Il diario di Enid

***

Тишина, наступившая после бури, была густой и сладкой, пропитанной запахом моря, влажного песка и их смешанного пота. Энид лежала на спине, грудь тяжело вздымалась, выписывая в лунном свете быстрые, неровные волны. Она чувствовала, как каждое мышечное волокно в ее теле звенит, как натянутая струна, и одновременно кажется ватным, невесомым. Из ее груди вырвался тихий, прерывистый выдох, больше похожий на стон усталости и полного удовлетворения.       — Ого... — Прошептала она, и это одно слово вместило в себя все: и шквал только что пережитых ощущений, и изумление от собственной выносливости, и глубинную, животную благодарность девушке, лежащей рядом. Уэнсдей, как будто прочитав ее мысли, медленно, с едва слышным влажным звуком, освободила ее пальцы. Она не встала, а перекатилась на бок, устроившись рядом на песке, их бедра едва соприкасались. Ее профиль в лунном свете был вырезан из черного мрамора - резкий, прекрасный и невозмутимый, если бы не учащенное дыхание, выдававшее состояние. Энид повернула голову, и ее взгляд утонул в этих бездонных темных глазах, в которых все еще плясали отблески недавней бури. Не говоря ни слова, блондинка приподнялась на локте и нависла над женой. Ее тень упала на бледное лицо Уэнсдей, но та не отводила взгляда. Младшая медленно приблизила свое лицо, их дыхание смешалось - горячее и прерывистое. Она не поцеловала ее сразу. Она лишь коснулась пухлых, чуть припухших от поцелуев губ кончиком своего носа, затем провела по ним своей верхней губой, ощущая их мягкость и прохладу. Это было бесконечно нежное, почти исследующее прикосновение. Затем ее собственные губы наконец встретились с губами напротив. Но это был не жадный, яростный поцелуй, каким они обменивались минуту назад. Это было медленное, сладкое растворение. Энид позволила своим губам мягко обволакивать нижнюю губу жены, слегка оттягивая ее, смакуя, как спелый плод. Ее язык выскользнул и медленно, плавно провел по линии смыкания, заставляя девушку вздрогнуть и непроизвольно приоткрыть рот в ответ. Это была немое приглашение, которое Энид с радостью приняла. Их языки встретились не в битве, а в медленном, ленивом танце, полном вкуса соли, друг друга и чего-то неуловимого, что принадлежало только им. Аддамс ответила ей с той же нежностью, ее руки поднялись и мягко обвили шею, пальцы запутались в мокрых от моря прядях у ее затылка. Казалось, они могли провести так целую вечность, залитые лунным светом, наедине со всем миром. Но Энид была Энид. Она всегда вносила свою долю хаоса даже в самые спокойные моменты. Она резко отстранилась, ее губы растянулись в озорной, хитрой улыбке. В синих глазах, таких же ярких, как тропическое море днем, заплясали чертики.       — Суровый директор "Raven Shadow Press", — Пропела она, растягивая слова. — Сейчас лежит голая под своей женой с милыми глазками... — Она сделала паузу, для драматизма, и провела указательным пальцем по пухлой губе Уэнсдей, которая тут же дрогнула. — ...И со своими такими пухлыми, такими... Недоступными для других губами. — Аддамс цокнула языком, но уголки ее губ предательски поползли вверх. Она пыталась сохранить маску безразличия, но получалось плохо. — Интересно. — Продолжила та, ее голос стал заговорщицким, игривым, но с явной ноткой любопытства, — Сколько людей тебя хотели? А? До меня. Расскажи-ка мне, как к тебе кто-то подкатывал. Мне ужасно интересно слышать, как ты их отшивала. Детализируй, дорогая. — Брюнетка улыбнулась - медленной, понимающей улыбкой, в которой читалась и снисходительность, и та самая, редкая нежность.       — Vuoi confortare il tuo ego, ragazza gelosa? — Произнесла девушка, ее бархатный голос прозвучал нежно, но с привычной суховатой ноткой. — Ты же знаешь, что умрешь от ревности, стоит мне только начать. — Блондинка в ответ чмокнула ее в губы - быстро, звонко, почти по-детски.       — Да все хорошо! — Воскликнула она, но ее пальцы, скользящие по голым, прохладным бокам, выдали другое. Они двигались нервно, жадно, как будто пытаясь закрепить свое право на эту кожу. — Просто расскажи мне. Пожалуйста? — Аддамс тяжело вздохнула, притворно-уставше. Ее взгляд устремился в звездное небо, будто выискивая в памяти нужные моменты. Руки Энид не прекращали своего движения: они скользили по талии, ощупывали ребра, ладони ложились на бедра, чувствуя под тонкой кожей напряжение мощных мышц.       — Ладно, — Наконец сдалась она. — Когда я работала в вашей школе... Некоторые девчонки из старших классов, бывало, засматривались. — Она сделала паузу, наблюдая за реакцией жены. Энид нахмурилась, ее брови сдвинулись, а губы плотно сжались. По ее лицу пробежала тень, быстрая, как облако, но та ее заметила. — И парни. — Продолжила брюнетка, наслаждаясь моментом. — Постоянно. Они буквально раздевали меня глазами, особенно после родительских собраний, когда я оставалась одна в кабинете. — Энид не выдержала. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на рычание. Ее пальцы впились в бедра чуть сильнее, прижимая ее к песку, как бы пытаясь спрятать от всех этих воображаемых взглядов. — Один раз, — Уэнсдей говорила медленно, смакуя каждое слово. — Еще до того, как я начала преподавать у вас, было деловое свидание. Кофе. Молодой человек, амбициозный издатель. Он смотрел на меня так, будто я была десертом, который он вот-вот собирался съесть. Вся встреча прошла под этим взглядом. — Она снова замолчала, давая жене вдоволь намучиться. — Но ничего не было. Ничего. — Реакция Энид была мгновенной и яркой. Она вся напряглась, как струна. Ее глаза, такие ясные и открытые, сузились, в них вспыхнул знакомый огонек - смесь ярости, обиды и дикого, неконтролируемого любопытства.       — Деловое свидание, — Передразнила она, ее голос стал выше и резче. — И он "смотрел". И ты терпела этот взгляд целую встречу? Милая, ты такая терпеливая. — Аддамс лишь улыбнулась свойственной ей кривой, знающей улыбкой. Ей нравилось, как играет на ее лице эта внутренняя борьба.       — А когда я уже создала "Raven Shadow Press", ко мне на собеседования приходило много... Амбициозных личностей. Многие пытались совместить приятное с полезным. Делали комплименты моим... Аналитическим способностям, — Она иронично хмыкнула. — И не только. — "Синклер" уже пылала. Ее дыхание стало частым и прерывистым. Руки на бедрах задвигались снова - уже не лаская, а почти сжимая. — Ладно, — Сдалась Аддамс, ее собственное дыхание тоже начало сбиваться от этих прикосновений. — Была одна... Девушка. На должность моего ассистента. Очень красивая. Уверенная в себе. Во время собеседования она не сводила с меня глаз. И не только глазами работала. — Она сделала паузу, давая Энид прочувствовать каждый слог. — В конце встречи она подошла к моему столу. Слишком близко. Слишком... Интимно. Сказала что-то вроде "Я уверена, мы найдем общий язык, мисс Аддамс". И... Расстегнула верхнюю пуговицу своей блузки. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. — Младшая замерла, слушая. Ее пальцы впились в кожу. — И я... — Уэнсдей почувствовала прилив странного стыда от этих воспоминаний. — Я... Позволила этому случиться. Мне было интересно. Скучно. Я по тебе скучала, попыталась отвлечься... — Она бросила быстрый взгляд на жену. — Но это не оправдание. Я наклонилась вперед, через стол... Посмотрела ей прямо в глаза... — Энид услышала это и... Взорвалась. Низкое, гортанное рычание вырвалось из груди. Она резко откатилась от брюнетки на песок, отдернув свои руки. Лежа на спине, она уставилась на темное небо, ее грудь тяжело вздымалась. — Она даже... Порвала мне губу своим поцелуем. Слишком резко. Слишком жадно. — Добавила брюнетка, подливая масла в огонь.       — Ой, как страшно! Порвала губу! Беда-то какая! — Передразнила ее Энид, голос звенел от сарказма и боли. Она отвернулась на песке. — Отстань! — Девушка лишь тихо хихикнула. Ей нравилось, до какой степени она может раскачать эмоции жены.       — Она даже села ко мне на колени. Прямо в кабинете. — Блондинка лежала неподвижно, слушая. Каждое слово было для нее ударом. — И знаешь, что самое забавное? — Уэнсдей повернулась на бок, чтобы лучше видеть ее профиль. — После всего этого я не взяла ее на работу. Отказала. Вежливо, но твердо. Ее квалификация оказалась недостаточной. — Наступила тишина. Шум прибоя казался вдруг оглушительным.       — Все? — Наконец спросила Энид, не поворачивая головы. Ее голос был плоским, безжизненным. — Закончила свою исповедь? — Она резко повернулась на бок, спиной к жене, подчеркнуто отдаляясь. Та смотрела на ее спину. Внезапная волна нежности смешалась с удовлетворением. Она медленно приблизилась к ней. Ее губы коснулись одного из позвонков на спине.       — Отстань. — Буркнула та, но уже без прежней силы.       — Тише. — Мягко прошептала черноглазая ей в спину. — Tranquilla, piccola mia... — Блондинка что-то недовольно пробормотала. Обладательница кофейных глаз обвила ее руками и мягко перевернула на спину. Энид сопротивлялась, ее лицо было сердитым и обиженным. Девушка притянула ее к себе, прижав щеку к своей шее. Она чувствовала, как напряжено тело жены. — Gattino... Sole... Non essere geloso, — Мурлыкнула Аддамс, эти слова были тихими, хриплыми. — Это все в прошлом. Давно. Она была никем. Ничем. Просто... Бледной тенью на фоне тебя. — Та лишь снова что-то буркнула, уткнувшись носом в ее ключицу, но тело начало понемногу расслабляться. Уэнсдей медленно отвела одну из рук, разжала ее пальцы и мягко, но уверенно положила себе на грудь, прижав ладонь к своему левому соску. — Вот, — Выдохнула девушка. — Чувствуешь? — Энид замерла. Она чувствовала под ладонью учащенное, сильное биение сердца. Затем ее пальцы начали двигаться. Она провела подушечкой большого пальца по самому чувствительному центру. Та вздрогнула. Ревность начала таять, заменяясь чем-то другим. Желанием подтвердить свои права. Она надавила сильнее. Ее пальцы обхватили небольшую грудь, сжимая ее с нежностью, смешанной с скрытой агрессией.       — Моя. — Прошептала Энид, наконец поднимая глаза. В них горел темный огонь. — Только моя. — Брюнетка ничего не сказала. Она лишь смотрела на нее своими бездонными черными глазами, и в них читалось полное, безоговорочное согласие. Энид опустила голову и прикоснулась губами к тому месту, где ладонь лежала на груди жены. Затем ее губы переместились к соску. Она обвела его кончиком языка, медленно, чувствуя, как все тело напрягается в ожидании. Потом ее губы сомкнулись вокруг него. Она взяла его в рот нежно, но глубоко. Язык скользнул по чувствительной верхушке, затем она принялась ласкать его, сначала медленно, потом все более уверенно. Уэнсдей застонала, ее руки впились в песок. Все рассказы о прошлом растворились в лунном свете. Не было никого. Только они. Энид, целующая ее грудь с таким знанием и страстью, как не целовал никто и никогда. И она сама, отдающаяся этому прикосновению, этому обладанию. Энид мстила за те прошлые взгляды, но не злобно, а утверждая свою победу, свою абсолютную власть над этим телом и этой душой, которая, как она теперь знала, всегда принадлежала только ей. Но младшая все еще дулась. Ее губы были поджаты в обиженную бантик, брови сведены, но в глубине синих глаз уже плескалась не ярость, а упрямое, детское нежелание сразу сдаваться. Она позволяла Уэнсдей держать себя, но ее тело оставалось чуть напряженным, словно броня, сквозь которую лишь местами пробивалась расслабляющая теплота. Аддамс, чувствуя это, медленно потянулась к ней, чтобы теперь поймать губы своими. Но Энид резко отпрянула, отворачивая лицо. Ее рука легонько оттолкнула плечо жены.       — Иди целуй ту девицу, что порвала тебе губу. — Выпалила она дрожащим голосом от натужной колкости. Та не стала спорить. Она лишь тяжело, с преувеличенной драматичностью вздохнула, и на обычно невозмутимом лице расплылась медленная, лукавая улыбка. Этот вздох и эта улыбка были такими искренними, такими уставшими и счастливыми одновременно, что на мгновение растопили лед в глазах Энид. И тогда блондинка увидела их. Те самые ямочки на щеках, которые появлялись так редко и были для нее дороже любого сокровища. Они прорезались в уголках ее губ, глубокие и очаровательные. Энид не удержалась. Ее обида на секунду отступила, уступив место непреодолимому желанию прикоснуться. Она потянулась