксированные над головой, она, возможно, рухнула бы на пол. Глаза, такие насмешливые секунду назад, теперь были широко раскрыты, полные шока, боли и невероятного, всепоглощающего удовольствия. Губы приоткрылись, из них вырвался прерывистый, хриплый стон.       — Вот видишь, — Прошептала девушка, ее лицо было всего в дюйме от лица жены. Она наблюдала за каждой эмоцией, за каждой судорогой, с жестоким, любящим удовлетворением. — Ты так долго дразнила. Говорила о моих аппетитах. А сама... — Она снова ущипнула, и брюнетка зажмурилась, ее шея выгнулась. — ...Сама вся горишь от одного прикосновения. Терпение? О, моя готичная жена. Мое терпение кончилось ровно в тот момент, когда ты вышла ко мне в этом халате. — Она наклонилась и прижалась губами к пульсирующей шее, прямо под ухом. Зубами слегка зацепила мочку. Уэнсдей вздрогнула снова, и новый стон, уже более долгий, вырвался из ее груди. Бедра непроизвольно дернулись вперед, ища контакта. Но Энид не стала продолжать. Она наслаждалась моментом, властью, этим внезапным переворотом. Она еще раз, уже почти ласково, провела пальцем по воспаленному соску, чувствуя, как под прикосновением тело жены снова вздрагивает мелкой, непрекращающейся дрожью. Она слышала ее прерывистое, частое дыхание, чувствовала, как бьется сердце где-то под ладонью. А потом... Она отпустила. Просто убрала руку с груди. Разжала пальцы, сковывавшие ее запястья. И отступила на шаг назад. Воздух с шумом ворвался в легкие Уэнсдей. Она стояла, все еще прислонившись к креслу, ее руки медленно опустились вдоль тела. Халат окончательно распахнулся, обнажая ее всю - дрожащую, покрасневшую, с яркими алыми отметинами на бледной коже груди, где только что были пальцы Энид. Черные, безумные глаза были полны смятения, непонимания и дикого, неутоленного желания. Энид смотрела на нее, хихиканье теперь было еле слышным, игривым, полным торжества. Она подняла руку и медленно, демонстративно облизала подушечки указательного и большого пальцев, как будто пробуя на вкус ее реакцию.       — Вкусно, — Сказала она таинственным тоном, голос снова стал светлым, каким был всегда. — Но, как ты сама любишь говорить... Всему свое время и место. А наше время и место - завтра. На острове. — Она повернулась и снова подошла к зеркалу, как будто ничего не произошло. Подняла тушь и деловито осмотрела ее. — Кажется, мне все-таки нужно новое средство для снятия макияжа. — Сказала она задумчиво, бросая взгляд на отражение жены в зеркале. Та все еще не могла пошевелиться, стояла, словно пораженная громом. — Ты как думаешь, Уилла? — Аддамс медленно пришла в себя. Дрожь постепенно утихла, но в глазах остался тлеющий огонь - уже не насмешливый, а темный, обещающий возмездие и продолжение. Она медленно, с невероятным достоинством, собрала полы халата и завязала пояс, на этот раз плотно, намертво. Движения были четкими и быстрыми, но Энид видела, как дрожат ее пальцы.       — Я думаю, — Сказала Уэнсдей наконец, ее голос был низким и ровным, но в нем слышался стальной звон. — Что завтра тебе нужно будет ответить за каждый свой щипок, миссис Аддамс. И за каждый свой смешок. — Энид обернулась к ней, сияя самой невинной улыбкой.       — О, я с нетерпением жду этого, миссис Аддамс. С нетерпением. — Их взгляды встретились, и в воздухе снова заискрило. Игра продолжалась. Но теперь правила изменились. И ожидание стало еще слаще, еще невыносимее, потому что теперь они обе знали - на острове их ждет не просто романтика. Их ждет битва страстей, где капитуляция будет самым сладким трофеем из всех возможных. Воздух в их парижской квартире после утренней стычки казался густым, как засада. Тишина не была мирной - она была заряжена невысказанными обещаниями и тлеющим послевкусием минутной власти. Сцена у кресла висела между ними, как призрак, делая каждый взгляд, каждое движение потенциально опасным и бесконечно сладким. Уэнсдей первая нарушила заговорщицкое молчание. Ее движения были нарочито плавными, почти церемониальными, когда она, все еще в том же черном халате, теперь плотно завязанном, прошла мимо Энид в спальню. Их плечи едва коснулись. Это прикосновение, мимолетное и холодное сквозь шелк, заставило блондинку слегка вздрогнуть. Она не обернулась, но улыбка тронула ее губы. Игра была принята. И начался день, превратившийся в изощренный, тихий поединок. Акт первый: Сборы, или Искусство "случайного" касания. Они начали упаковывать вещи для отдыха. Два чемодана, открытые посередине гостиной, как зияющие рты, готовые поглотить легкие льняные платья, купальники и прохладную вечернюю одежду. Энид взяла на себя свою часть гардероба, демонстрируя подчеркнутую, почти театральную сосредоточенность. Но сосредоточенность имела очень специфические проявления. Уэнсдей, уже переодевшись в простые черные брюки и футболку, методично складывала свои вещи на диване. Энид, проходя мимо с охапкой шорт и маек, "случайно" задела ее спину. Не просто прошла мимо - она медленно, всей плоскостью своей руки, от локтя до запястья, провела по позвоночнику, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок. Она сделала это с лицом, полным невинного усердия, глядя куда-то поверх головы жены, будто обдумывая, какие сандалии взять. Уэнсдей замерла на полусгибе, рука с аккуратно сложенной черной туникой зависла в воздухе. Она не издала ни звука, но Энид увидела, как напряглись мышцы спины, как замерло дыхание на долю секунды дольше положенного. Пройдя мимо, блондинка бросила через плечо, уже у своего чемодана.       — Ой, прости, дорогая. Тесно тут немного. — Аддамс лишь медленно выдохнула и продолжила складывать. Но уголок ее глаза стал чуть более острым. Через полчаса, когда Уэнсдей наклонилась над открытым чемоданом, чтобы утрамбовать обувь, голубоглазая "потянулась" за книгой с верхней полки прямо над ней. Она встала так близко, что бедра почти касались плеча жены. Она тянулась нарочито медленно, выгибая спину, заставляя тонкую ткань своей рубашки натянуться на груди. Она знала, что Уэнсдей видит этот силуэт боковым зрением, и чувствует ее тепло. Она задержалась так на несколько лишних секунд, пальцы вяло бродили по корешкам книг, прежде чем нащупать нужную.       — Кажется, "Готическую архитектуру Нормандии" тоже стоит взять. Для вдохновения, — Проговорила она задумчиво, голос прозвучал прямо над ухом Уэнсдей. Та не ответила. Но Энид заметила, как ее пальцы, поправляющие туфлю в чемодане, слегка дрогнули. Акт второй: Обсуждение отъезда, или слова с двойным дном. За ланчем - легким салатом, который Энид приготовила с преувеличенной нежностью, - разговор, наконец, коснулся завтрашнего дня.       — Самолет в семь утра, — Сказала Аддамс, ровным и деловым тоном. Она изучала распечатку на экране планшета. — Арендованная вилла будет ждать нас. Персонал уедет сразу после нашего заселения. Полная приватность. — Она произнесла последнее слово с особой, чуть замедленной четкостью, поднимая глаза на блондинку. Энид, пережевывая лист салата, кивнула. Она облокотилась на стол, подперев подбородок ладонью, и ее взгляд стал томным, изучающим.       — "Полная приватность"... — Повторила она, растягивая гласные. — Это звучит многообещающе. Значит, можно будет не думать о посторонних взглядах. Совсем. — Она провела пальцем по краю своего бокала с водой, оставив влажный след. — А что там с пляжем? Ты говорила, он частный.       — Да. Полоса песка около трехсот метров. Окружен скалами. Вход только с территории виллы. — Ответила Уэнсдей, но ее внимание, казалось, было приковано не к плану виллы, а к тому самому влажному пальцу, который теперь медленно скользил по ее собственной ладони, лежащей на столе. Энид не касалась ее кожи - только водила своим пальцем в миллиметре над линиями жизни и сердца.       — И никто не увидит? — Прошептала Аддамс-младшая, наклоняясь чуть ближе через стол. — Никто не услышит? — Брюнетка медленно подняла на нее взгляд. В черных глазах было то же холодное пламя, что и утром.       — Никто. Можно будет кричать. Сколько душе угодно. — Блондинка прикусила губу, чтобы не рассмеяться от внезапного приступа ликования и желания. Она откинулась на спинку стула, разрывая наэлектризованный контакт.       — Идеально. Я уже предвкушаю... Прогулки под луной. Акт третий: Послеобеденные хлопоты, или язык намеков. День тянулся, наполненный мелкими делами: поход в аптеку за солнцезащитным кремом (иронично выбранным Уэнсдей с максимальной степенью защиты, "чтобы твое сияние не спалило все дотла", как она сказала без тени улыбки), проверка документов, звонок в авиакомпанию. И через все это, как сквозная мелодия, проходили "случайности" Энид. В тесном пространстве прихожей, когда они одновременно тянулись за пиджаками, чтобы выйти, девушка "потеряла равновесие" и мягко, всем телом, прижала Уэнсдей к стене. Не надолго. Всего на два удара сердца. Достаточно, чтобы почувствовать, как быстро и сильно бьется это самое сердце под тонкой футболкой, и как снова замирает дыхание в ее груди.       — Ой, споткнулась. — Беззаботно бросила блондинка, отпрянув, ее глаза сияли чистым, неразбавленным озорством. — Каблук. Или нет, я же в кедах. — В аптеке, выбирая средство от комаров, она, прочитав вслух описание "соблазнительного аромата ванили", обернулась к жене и сказала так, чтобы слышала только она.       — Соблазнительный, говоришь? Интересно, а на тебя он подействует? Или ты предпочитаешь... Другие стимулы? — Уэнсдей лишь взяла с полки флакон с маркировкой "нейтральный, без запаха" и положила в корзину. Но кончик ее уха слегка порозовел. Игра была ясна обеим. Это был танец. Аддамс провоцировала утром откровенной наготой, проверяя границы. Энид, взяв инициативу штурмом, теперь вела эту партию изящными, почти неосязаемым флиртом. Она дразнила не грубо, а намеками. Прикосновениями, которые можно было списать на неловкость. Взглядами, полными притворной невинности. Словами, которые висели в воздухе, как недописанные стихи, где каждая строчка заканчивалась многоточием, обращенным прямо к Уэнсдей. И Аддамс принимала правила. Она не отстранялась, не протестовала. Она терпела. Но ее терпение было не пассивным. Это было терпение хищницы в засаде. Она регистрировала каждую "случайность", каждый взгляд, каждый скрытый смысл. Ее ответы были скупы, но точны. Взгляд, который задерживался на губах Энид на секунду дольше, когда та облизывала их, поедая мороженое. Тихое, почти неслышное "осторожно" после очередного "спотыкания", в котором слышалось не предупреждение, а обещание. Она собирала пазл ее дразнилок, и в молчаливой сосредоточенности читалась ясная мысль: "Запомни. Все. Это я верну тебе с лихвой". Когда чемоданы, наконец, были закрыты и защелкнуты, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены квартиры в теплые, медовые тона. Они стояли в центре гостиной, посреди относительного порядка, предшествующего отъезду. Усталость от дня смешивалась с нервным, сладким предвкушением. Энид потянулась, закинув руки за голову, снова выгнув спину. Рубашка приподнялась, обнажив на секунду полоску кожи на животе. Она поймала взгляд Уэнсдей, прилипший к этому оголенному участку, и медленно, с наигранной небрежностью опустила руки.       — Ну что ж, кажется, мы готовы. — Сказала она, голос звучал хрипловато от напряжения всего дня. Уэнсдей кивнула. Она подошла к чемодану и проверила замок. Ее движения были плавными, точными. Затем она выпрямилась и повернулась к жене. Лицо в косых лучах заката казалось вырезанным из темного янтаря.       — Готовы. — Подтвердила она. Взгляд скользнул от лица вниз, к рукам, к шее, и снова вернулся к глазам. Это был взгляд, который подводил черту под сегодняшним днем и открывал скобку для завтрашнего. В нем не было досады или нетерпения. Была холодная, абсолютная уверенность охотника, знающего, что его добыча уже в ловушке и время работает на него. — Завтра. — Произнесла она одно-единственное слово, и в нем было все: и напоминание об утреннем унижении, и обещание расплаты, и томительное ожидание того приватного пляжа, где не будет места для игр в "случайности". Там все будет намеренно, медленно и беспощадно ясно. Энид почувствовала, как по спине пробежал холодок, который мгновенно сменился волной горячего, сладкого страха-предвкушения. Она улыбнулась - широко, открыто, признавая свою роль в этой игре и с восторгом принимая вызов.       — Завтра. — Согласилась она, ее сердце стукнуло громко, отмеряя последние часы ожидания до той черты, за которой кончатся намеки и начнется сама суть. Первый луч солнца еще только-только начал золотить крыши Парижа, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона, когда в спальне молодоженов раздался резкий, безжалостный звук будильника. Он врезался в предрассветную тишину, как нож, - нарочито громкий и механичный, будильник, выбранный Уэнсдей за его абсолютную неспособность к мягкости. Энид издала стон, больше похожий на предсмертный хрип, и зарылась лицом в подушку, накрыв голову одеялом. Ее тело, еще не отошедшее от вчерашнего напряжения и эмоциональной бури, отчаянно сопротивлялось пробуждению. Каждая клеточка кричала о протесте. Веки были тяжелыми, как свинцовые ставни, а сознание увязало в густой, сладкой паутине сна. Рядом с ней Уэнсдей отреагировала иначе. Не было ни стона, ни метаний. Лишь резкое, кошачье движение руки, которая с абсолютной точностью нащупала источник шума и заставила его замолкнуть одним щелчком. Тишина, наступившая после, была почти оглушительной. Брюнетка лежала на спине, глаза широко открыты, смотря в полумрак потолка. Ее внутренние часы, всегда безупречно точные, уже были настроены на новый ритм. Но даже ее железная воля не могла полностью скрыть следы неестественно раннего подъема. Темные глаза казались еще более глубокими, почти черными безднами, под ними легли едва заметные, но присутствующие тени. Она повернула голову на подушке, ее взгляд упал на скомканный комок под одеялом, который был ее женой.       — Пять часов утра, миссис Аддамс, — Произнесла низким и слегка хриплым от сна голосом. В нем не было ни капли приветливости, лишь сухая констатация факта. — Самолет в семь. Дорога до аэропорта Орли займет сорок пять минут с учетом утреннего трафика. У нас есть тридцать минут на приведение себя в порядок. — Из-под одеяла донесся нечленораздельный, жалобный звук. Энид шевельнулась, и из-под края одеяла показалась прядь белых, растрепанных волос и один заспанный, покрасневший глаз.       — Убийца. — Прохрипела она, голос был слабым и сиплым. — Кто вообще придумал такие рейсы? Это против природы. Противно всем законам физики и морали.       — Авиационные компании, стремящиеся к максимальной эффективности использования воздушных судов. — Безразлично парировала Уэнсдей, уже садясь на кровати. Ее спина была идеально прямой, даже сейчас. — И моя мать, которая настояла на самом раннем рейсе, чтобы "не тратить весь день на дорогу". Вставай. С каждым потерянным мгновением вероятность опоздания возрастает на 2,3 процента. — Она откинула одеяло, и струя прохладного утреннего воздуха заставила Энид съежиться и издать новый стон. Уэнсдей, не обращая внимания на ее страдания, поднялась с кровати и направилась в ванную. Ее движения были экономными и точными, без единого лишнего жеста. Блондинка полежала еще секунду, борясь с всепоглощающим желанием просто провалиться сквозь матрас в небытие, а затем с тихим стоном героини, идущей на эшафот, перекатилась на край кровати и опустила ноги на прохладный паркет. Она сидела, сгорбившись, уставившись в пол, пока ее мозг медленно, со скрипом, начинал запускать свои функции. Они одевались в тишине, прерываемой лишь зевками Энид и ровным, почти неслышным дыханием Уэнсдей. Для дороги они выбрали практичный и, как оказалось, неожиданно согласованный вариант: парные спортивные костюмы. Энид - нежно-сиреневый, из мягкого, струящегося французского трикотажа, с забавной надписью на латыни "Carpe Diem" на груди. Уэнсдей - угольно-черный, идеального кроя, из технологичной ткани, без единого намека на логотипы или надписи. Две противоположности. Голубоглазая заметила это, и сонная улыбка тронула ее губы.       — Смотри, мы парные. — Хрипло прошептала она, застегивая молнию на своем худи. — Только ты выглядишь как готовый к секретной миссии ниндзя, а я - как ее сиреневая, непредусмотренная техниками помеха. — Аддамс бросила взгляд на их отражение в зеркале прихожей. Уголок ее рта дрогнул на миллиметр.       — Помеху всегда можно обезвредить. Или использовать в качестве отвлекающего маневра. — Произнесла она, натягивая капюшон на свои идеально уложенные черные волосы. Вид сонного, безмятежного Парижа в пять утра был завораживающим и немного сюрреалистичным. Улицы были пустынны, лишь изредка проезжали одинокие машины и мусоровозы. Воздух был свежим и прохладным, пахнущий цветущими каштанами и свежеиспеченным хлебом из открывающихся булочных. Они молча сидели на заднем сиденье такси, кутаясь в свои костюмы. Энид, окончательно не проснувшись, прислонилась головой к плечу Уэнсдей, чувствуя под щекой жесткую ткань ее худи. Она почти дремала, убаюканная мерным гулом мотора и ровным дыханием жены. Брюнетка же не спала. Она сидела неподвижно, глядя в окно на проплывающие мимо улицы, но ее мозг был активен. Время от времени она бормотала что-то себе под нос, тихо и монотонно, как заклинание. "...При условии, что вылет не задержат из-за технического осмотра или погодных условий в Бискайском заливе. Вероятность турбулентности на маршруте - менее 15 процентов, что приемлемо. Стойка регистрации должна быть свободна, учитывая время вылета..." Энид, не открывая глаз, сжала ее руку, лежавшую на коленке, в своей.       — Все будет хорошо, мой катастрофический мыслитель, — Прошептала она, ее голос был глухим от зарывания лица в плече. — Ты все проверила сто раз. Мы успеем. Мы уже почти там.       — Оптимизм, основанный на статистике ранних рейсов, показывает, что 12 процентов пассажиров все же опаздывают. — Не унималась та, но ее пальцы непроизвольно разжались и переплелись с пальцами жены. — Чаще всего из-за недооценки времени на досмотр...       — Мы не опоздаем. — Настаивала блондинка, слегка потирая большой палец о ее костяшки. — Потому что мы - это мы. И потому что я не дам тебе превратить нашу совместную поездку в отчет о рисках. Дыши. Смотри на город. Он такой красивый и спокойный. — Уэнсдей замолчала. Она перевела взгляд с окна на их сплетенные руки - сиреневую ткань и черную, на контрастной коже. Затем темный взгляд скользнул на лицо жены, прижатое к ее плечу. Веки были сомкнуты, длинные светлые ресницы подрагивали на веснушчатых щеках. Она наблюдала за этим несколько мгновений, и незаметно для себя, ее внутренний монолог о вероятностях и рисках начал стихать, вытесняемый одним простым наблюдением: она здесь. Она с ней. И они едут вместе. Аэропорт Орли встретил их прохладной стерильностью и уже набирающим силу гулом. Как и предсказывала Уэнсдей, у стойки регистрации очереди почти не было. Процесс занял считанные минуты - паспорта, билеты, багаж, улетевший по конвейеру. Уэнсдей руководила действиями с холодной эффективностью полевого командира, а Энид покорно следовала за ней, как сонная, но послушная тень. Они прошли контроль, и вот уже были в зоне вылета. Здесь было уже больше людей - деловые люди с кофе в руках и планшетами, туристы с рюкзаками, семьи с детьми. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом свежей выпечки из кофеен. Энид, наконец окончательно проснувшись, оживилась.       — Кофе, — Объявила она, как оракул, возвещающий волю богов. — Мне нужен кофе такой крепкий, чтобы он мог воскресить мертвого. А еще круассан. Или два. Ты как, Уилла? — Уэнсдей, изучавшая табло с вылетами, сморщила нос.       — Жидкость, которую здесь подают под видом кофе, имеет сомнительное происхождение и содержит менее 40 процентов настоящих кофейных зерен. Я воздержусь.       — Ты всегда воздерживаешься от всего веселого. — Вздохнула девушка, но уже тянула ее за руку к ближайшей кофейне. — Ладно, тогда смотри, как я грешу одна. — Она заказала большой латте с двойной порцией сиропа и шоколадной крошкой и огромный миндальный круассан. Уэнсдей смотрела на этот процесс с видом ученого, наблюдающего за редким и не самым разумным видом животного. Они устроились на жестких пластиковых креслах у огромного панорамного окна, за которым стоял их самолет - не самый большой, но выглядевший бодро и готово к полету. Энид с наслаждением откусила кусок круассана, закрыв глаза от блаженства.       — Боже, это невероятно. Попробуй хоть кусочек. — Произнесла она с набитым ртом, протягивая крошечный кусочек в сторону жены. Та посмотрела на маслянистую, усыпанную миндалем протянутую ей хрустящую крошку, потом на сияющее лицо девушки. Секунду она боролась сама с собой, а затем, с видом великого одолжения, наклонилась и быстро взяла кусочек с ее пальцев. Пухлые губы едва коснулись подушечек пальцев, и Энид почувствовала легкий удар тока.       — Приемлемо. — Заключила брюнетка, прожевывая. — Но уровень сахара зашкаливает до степени, способной вызвать мгновенную гипергликемию у некрупного млекопитающего.       — Зато вкусно. — Возразила Аддамс-младшая, сияя своей голубой бездной вместо глаз. — И это скрашивает ожидание. Скоро полет! Я так давно не летала куда-то просто так, для себя. Объявили посадку. Они присоединились к очереди - неспешной и неторопливой. Проходя по трапу, Энид снова сжала руку девушки, на этот раз немного сильнее. Ее шаг замедлился.       — Все в порядке? — Тихо спросила Аддамс, чувствуя напряжение в ее пальцах.       — Просто немного... Нервничаю, — Призналась блондинка. — Не то чтобы я боялась летать. У меня было много перелетов. Просто... Самолеты такие маленькие и хрупкие на фоне всего этого неба. — Уэнсдей остановилась прямо в дверях салона, заставив слегка потоптаться сзади идущих пассажиров. Она повернулась к жене, ее темные глаза были серьезны.       — Статистика говорит, что вероятность погибнуть в авиакатастрофе составляет 1 к 11 миллионам. Вероятность того, что ты подавишься этим круассаном, значительно выше. Иди. — Ее сухая, логичная констатация почему-то подействовала лучше любых успокоительных. Энид фыркнула, напряжение ушло, и она шагнула в салон. Их места были у иллюминатора. Черноволосая заняла место у окна - чтобы контролировать пространство, как она объяснила. Энид устроилась рядом, у прохода. Салон был небольшим, уютным, почти полностью заполненным. Запах свежего кофе из кабины пилотов смешивался с ароматом чистящих средств и легким озоном кондиционеров. Самолет начал медленно отъезжать от терминала. Энид снова схватилась за руку, ее взгляд был прикован к иллюминатору. Она наблюдала, как земля начинает медленно двигаться, как мелькают здания, спешащие машины служб аэропорта. Двигатели взревели, набирая мощь, и самолет помчался по взлетной полосе, все быстрее и быстрее, заставляя их вжиматься в кресла. Энид зажмурилась, чувствуя, как ее сердце бешено колотится где-то в горле. И потом - тот самый волшебный, невесомый момент, когда колеса отрываются от земли. Давление ослабевает, и самолет с изящным усилием уходит в набор высоты, оставляя внизу распластанный Париж, утопающий в утренней дымке. Энид выдохнула и наконец открыла глаза.       — Полетели! — Шепнула она, зачарованно глядя в иллюминатор, где город превращался в миниатюрную игрушечную модель. — Это всегда так волшебно. — Аддамс молча наблюдала за ней. Она видела, как исчезает напряжение в ее плечах, как в синих глазах отражается бескрайнее небо и уходящая вниз земля. Она видела чистый, детский восторг, и что-то внутри нее смягчилось. Когда самолет вышел на стабильную высоту и ремень безопасности потух, Энид окончательно расслабилась. Первая волна адреналина схлынула, сменившись спокойной эйфорией. Она повернулась к жене, и ее глаза заискрились озорством. Пришло время для мести за все утренние "случайности". Она непринужденно положила свою руку на колено жены. Поначалу просто так, как жест близости. Но затем ее пальцы начали двигаться. Медленно, почти лениво, она принялась водить кончиками пальцев по черной ткани спортивных штанов, ощущая под ней упругий, знакомый мускул. Она чертила бессмысленные узоры - круги, спирали, волнистые линии. Уэнсдей, которая смотрела в иллюминатор на проплывающие облака, замерла. Она не подала виду, но Энид почувствовала мгновенную реакцию. Мышца под ее пальцами напряглась, и стала каменной. Дыхание жены, до этого ровное и почти неслышное, стало чуть более глубоким. Блондинка улыбнулась про себя и продолжила свою игру. Она сместила руку чуть выше, к внутренней стороне бедра, и повторила тот же медленный, исследующий танец пальцами. Давление было легким, почти невесомым, но невероятно ярким, целенаправленным. Затем она изменила тактику. Вместо кругов - легкие, едва уловимые постукивания. Кончиками ногтей она провела едва заметную линию от колена вверх, к самому краю разрешенной территории, и обратно. Именно тогда она почувствовала это - еле заметную, но отчетливую дрожь. Непроизвольное, мелкое подрагивание мышцы под ее ладонью. Это была не та дрожь, что от страха или холода. Это была та самая, сокровенная дрожь, которую знала только она, - реакция на ее прикосновение, на ее близость, на ее намеренное, сладостное дразнение. Уэнсдей не шевельнулась. Она продолжала смотреть в окно, но голубоглазая видела, как сжались ее пальцы, лежавшие на подлокотнике. Видела, как ее горло содрогнулось от сглатывания.       — Нравится? — Тихо, как шепот, спросила Энид, наклоняясь к ней так близко, что ее губы почти касались уха. Теплое дыхание согревало кожу. Аддамс медленно, очень медленно повернула к ней голову. Ее глаза были темными, почти черными, в них плясали опасные искры. Читалось предупреждение и то самое обещание расплаты, что висело между ними с самого утра.       — Ты играешь с огнем, миссис Аддамс. — Ее голос был низким и ровным, но в нем слышалось легкое, сдавленное напряжение. — На высоте десяти тысяч метров нет возможности для быстрого побега.       — Кто говорит о побеге? — Игриво парировала бывшая Синклер, ее пальцы снова начали свое движение, на этот раз чуть смелее. — Мне нравится здесь. И мне особенно нравится, как ты реагируешь. Такая... Отзывчивая. Для такой холодной и невозмутимой особы. — Она наклонилась еще ближе, чтобы ее слова слышала только жена, и прошептала прямо в самое ухо, губами почти касаясь мочки. — Ты вся напряглась. Как струна. И дрожишь. Это из-за турбулентности? Или из-за меня? — Это было слишком. Уэнсдей резко, почти порывисто повернулась к ней. Ее рука накрыла руку девушки на ее колене, сжала с такой силой, что кости хрустнули. Но это не было жестом отторжения. Это был жест владения. Ее взгляд был таким интенсивным, что, казалось, мог прожигать насквозь.       — Из-за тебя. — Выдохнула она, и в этих двух словах был целый океан смысла - и раздражение, и желание, и обещание неминуемой расплаты. — Всегда из-за тебя. И ты заплатишь за каждую секунду этого... Издевательства. Очень скоро. — Энид задержала дыхание. Ее сердце бешено заколотилось, но теперь уже не от страха полета, а от чего-то совсем другого. От этого взгляда, от этого тихого, страстного голоса, от железной хватки на ее руке. Она увидела в любимых глазах не гнев, а нетерпение. То же самое нетерпение, что горело и в ней. Она медленно, не отрывая взгляда, убрала свою руку с ее колена. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла - лимит дразнилок на сегодня исчерпан. Дальше - только обоюдное безумие, для которого нужен был не самолет, а их собственный, частный пляж. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, в пространстве между креслами висело напряжение, густое и сладкое, как мед. Воздух казался наэлектризованным. Затем Аддамс отпустила ее руку и снова повернулась к иллюминатору. Но на этот раз поза была менее напряженной. Уголки губ были подняты в едва уловимой, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Блондинка, чувствуя легкую дрожь в собственных пальцах, откинулась на свое кресло. Она закрыла глаза, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Но вместо темноты перед ней стояло лицо Уэнсдей - темное, прекрасное, полное обещаний. И слова: "Очень скоро". Остаток полета прошел в тихом, созерцательном спокойствии. Они пили предложенный стюардессой чай - Уэнсдей черный, без всего, Энид - с лимоном и тремя кусками сахара. Смотрели на проплывающие внизу облака, которые теперь напоминали клубящийся туман, а затем на бирюзовую полоску Атлантики, появившуюся вдали. Когда самолет пошел на снижение, Энид снова взяла руку жены, но на этот раз просто так, для поддержки. И для того, чтобы почувствовать ее ответное, уже спокойное сжатие. Шасси коснулись посадочной полосы небольшого аэропорта с жестким, но легким толчком. Аппарат пробежал по бетону и замер. В салоне зааплодировали несколько человек. Голубоглазая обернулась к жене, ее лицо сияло от восторга и предвкушения.       — Мы здесь! — Прошептала она, ее глаза сияли ярче любого солнца за иллюминатором. — Бе-Иль-Ан-Мер! Наш остров! — Уэнсдей смотрела на нее, и в глазах отражалось это сияние. Все утреннее бубнение, все расчеты и вероятности остались там, в Париже, в пять утра. Здесь и сейчас были только они и остров, ждущий их у самого синего в мире моря.       — Да, — Просто сказала Аддамс, и в этом одном слове было больше тепла, чем во всех утренних лучах солнца, вместе взятых. — Мы здесь. И игра начинается по-настоящему. Дверь такси захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, отсекая шум и суету небольшого аэропорта. Они оказались в прохладной, кондиционированной капсуле, пахнущей искусственной свежестью и слабым ароматом чужого парфюма. Водитель, загорелый мужчина в яркой гавайской рубашке, бросил через плечо привычное:       — Bonjour, mesdames! À villa? — На что брюнетка коротко и четко назвала адрес их виллы, ее голос прозвучал как отточенный клинок в этой расслабленной атмосфере. Машина тронулась, и Парижский холод остался где-то там, за стеклом. Здесь, на острове Бе-Иль-Ан-Мер, царила совсем иная атмосфера. Не парижская, томная и пыльная, а яркая, настойчивая, пронизывающая. Солнце било в лобовое стекло с почти физической силой, заставляя щуриться. Воздух за окном был густым, пропитанным запахом нагретой смолы, морской соли и цветущего тамариска. Он колыхался над асфальтом маревым, а небо было таким ясным и бездонно-синим, что глазам от этой синевы было больно. Энид прильнула к окну, ее лицо озарилось восторгом. Она с жадностью впитывала каждый образ: белоснежные домики с синими ставнями, заросли диких роз, окутывающие каменные заборы, яркие пятна бугенвиллий, вспыхивавшие на солнце, как капли крови. И вдали, в конце каждой улочки, мелькала полоска невероятного бирюзового цвета - море. Настоящее. Их море.       — Боже, Уилла, ты только посмотри! — Выдохнула она, поворачиваясь к жене. Ее глаза сияли, отражая небесную лазурь. — Это же просто сказка! Здесь даже пахнет по-другому. Свободой и... И приключениями! — Брюнетка сидела прямо, ее поза была, как всегда, безупречно собранной, но внимательный взгляд мог бы заметить едва уловимое смягчение в уголках ее губ. Она смотрела не столько на пейзаж, сколько на жену, наблюдавшую за этим пейзажем. Ее темные глаза, казалось, впитывали каждую эмоцию, каждую искорку на лице, как будто именно это и было главной достопримечательностью.       — Аромат является следствием сочетания испарений йодистых водорослей, хвойных смол и высокой концентрации озона в воздухе. — Констатировала она, но в голосе не было привычной сухости. Скорее, легкая, почти незаметная нота удовлетворения. — Климатические условия соответствуют заявленным в путеводителе. Вероятность осадков в ближайшие сорок восемь часов менее пяти процентов. — Энид фыркнула, отрываясь от окна, и ее взгляд упал на девушку. На идеально прямую спину, на руки, спокойно лежащие на коленях, на невозмутимое, загадочное лицо, которое, казалось, было высечено из мрамора. И в Энид с новой силой вспыхнуло то самое озорное, дразнящее чувство, что началось еще в самолете. Обещание Уэнсдей о "расплате" лишь подлило масла в огонь. Она хотела растопить этот лед. Прямо сейчас. Хотела услышать не сухие статистические выкладки, а нечто большее. Она непринужденно положила свою руку на колено Аддамс. Черная ткань спортивных брюк была прохладной и гладкой под ее пальцами. Сначала просто так, как бы случайно. Она продолжила болтать, делая вид, что полностью поглощена видами за окном.       — Я уже представляю, как мы забегаем в эту воду! Думаешь, она холодная? Наверное, нет, раз такая жара. Я хочу плавать каждый день! И загорать. Хотя, наверное, сразу сгорю под солнцем... — Ее пальцы начали двигаться. Почти лениво, будто сами по себе. Она принялась водить кончиками указательного и среднего пальца по колену, вычерчивая бессмысленные, плавные узоры: восьмерки, спирали, волнистые линии. Прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но невероятно целенаправленным. Уэнсдей не подала и виду. Она продолжала смотреть вперед, на дорогу, ее профиль оставался невозмутимым. Но та, не сводя с нее взгляда краем глаза, уловила мельчайшие изменения. Как чуть-чуть замедлилось ее дыхание. Как мышцы бедра под рукой стали чуть более жесткими, собранными. Она не отстранялась, и это было главным признаком. Энид усмехнулась про себя и сменила тактику. Вместо нежных поглаживаний ее пальцы перешли к легким, отрывистым постукиваниям. Кончики ногтей легко барабанили по ткани, создавая едва слышный, ритмичный стук, который терялся в шуме мотора и музыке из радио такси. Настойчиво и игриво. Затем она использовала ногти. Не царапая, нет. Она просто провела ими медленно-медленно, с невыносимой нежностью, от середины колена вверх, к внутренней стороне бедра, едва-едва переходя ту самую невидимую границу дозволенного, и так же медленно вернулась обратно. Это было пыткой. Сладкой, изощренной пыткой. Уэнсдей все так же не двигалась. Казалось, она была высечена из камня. Темной, неподвижной статуей. Но Энид видела, как сжались ее пальцы на коленях, впиваясь в ткань штанов. Видела, как ее горло содрогнулось, когда она сглотнула. Видела крошечную, почти невидимую дрожь, пробежавшую по ноге под ее ладонью.       — Тебе нравится здесь? — Невинно спросила девушка, продолжая свое медленное, пыточное движение вверх-вниз.       — Остров соответствует предварительным описаниям, — Прозвучал ровный, слегка приглушенный ответ. — Климат приемлемый.       — Уилла, — Настаивала Аддамс, ее голос стал тише, интимнее, предназначенным только для них двоих в этом салоне. — Я спрашиваю, нравится ли тебе. Не остров. А то, что происходит прямо сейчас. — Ее рука остановилась. Она просто лежала на бедре Уэнсдей, ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, предлагая себя, ожидая ответа. Вызывающе. Терпеливо. Молчание затянулось. Слышен был только гул мотора и задорный голос из радио. Уэнсдей наконец медленно повернула голову. Ее глаза были темными, густыми, мрачными безднами, в них бушевала настоящая буря, тщательно скрываемая под маской спокойствия. В них читалось раздражение, вызов и то самое пожирающее желание, которое Энид жаждала увидеть.       — Ты нарушаешь все правила приемлемого публичного поведения, миссис Аддамс. — Произнесла она низко, вибрирующе, будто голос был натянутой струной.       — Мы в такси, Уилла. Не на аудиенции у королевы. — Парировала блондинка, ее синие глаза блестели от победы. Она слегка надавила ладонью. — И я еще ничего по-настоящему неприемлемого не сделала. Пока что. Так что? Нравится? — Она видела, как сжались челюсти жены. Видела, какую титаническую борьбу ведет железная воля с ее же собственными чувствами. Энид знала, что победа близка. Она наклонилась еще ближе, так, что ее губы оказались в сантиметре от уха жены, и прошептала, обдавая его горячим, влажным дыханием. — Я чувствую, как ты дрожишь. Вся. Изнутри. Это ведь не от страха перед водителем? Скажи, что тебе нравится. Скажи, и я остановлюсь. Ненадолго. — Это было последней каплей. Последним козырем, против которого не устояла бы даже Уэнсдей Аддамс. Она зажмурилась на секунду, и по ее лицу пробежала тень мучительной, сладкой капитуляции. Когда она открыла глаза, в них уже не было и тени борьбы. Только чистая, обжигающая интенсивность. Она повернулась к девушке, и ее рука молниеносно накрыла руку на своем бедре, вцепившись в нее с такой силой, что казалось, кости хрустнут. Но в этом не было агрессии. В этом была потребность. Жажда контроля и одновременно полная его потеря.       — Да. — Выдохнула она, это слово прозвучало как выстрел в тишине салона. Оно было резким, хриплым, лишенным всякой гладкости. Сорванным с самых глубин. — Да, черт возьми, Энид. Мне нравится. Мне нравится твое прикосновение. Мне нравится, как ты меня свешиваешь с петель. Мне нравится это предвкушение. Мне нравится все это. Довольна? — Голубоглазая задержала дыхание. Триумф и нежность волной накатили на нее. Она видела искренность в этих глазах, слышала ее в этом сломанном голосе. Это была редчайшая победа. Драгоценный трофей. Она медленно, не отрывая взгляда, перевернула свою руку под ее ладонью и переплела их пальцы. Сцепила их крепко-крепко.       — Очень. — Промурлыкала она в ответ. — Теперь я полностью довольна. — Она не убрала руку. Она оставила ее там, на бедре, а их пальцы все еще были сплетены. Уэнсдей не отпускала, хватка постепенно ослабевала, становясь не железной уздой, а просто жестом близости, соединения. Они ехали молча остаток пути, держась за руки, пока такси мчалось по извилистым улочкам к их вилле. Предвкушение висело в воздухе, теперь уже густое, общее и невероятно сладкое. Оно было в каждом взгляде, в каждом вздохе, в каждом биении сердца, отстукивающем ритм все ближе и ближе к их частному раю. Игра действительно началась. И они обе были намерены выиграть. Такси, наконец, свернуло с главной дороги на узкую, вымощенную светлым ракушечником аллею, утопающую в буйной зелени. Высокие кипарисы, словно часовые, выстроились по обеим сторонам, их запах смешивался с ароматом дикого жасмина и морского бриза. Аллея петляла, скрывая их от всего мира, и упиралась в массивные деревянные ворота, увитые цветущей бугенвиллией фуксиевого цвета. Водитель остановился, вышел и открыл ворота с привычной ловкостью, пропуская машину в частный рай. Когда ворота захлопнулись за ними с тихим, но окончательным щелчком, стало ясно - они одни. Абсолютно. Их глазам открылась вилла. Не просто дом, а произведение искусства, спрятанное от посторонних глаз. Она была одноэтажной, длинной и приземистой, построенной из грубого камня холодного, снежного оттенка. Высокая тростниковая крыша с широкими свесами создавала глубокие тени на террасе, которая тянулась вдоль всего фасада. Панорамные раздвижные окна от пола до потолка были открыты настежь, и сквозь них было видно внутреннее пространство, сливающееся с внешним. Перед домом расстилался идеальный изумрудный газон, обрамленный зарослями и кактусами, а за ним, за низким каменным парапетом, начинался белый-белый песок частного пляжа. И далее - бескрайняя, сияющая бирюза моря, сливающаяся на горизонте с небом. Тишину нарушал только размеренный, убаюкивающий гул прибоя. Машина уехала, оставив их среди чемоданов в этом внезапно наступившем царстве покоя и изоляции. Воздух звенел от тишины, и это было оглушительно после парижского гула. Энид замерла на секунду, впитывая это всем нутром. Ее глаза широко распахнулись, а губы приоткрылись от восхищения. Она обернулась к Уэнсдей, которая с привычной методичностью проверяла, все ли сумки на месте. И вот это сочетание - абсолютной, потрясающей свободы и ее жены, все такой же собранной и контролирующей ситуацию, - стало последней каплей. Дикий, счастливый визг сорвался с ее губ. Он эхом разнесся по тихому уединению, спугнув пару чаек на парапете.       — Уилла! — Крикнула она и, оттолкнувшись от ракушечника, совершила стремительный прыжок прямо на девушку. Это было так внезапно, что Уэнсдей, пойманная врасплох, инстинктивно раскрыла руки. Дорожная сумка, которую она держала, с глухим стуком упала на землю. Сила прыжка заставила ее сделать шаг назад, но железная выдержка и сила не позволили им рухнуть. Ее руки автоматически обвили бедра, подхватив ее, как перышко. Энид вцепилась в нее, обвив шею руками, а ногами - ее талию, прижимаясь всем телом, смеясь и задыхаясь от восторга. — Мы здесь! Боже, мы здесь! Это все наше! Только мы! Никого! — Она осыпала лицо брюнетки быстрыми, горячими поцелуями, целясь в губы, в щеки, в подбородок, в лоб, в веки. Аддамс на мгновение застыла, ее тело напряглось от неожиданности. Но затем, ощутив этот вихрь радости, эту абсолютную, ничем не сдерживаемую эмоцию, ее строгие черты смягчились. Сильные руки, обнимающие Энид, не были просто функциональными - они прижали ближе, крепче, чувственно чуть ли не погружая в себя. Она позволила себе уткнуться носом в пульсирующую шею, вдохнуть запах ее солнца, ее духов и чистого, беспримесного счастья.       — Кажется, твой энтузиазм угрожает целостности нашего багажа, миссис Аддамс, — Произнесла она, и голос, приглушенный кожей Энид, прозвучал низко и с легкой, едва уловимой усмешкой. — Хотя я признаю, что условия более чем приемлемы.       — Приемлемы? Приемлемы?! Уилла, да тут рай неземной! — Девушка наконец слезла с нее, но не отпустила, схватив за руки и прыгая на месте, как ребенок. — Смотри! Море! Наше собственное! И никто не украдет наши шезлонги! — Черноглазая выпрямилась, поправив спортивную кофту, с достоинством подобающим Аддамсу, даже на пороге рая. Но в ее глазах, наблюдавших за прыгающей женой, танцевали чертики.       — Твое наблюдение относительно шезлонгов проницательно и практично. Это вселяет надежду на наше совместное будущее. — Она наклонилась, поднимая упавшую сумку. — Предлагаю переместить наш багаж внутрь, прежде чем местная фауна решит, что чемоданы - это новые элементы ландшафта для игр. — Они взяли вещи и понесли их через газон к террасе. Деревянный настил под ногами был теплым и гладким. Энид шла впереди, все еще покачивая бедрами от избытка чувств, и толкнула тяжелую деревянную дверь, которая была уже распахнута настежь. Их вилла внутри была еще более впечатляющей. Главное пространство представляло собой просторную комнату с высокими потолками, поддерживаемыми темными, массивными балками из мореного дуба. Полы были выложены большими плитами песчаника холодного, молочного оттенка, по которому приятно было пройтись босыми ногами. Центральное место занимал небольшой диван с низким изголовьем из темного мангового дерева, застеленный простой белоснежной накидкой, которая колыхалась от ветра с моря. Слева от входа располагалась полностью оборудованная кухня-остров. Деревянный стол-стойка был из цельного куска темного дерева, на котором поблескивали медные ручки ящиков и рейлингов. Посуда, стаканы, бокалы - все было расставлено с безупречной точностью, сверкая кристальной чистотой. Справа - зона гостиной. Еще один глубокий диван из плотного белого льна, на котором были разбросаны несколько подушек и пледов в оттенках индиго, терракоты и шафрана. Перед ним - низкий столик из белого дерева с живым краем. На стене над диваном висело огромное абстрактное полотно в сине-бело-золотых тонах, повторяющее цвета моря, пены и солнца. Неподалеку была еще одна дверь, ведущая в уединенную спальню. Но главным элементом была стена напротив входа. Вернее, ее отсутствие. Это была сплошная стеклянная панорама, которая полностью раздвигалась, стирая грань между внутренним пространством и террасой. Сейчас она была открыта, и в комнату вливался свежий соленый воздух, шелест пальмовых листьев и непрерывный, умиротворяющий гул океана. Декор был минималистичным, но продуманным до мелочей: огромная напольная ваза из черной керамики с высушенными пальмовыми ветвями; старинный морской компас на каминной полке (камин был сложен из того же песчаника, что и пол); несколько томов в кожаном переплете на полке; бронзовая скульптура летящей чайки на столике. Ничего лишнего, только эстетика, покой и диалог с природой.       — О, Боже... Уилла... — Выдохнула блондинка, останавливаясь посреди этой красоты. Ее чемодан с грохотом упал на каменный пол. — Это... Это даже лучше, чем на фотографиях. Это идеально. — Уэнсдей поставила свои сумки с отточенной аккуратностью у стены и окинула взглядом пространство. Ее аналитический ум уже оценивал и систематизировал.       — Архитектура успешно реализует концепцию "стиля Case Study" с элементами тропического модернизма. Высота потолков обеспечивает циркуляцию воздуха, что при данной температуре является необходимостью. Акустика приглушена, что снижает сенсорную нагрузку. Да, — Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло удовлетворение. — Это соответствует нашим требованиям. — Энид рассмеялась, сбрасывая обувь и погружая босые ноги в прохладу камня. Она подошла к брюнетке, встала перед ней и положила руки ей на плечи, смотря прямо в эти темные, серьезные глаза.       — Ты знаешь, что самое идеальное здесь? — Спросила она, голос стал чуть тише и игривее. Аддамс подняла одну бровь.       — Вид на океан? Качество отделки? Полное отсутствие цивилизации?       — Нет, — Энид покачала головой, и хитрая улыбка тронула ее губы. — То, что здесь абсолютно некому меня остановить. Никто не увидит, как я свешиваю с петель мою невозмутимую, железную жену. Как, например, в такси. — Глаза Аддамс сузились. В них вспыхнул тот самый знакомый огонь - вызов, смешанный с интригой.       — Я бы охарактеризовала твои действия в такси как тактику партизанской войны. Искусно, я признаю. Но здесь нет свидетелей. Нет правил. Нет необходимости сдерживаться. Ты уверена, что хочешь начинать эту игру, миссис Аддамс?       — О, я более чем уверена, миссис Аддамс, — Бывшая Синклер провела пальцем по воротнику ее кофты, прикосновение было обжигающе легким. — Потому что я видела, как ты сжала кулаки. Я видела, как ты сглотнула. Я слышала, как у тебя перехватило дыхание, когда я коснулась тебя там... — Ее рука скользнула вниз, едва касаясь ее груди через тонкую ткань кофты. — Ты сказала "да". Помнишь? Голос у тебя был такой хриплый, такой настоящий. Ты почти не контролировала его. Мне это безумно понравилось. — Брюнетка не отводила взгляда. Ее лицо было маской, но по нему пробегали тени - воспоминание о той минутной слабости, раздражение от того, что ее так легко раскусили, и жгучее, всепоглощающее желание.       — Наблюдение точное. — Признала она, голос вновь обрел ту самую опасную, вибрирующую ноту. — Это была стратегическая уступка, чтобы вывести противника на открытую местность. Где у него не будет преимущества внезапности. И где у меня не будет причин себя сдерживать. — Она сделала шаг вперед, заставляя Энид сделать шаг назад. Ее руки опустились на талию жены. — Ты получила свою маленькую победу в такси, Эни. Ты вызнала мой секрет. Да, твои прикосновения сводят меня с ума. Да, твоя настойчивость лишает меня рассудка. Да, я хочу тебя прямо сейчас, здесь, на этом полу, пока наши чемоданы еще не распакованы. — Блондинка почувствовала, как перехватывает дыхание. Ее кокетливая улыбка немного дрогнула, уступая место более серьезному, жгучему чувству. Она обожала, когда Уэнсдей говорила таким тоном. Прямо. Без намеков. Сжигая все на своем пути.       — И что же теперь? — Прошептала она с прожигающим взглядом.       — А теперь, — Аддамс наклонилась, ее губы оказались в сантиметре от уха, теплое дыхание обжигало кожу. — Теперь наступает расплата. Я предупреждала. И я всегда исполняю свои угрозы. — Она не поцеловала ее. Вместо этого она отпустила "жертву", отступила на шаг, а взгляд стал томным, полным обещаний невероятно долгой и подробной мести. — Предлагаю начать с ознакомления с душевой. Я заметил, что она достаточно просторна. Для двоих. — Энид только облизнула внезапно пересохшие губы, ее сердце колотилось где-то в горле. Медовый месяц начался. И она уже с нетерпением ждала каждого его мгновения. Особенно - момента, когда ее железная леди окончательно потеряет над собой контроль. И она знала - это произойдет очень, очень скоро. Напряжение между ними висело в воздухе, густое и сладкое, как тропический мед. Слова Уэнсдей о душевой прозвучали не как предложение, а как приговор. Обещание. И Энид уже чувствовала на своей коже воображаемые капли горячей воды и прикосновения тех уверенных, знающих рук. Именно в этот момент, когда брюнетка сделала шаг к ней, чтобы, наконец, перейти от слов к делу, тишину виллы нарушил резкий, чужеродный звук. "Тук-тук-тук". Стук в тяжелую деревянную дверь был настолько неожиданным, таким грубым вторжением в их частный рай, что Энид вздрогнула, а лицо Уэнсдей исказила мгновенная, абсолютная ярость. Ее брови сошлись, глаза стали узкими щелочками черного льда. Казалось, воздух вокруг нее застыл и похолодел. Ее голос был тихим, но таким острым, что им можно было порезаться. — Никто не должен был нас беспокоить. — Она развернулась с военной выправкой и направилась к двери. Ее походка была тихой и стремительной, как у хищницы, чью добычу спугнули в самый последний момент. Энид застыла на месте, прислушиваясь. Она слышала, как скрипнула дверь, как раздался вежливый, официальный мужской голос:       — Добрый день, миссис Аддамс? Прошу прощения за беспокойство. Я Марко, администратор виллы. Принес документы для подписания и хотел лично убедиться, что все соответствует вашим ожиданиям. — Тон Аддамс в ответ был вежливым, но стальным, без единой нотки гостеприимства.       — Все более чем соответствует. Документы я изучу позже.       — Понимаю, но есть небольшой нюанс, требующий вашего немедленного внимания... Касательно обеспечения полной конфиденциальности на весь период вашего пребывания. Не могли бы вы выйти на минуту? — Последовала пауза. Аддамс-младшая представила себе взгляд жены, которым она пронзала бедного Марко. Но правила есть правила. Она услышала, как дверь закрылась, и их голоса стали приглушенными, доносясь с террасы. Они прервались. В самый пиковый момент. Адреналин и разочарование заставили кровь Энид быстрее бежать по венам. И тогда ее осенила гениальная, дерзкая, совершенно безумная идея. Пока Уэнсдей решала скучные формальности, она подготовит ей сюрприз. Такой, от которого у невозмутимой жены окончательно снесет крышу. Она действовала быстро, на волне азарта и шаловливого желания дразнить. Первый шаг - одежда. Девушка сбросила с себя все до последней нитки. Костюм, лифчик - все полетело на диван, оставив ее практически голой в прохладном воздухе виллы. Ее кожа покрылась мурашками от возбуждения и легкого сквозняка с моря. Второй шаг - халат. Она заметила его сразу, висящим на стильной вешалке в гардеробной нише. Дорогой, тяжелый, из белоснежного турецкого хлопка, мягкий, как пух. Она накинула его на себя. Ткань была прохладной и невероятно нежной на ее обнаженной коже. Она стянула пояс, плотно завязав его на талии, чтобы подчеркнуть линию. Халат был ей немного велик, что делало образ еще более соблазнительным. Третий шаг - вино. Она подбежала к мини-бару, и быстро отсканировала полки. Небесный взгляд упал на бутылку французского "Шато Неф дю Пап", темное стекло, элегантная этикетка. Идеально. Она достала бутылку вместе с двумя массивными хрустальными бокалами. Поставила все это на массивный деревянный стол в гостиной. Четвертый шаг - финальный штрих. Соблазн. Она снова расстегнула пояс халата. Руки скользнули внутрь, и она сняла трусики - последнюю преграду. Она бросила их на стол рядом с вином, оставив на себе только распахнутый халат. Грудь, живот, изгиб бедер - все было открыто взгляду, лишь прикрыто двумя полами ткани, которые вот-вот могли разъехаться. Она налила вино в один бокал, его рубиновый цвет заиграл в лучах заходящего солнца. Затем забралась на стол, устроившись поудобнее, откинувшись на одну руку. Халат распахнулся, открывая длинную линию ноги от стройной лодыжки до соблазнительного бедра. Она сделала глоток вина, чувствуя, как его терпковатый вкус разливается по языку. Она слышала, как на террасе затихли голоса. Послышались шаги. Дверь открылась. Первой вошла Уэнсдей. Ее лицо все еще хранило отголоски холодной официальности, но в глазах уже разгорались те самые черные огни, которые ждала Энид. Она начала говорить, оборачиваясь назад, чтобы окончательно попрощаться с администратором:       — Благодарю вас, Марко. Надеюсь, больше не... — И в этот момент ее взгляд упал на девушку. На ее жену, полулежащую на столе в луже дневного света, с бокалом вина в руке, в одном лишь халате, из-под которого было видно все. Каждый изгиб, каждую тень. И маленькую стопку черного кружева, лежащую рядом на дереве. Блондинка увидела, как зрачки жены расширились до абсолютно черных бездн. Как резко остановилось ее дыхание. Как скулы напряглись под кожей. И это был именно тот эффект, на который она рассчитывала. Она прохрипела низким, бархатным, насквозь пропитанным похотью голосом, который специально тренировала для таких моментов:       — Вот и ты, моя грозная миссис Аддамс. Я уже готова. И, кажется, немного перегрелась... — Она медленно провела свободной рукой по своему обнаженному бедру, позволив халату разъехаться еще шире. — Я подготовила тебе сюрприз. Ты обещала. Ты обязана меня оттрахать. Прямо сейчас. И, похоже, мне даже не придется тебя упрашивать... — Она была так увлечена своей игрой, так сконцентрирована на лице Уэнсдей, на реакции, что совершенно не заметила тени за ее спиной. Не увидела, как в проеме двери замер, остолбенев, сам Марко. Администратор, который, видимо, хотел что-то уточнить и сделал шаг вслед за Уэнсдей. Его глаза, круглые от невероятного шока и смущения, уставились на сцену, разворачивающуюся в гостиной. Он застыл с полуоткрытым ртом, краснея до корней волос. Аддамс замерла лишь на долю секунды. Но это была та самая секунда, когда мир рухнул и был собран заново с новой, жуткой реальностью. Ее мозг, всегда работавший на сверхзвуковой скорости, проанализировал все: позу жены, ее слова, фигуру в дверях. И перешел к действию. Ее тело не дернулось, не выдало ни единой эмоции. Она просто резко, с такой силой, что воздух свистнул, подняла руку в сторону администратора, не оборачиваясь к нему, и произнесла голосом, который не допускал ни малейшего возражения. Он был тихим, низким и абсолютно ледяным. Голосом смерти.       — Отвернитесь. Немедленно. — Марко ахнул, словно его ошпарили кипятком, и резко, почти срывая шею, повернулся спиной к комнате, уставившись в деревянную дверь. Только тут Энид все осознала. Ее взгляд скользнул за спину жены. Она увидела смущенную спину мужчины в форменной рубашке. Ее собственный возбужденный и гордый взгляд сменился ужасом. Ее щеки вспыхнули таким алым румянцем, что затмили закат. С ее губ сорвался высокий, перепуганный писк, полный абсолютного унижения.       — Dio! Cazzo! — Она инстинктивно схватила полы халата и с силой захлопнула их на себе, срываясь со стола. Бокал с вином опрокинулся, и алое пятно стало растекаться по темному дереву, как кровь. Не обращая на это внимания, Энид, прижимая халат к груди и сгорбившись, пулей вылетела из гостиной и помчалась в сторону ванной комнаты, пытаясь не сгореть заживо от стыда. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только гулким прибоем. Уэнсдей медленно, очень медленно повернулась к администратору. Ее лицо было абсолютно непроницаемым, но в воздухе вокруг нее трепетала такая концентрация ярости, что, казалось, вот-вот лопнут стекла в панорамных окнах. Марко, не поворачиваясь, забормотал, запинаясь.       — Миссис Аддамс, прошу прощения, я... Я не видел... Я просто хотел отдать ключ от сейфа... Я... — Аддамс молча подошла к нему. Ее движения были плавными и смертоносными, как у змеи. Она не смотрела на него. Она открыла свою дорожную сумку, стоявшую у входа, и достала оттуда не кошелек, а плотную пачку новых банкнот. Она отсчитала десять тысяч долларов. Быстро, без единой ошибки. Ее пальцы не дрожали, были уверенными и быстрыми. Девушка протянула деньги администратору, сунув ему их в руку, которую он инстинктивно протянул назад, все еще не оборачиваясь.       — Ваше молчание, — Произнесла она тем же тихим, ледяным тоном. — Полное. Абсолютное. Навсегда. Вы не видели ничего. Вас здесь никогда не было. Вы уходите. И вы не появляетесь здесь снова. Ни под каким предлогом. Если я увижу вас или услышу хотя бы намек на эту ситуацию, эта сумма покажется вам незначительной по сравнению с тем, во что это для вас выльется. Ясно? — Марко, держа в дрожащей руке пачку, которая была больше его полугодовой зарплаты, только закивал с той же скоростью, с какой билось его испуганное сердце.       — Конечно, миссис Аддамс. Совершенно ясно. Я уже забыл. Меня здесь не было. Приятного вечера. И... Отпуска. — Не оборачиваясь, почти не дыша, он потянул за ручку двери, выскользнул на террасу и почти бегом бросился прочь по газону, к выходу, стараясь не оборачиваться. Уэнсдей захлопнула дверь. Она стояла спиной к просторной, теперь опустевшей гостиной, несколько секунд, собираясь с мыслями. Ярость в ней кипела, но это была холодная, сконцентрированная ярость. Ее план на вечер был грубо нарушен. Ее жена была унижена и напугана. Ее частное пространство осквернено. Но теперь все препятствия были устранены. Она медленно обернулась. Ее черные глаза окинули комнату: алое пятно на столе, опрокинутый бокал, валяющиеся на полу собственные туфли, сброшенная на диван одежда Энид и... Те самые маленькие черные трусики, все еще лежащие на столе, как символ несостоявшегося соблазна. На ее губах появилась медленная, безжалостная, обещающая улыбка. Не та, что бывает у людей, а та, что бывает у хищников перед трапезой. Она закатала рукава кофты и медленно, не спеша, направилась в сторону спальни. К убежавшей жене. К своей смущенной, перепуганной добыче. Игра только начиналась. И теперь Уэнсдей Аддамс точно знала, как она закончится. Дверь во вторую комнату, небольшую спальню - была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить внутрь полосу света и звук собственных, безжалостно точных шагов Уэнсдей. Она вошла без стука, как владелица этого места, этой ночи и этой девушки. Воздух в спальне был густым от стыда и адреналина. Комната была простой, но элегантной. Высокие окна, светло-серые стены, белый пол, на котором были видны мокрые следы босых ног ее жены после ванной. Деревянный, пахнущий книгами шкаф - стоял у окна, а рядом с ним - пушистый, громадный ковер и изящная кровать из белого дуба, на которой сидела Энид, вся сжавшись в комок, по-прежнему судорожно цепляясь в полы белого халата, ее пальцы побелели от усилия. Голова была низко опущена, и вся поза кричала о желании провалиться сквозь землю. Когда она услышала шаги, плечи вздрогнули, и она, не поднимая глаз, начала свой сбивчивый, отчаянный монолог, выстреливая слова как из пулемета.       — О, боже, Уилла, я не видела его! Я клянусь, я не видела! Я была так сосредоточена на тебе, на том, как ты посмотришь, я хотела сделать все идеально, а этот идиот... Почему он вообще вошел?! Я сейчас умру. Я просто умру от стыда прямо здесь, на этом полу! Он теперь думает, что я какая-то... Ненасытная... Извращенка, которая ждет тебя на столе! Он всех оповестит! Я не могу, мне так стыдно, прости, прости, прости, я все испортила, я... — Уэнсдей не перебивала ее. Она остановилась в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и слушала этот поток самоуничижения с видом ученого, наблюдающего за интересным, хотя и слегка истеричным образцом. Ее губы тронула едва заметная, кривая улыбка. Игривая. Злобная. Безжалостная.       — Шшш, тише, моя маленькая истеричка. — Голос был низким, бархатным, с игривой насмешкой, который заставил Энид на мгновение замолкнуть и наконец поднять на нее заплаканные глаза. — Ты распугаешь летучих мышей. И да, он теперь именно так и думает. И будет прав. — Энид фыркнула, но в этом звуке было больше смущения, чем протеста. Ее щеки пылали.       — Я... Я просто хотела сделать тебе приятно! Сюрприз! Я не хотела, чтобы ты злилась... — Она пробормотала, снова опуская взгляд.       — Злиться? — Уэнсдей мягко повторила за ней, сделав один медленный, кошачий шаг вперед. — О, моя дорогая, я не злюсь. Я... Развлечена. — Она оказалась прямо перед ней. Бывшая Синклер замерла, заглядывая в глубокие, бездонные глаза, в которых плясали черные огоньки. Аддамс медленно, почти небрежно протянула руку. Ее пальцы коснулись завязанного на талии пояса халата. Она не дернула его, не развязала. Она просто потянула за один кончик, и узел сам собой мягко соскользнул, послушный ее воле. Полы тяжелого халата тут же разъехались, обнажив все тело Энид - от ключиц до самых бедер. Прохладный воздух комнаты ласково коснулся ее горячей кожи, и по ней побежали мурашки. Девушка ахнула и инстинктивно потянулась, чтобы снова прикрыться, но рука жены перехватила запястье мягко, но неумолимо.       — Не надо, — Прошептала брюнетка, голос стал томным, густым, как патока. — Позволь мне полюбоваться. Последствиями твоего... Сюрприза. — Свободная, холодная рука поднялась. Взгляд был прикован к лицу Энид, наблюдая за каждой сменой выражения. Кончики ее длинных, прохладных пальцев коснулись обнаженного живота чуть ниже пупка. Голубоглазая вздрогнула от прикосновения и замерла, дыхание застряло у нее в горле. Пальцы Аддамс начали медленное, неумолимое, невероятно легкое, почти призрачное движение вверх. Они скользили по коже, едва касаясь, оставляя за собой след из огня и ледяных мурашек. Они обошли пупок, поднялись выше, к ребрам, и, наконец, достигли цели. Указательный и средний палец мягко, с хирургической точностью, легли на два напряженных, затвердевших от возбуждения и стыда соска. Она не сжала их, не стала теребить грубо. Она просто коснулась. Слегка провела подушечками по самым чувствительным верхушкам, заставив жену выдохнуть сдавленный стон и непроизвольно выгнуться навстречу прикосновению, хотя все ее тело дрожало от смущения.       — Вот видишь, — Продолжила брюнетка свой разговор, ее голос был все таким же ровным, бесстрастным, в диком контрасте с тем, что делали пальцы. — Ты кричишь о своем стыде, твои щеки горят, как два спелых помидора... А твое тело... Твое тело рассказывает совсем другую историю. Оно говорит о том, как тебе понравилось выставлять себя напоказ. Как оно завелось от смущения администратора.       — Нет... — Прохрипела блондинка, пытаясь отрицать, но ее бедра предательски подрагивали. — Я... Я только для тебя...       — Да-да, — Мягко отрезала Аддамс, на этот раз слегка сжав кончиками пальцев ее сосок, заставив вскрикнуть. — Ты вся дрожишь. От стыда? Или от возбуждения, которое не смогла сдержать даже перед посторонним? Ты так ждала меня, что не смогла дождаться даже пяти минут? Такая несдержанная. Una ragazza così impaziente. — Ее пальцы продолжали свою нежную, сводящую с ума пытку, то слегка пощипывая, то кружа вокруг ареол, то вновь возвращаясь к истязанию чувствительных верхушек. Энид уже не могла говорить. Она могла только дышать, коротко и прерывисто, и смотреть на жену распахнутыми, полными слез и похоти глазами. Аддамс наклонилась к уху, ее губы почти касались раковины, а дыхание было прохладным на пылающей коже.       — Мне нужно отойти на секунду, — Выдохнула она, ее слова были похожи на яд, медленно парализующий волю. — Нужно закрыть дверь на замок. Чтобы нас больше никто... Не потревожил. — Это было последней каплей. Слова о двери, о потенциальной возможности нового вторжения, смешались с диким возбуждением, которое уже захлестывало Энид с головой. Стыд превратился в ярость. Ярость от того, что ее снова могут прервать. От того, что Уэнсдей снова пытается отдалиться, даже на секунду, сохранить этот жуткий контроль, когда та уже готова была взорваться.       — НЕТ! — Крик блондинки прозвучал громко, резко, по-звериному, полный отчаяния и требовательности. Она рванулась вперед, хватая жену за рукав кофты, сминая дорогую ткань. Ее глаза полыхали.       — Никуда ты не идешь! Ты поняла меня? Ты сейчас же трахнешь меня! Сильно! Грубо! Так, чтобы я забыла свое имя! Чтобы я забыла этого дурака-администратора! Чтобы я забыла вообще все и всех на свете! — Она говорила, почти не переводя дыхание, ее слова были обжигающими и нецензурными. — Ты будешь трахать меня во всех позах, какие знаешь! Всеми способами! Своими пальцами, своим языком, новым страпоном, черт возьми! Везде! На кровати, на полу, о стеклянную стену, мне плевать! Или я... Или я сама себя трахну прямо сейчас на твоих глазах, а ты просто будешь смотреть, как всегда, со своей своей проклятой, надменной ухмылкой! — Последнюю фразу она выкрикнула с вызовом, с искаженным от ярости и желания лицом, сжимая кулаки на рукаве брюнетки. И тогда Аддамс рассмеялась. Это был не громкий смех, а тихое, глубокое, сдавленное хихиканье, которое вырвалось из самой глубины ее груди. Бездонные глаза сузились до щелочек, полных темного, безудержного веселья.       — Ох, — Выдохнула она, пальцы наконец отпустили истерзанный сосок, чтобы подняться и ладонью отодвинуть со лба мокрую от слез и пота прядь волос. — Сама себя? Это новая угроза? Звучит... Жалко. И крайне несдержанно. Прямо как твой маленький перформанс в гостиной. — Она наклонилась еще ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Ты действительно думаешь, что твои дрожащие пальчики справятся с тем, что тебе нужно? С тем, что ты заслужила? — Голос стал шепотом, обжигающим и губительным. — Нет, моя ненасытная, нетерпеливая жена. Сегодня вечером тобой буду заниматься исключительно я. И закончится он только тогда, когда ты будешь умолять меня остановиться. А сейчас... — Она резко выпрямилась, ее выражение снова стало собранным и властным. — ...Сейчас ты замолкаешь. И идешь в душ. Как мы и договаривались. А я... Я пойду за тем самым страпоном. Поскольку ты так настойчиво его упомянула. — Она отпустила Энид, развернулась и с тем же хищным, неспешным изяществом направилась к своей сумке. Она шла, прекрасно зная, что Энид смотрит ей в спину, вся охваченная дрожью, с разъеденным халатом и глазами, в которых бушевала буря из стыда, ярости и всепоглощающего, животного желания. Аддамс, не оборачиваясь, двинулась к выходу из спальни. Ее походка была той самой - мерной, бесшумной, гипнотической, с легким, почти неуловимым покачиванием бедер. Облегающие черные штаны ее спортивного костюма, сшитые из тончайшей, струящейся ткани, идеально обрисовывали каждую линию упругих, сильных ягодиц. Они не просто были видны - они были заявлением. Вызовом. Совершенством мышечного контроля и природной грации. Энид, все еще сидящая на краю кровати с разъехавшимся халатом, смотрела ей вслед, и ее истеричный стыд начал медленно, но верно трансформироваться в нечто иное - в знакомое, сладкое, разливающееся по жилам тепло. Она наблюдала, как эти мышцы плавно играют под тканью, завороженная этим видом. Слова сорвались с ее губ сами, хриплые, еще дрожащие от недавних слез, но уже полные неподдельного, почти животного восхищения.       — Черт, Уилла... У тебя просто божественная задница. Я серьезно. Я могу смотреть на нее вечно. Особенно когда ты так идешь. — Аддамс замерла у самой двери, положив руку на косяк. Она не обернулась, но Энид увидела, как напряглась ее шея и как тень кривой улыбки тронула угол пухлых губ. Она фыркнула. Коротко, сухо, пренебрежительно.       — Примитивно, как всегда, Миссис Аддамс. Твои вкусы столь же утонченны, как и твое чувство такта. Мне начинает казаться, что ты вышла за меня исключительно из-за моего зада и моей груди. Жалкий материализм. — Голос был ровным, но в нем звенела та самая ядовитая, игривая насмешка, от которой у Энид внутри все переворачивалось и замирало в предвкушении. Блондинка хихикнула, снова чувствуя себя не униженной жертвой, а участницей их странного, извращенного танца. Она откинулась на руки, позволяя халату окончательно съехать с плеч, и ее собственный смех стал звонче, наглее.       — Ага, именно так! Я только за твои формы! — Она выдохнула, голос внезапно стал томным, серьезным, полным обожания. — Я шучу, глупышка. Я люблю все в тебе. Каждый твой колючий, ядовитый, саркастичный сантиметр. Я люблю тебя всю. И я больше не могу ждать. Честно. Я сейчас взорвусь. — Это признание, такое простое и искреннее, повисло в воздухе. Уэнсдей на мгновение застыла, плечи слегка подрагивали - то ли от сдержанного смеха, то ли от чего-то еще. Затем она резко развернулась. Ее выражение не было мягким - оно было голодным. Хищным. Таким, от которого по спине бегут мурашки, а живот сжимается от сладкого ужаса. Она стремительно пересекла комнату, ее движение было порывистым и безжалостным. Она не взяла Энид за руку - она вцепилась ей в предплечье стальным захватом и рывком подняла с кровати, почти не дав опомниться.       — Раз так, то хватит болтать, — Ее тон был низким, властным, не терпящим возражений. — Душ. Сейчас. — Аддамс почти потащила жену через спальню к широкому проему в ванную комнату. Энид, спотыкаясь на развязавшихся полах халата, хихикала, позволяя вести себя, вся охваченная дрожью предвкушения. Уэнсдей откинула матовую стеклянную дверь душевой кабины и буквально впихнула ее внутрь. Прохладный кафель коснулся обнаженной спины. Прежде чем голубоглазая успела что-то сказать, брюнетка оказалась вплотную к ней. Она прижала ее к стене, одной рукой все еще сжимая предплечье, а другой уперевшись в кафель рядом с головой. Она наклонилась так, что ее губы почти коснулись уха, а холодное дыхание смешалось с горячим дыханием самой девушки. И она заговорила. Тихо. Медленно. Внятно. Вкладывая в каждое слово всю тяжесть обещания, от которого стыла кровь, а мозг прекращал работать.       — Слушай меня внимательно, потому что я повторять не буду. — Ее губы коснулись мочки уха, и жена вздрогнула. — Я собираюсь оттрахать тебя. Везде. На каждой поверхности этой комнаты. И всей виллы. На полу. На этой раковине. У этого зеркала, чтобы ты видела, как тебя накрывает. Я буду трахать тебя до тех пор, пока у тебя в глазах не поплывут круги. Пока твои ноги не перестанут тебя держать. Пока ты не забудешь, как вообще говорить, и не сможешь вымолвить ничего, кроме моего имени. И это будет не только сегодня. Так будет каждый день. Каждую ночь. Всю эту неделю. Я сделаю так, что ты не сможешь ходить. Не сможешь думать. Будешь чувствовать только меня. И всю себя. Поняла? — Аддамс-младшая не могла издать ни звука. Она могла только беззвучно кивать, ее глаза были широко распахнуты, полные слез, желания и всепоглощающего, огненного возбуждения. Ее тело дрожало мелкой, частой дрожью, как у загнанного зверька. Уэнсдей отстранилась, ее черные омуты бездонными пустотами впитали ее реакцию, удовлетворившись увиденным. Она провела пальцем по пылающей щеке - жест, на удивление, почти нежный, если не считать ледяной отстраненности в ее взгляде. — Хорошая девочка. Принимай душ. — Она вышла из душевой, не оборачиваясь, и захлопнула за собой матовую стеклянную дверь, оставив Энид одну в прохладном полумраке, с телом, полным дрожи, и головой, гудевшей от данных ею обещаний. Аддамс же направилась в гостиную. Ее движения были снова плавными, экономичными. Она подошла к массивной входной двери в номер, потянула ее и с глухим, окончательным щелчком повернула замок. Задвинула цепочку. Мир снаружи перестал существовать. Она прошла мимо того самого рокового стола, где ее ждала жена, и губы снова искривила та самая, кривая, частная улыбка. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь алым закатом, полыхающим за панорамным окном. Его отблески лежали на глянцевых поверхностях и полу длинными кровавыми бликами. Она подошла к мини-бару. Внутри ровными рядами стояли бутылки. Она выбрала одну - без этикетки, с темным, почти черным стеклом, на котором лишь тонким серебром был вытиснен герб - фамильный знак Аддамсов. Не вино, а нечто более крепкое, более темное, настоянное на неизвестных травах и, по слухам, капле крови предка. Она взяла два тяжелых хрустальных бокала на тонкой ножке, поставила их на столешницу. Вынула пробку - глухой, сочный хлопок наполнил тишину. Она налила напиток - густой, смолянистый, от которого в воздухе поплыл терпкий аромат полыни, чернослива и чего-то металлического, железного. Аддамс не спешила. Каждое ее движение было ритуалом. Она подняла один бокал, посмотрела на то, как кровавый свет заката играет в темной жидкости, преломляясь в гранях хрусталя. Из-за двери ванной донесся шум воды - сначала робкий, потом набирающий силу. Уэнсдей прикрыла глаза, представляя, как струи омывают дрожащее тело Энид, смывая с нее стыд и оставляя лишь чистое, животное нетерпение. Она поставила бокал на место и, взяв оба, двинулась обратно в спальню. Она шла, неся темную жидкость в хрустальных сосудах, как жрица, несущая дары перед жертвоприношением. Ее тень, длинная и искаженная, тянулась за ней по полу, сливаясь с надвигающимися сумерками. Приказ был отдан. Обещание - произнесено. Ожидание висело в воздухе, густое, как налитый ею напиток, и сладкое, как предвкушение боли. Вечер только начинался.