вперед и кончиками указательных пальцев нежно ткнула в эти впадинки, одну за другой. Уэнсдей рассмеялась. Тихий, хриплый смех, который был похож на шелест сухих листьев. Она поймала пальцы жены и поднесла их к своим губам, коснувшись легкими, воздушными поцелуями, губами, которые только что отвергла Энид. Она целовала каждый кончик, ощущая легкую дрожь, пробегавшую по руке. Блондинка лишь недовольно хмыкнула, пытаясь сохранить суровую мину, но ее губы уже предательски дрогнули. Уэнсдей была умна. Она понимала, что лед тронулся. Не говоря ни слова, она подняла руку и ладонью, нежной и прохладной, погладила щеку жены. Ее пальцы скользнули по виску, задели прядку волос, зацепившуюся за ресницы, и мягко откинули ее за ухо. Этот жест был таким интимным, таким знакомым и полным безмолвной нежности, что младшая невольно прикрыла глаза, поддаваясь магии прикосновения. Аддамс приблизилась снова. На этот раз та не отпрянула. Она была увлечена, загипнотизирована приближающимися губами жены. Она сканировала их взглядом, отмечая знакомую линию, легкую припухлость от недавних поцелуев, ту самую губу, которую, по словам Уэнсдей, порвала та самая девушка. Мысль снова кольнула ревностью, но было уже поздно. В этот момент Уэнсдей сделала ловкий ход. Она взяла руку, все еще лежавшую на песке, и без всякого сопротивления снова опустила ее себе на грудь, положив ладонь прямо на маленькую, упругую плоть. Энид, действуя на автомате, по старой привычке, машинально сжала пальцы, ощутив под ладонью твердый, возбужденный сосок. Аддамс тихо хихикнула, и этот звук вернул девушку в реальность. Она очнулась, поняв, что снова попала в ловушку, снова поддалась.       — Иди к черту, Аддамс! — Выдохнула она, но рука не просто не убралась - она сжала полушария груди жены сильнее, почти по-хозяйски, утверждая свои права. Брюнетка почувствовала это и, заметив, что жена на секунду отвлеклась на внутреннюю борьбу, воспользовалась моментом. Она резко двинулась вперед и впилась в ее губы. Это был не нежный поцелуй, а стремительный, жадный, полный обещания и вызова. Та ответила ей сразу, без колебаний. Ее обида испарилась, сожженная этим пламенем. Ее рот открылся, впуская знакомый вкус, язык, который был настойчивым и требовательным. И тогда Уэнсдей прошептала прямо в ее губы, голос был низким, хриплым от страсти, и каждое слово обжигало изнутри.       — Più tranquillo, la mia gioia. La mia bestia gelosa. Prendimi e soddisfa la tua rabbia. Sono tutto tuo. I miei capezzoli stanno già bruciando aspettando le tue labbra. E la mia carne... — Она сделала крошечную паузу, чтобы слова достигли цели, — ...Уже вся мокрая от одной твоей реакции. — Энид затаила дыхание. Эти слова, эта редкая, шокирующая откровенность, на которую была способна Уэнсдей, действовали на нее сильнее любого прикосновения. Вся злость, все напряжение мгновенно ушло, сменившись всепоглощающей, почти болезненной нежностью и желанием.       — Боже, Уилла... — Простонала она в ответ, ее губы скользили по губам жены. — Ты так редко такое говоришь... Что я просто не могу держаться. — Она не стала медлить. Ее пальцы, лежавшие на груди, скользнули вниз, провели по животу, ощутив под тонкой кожей напряжение мышц, и опустились между ее ног. Там ждало то, что обещала девушка. Безумная, горячая влажность. Энид почувствовала, как вздрогнуло все тело жены под ее прикосновением. Уэнсдей не стала ждать. Она дернулась вперед, насаживаясь на пальцы, сама направляя их, и тут же начала двигаться на них, с первобытной, животной грацией. Ее бедра плавно покачивались, дыхание стало частым и прерывистым. Младшая закрыла глаза, полностью отдавшись ощущениям. Она чувствовала тугую, горячую плоть жены, ее внутреннюю дрожь, ее полную, безоговорочную отдачу. Каждое движение было мольбой и приказом одновременно. Пальцы скользили внутри с легкостью, но встречали сопротивление каждой мышцы, каждое нервное окончание тела кричало о ее возбуждении. Это было влажное, тесное, живое тепло, которое обволакивало пальцы, сжимало их, втягивало внутрь себя. Энид слышала тихие, влажные звуки, смешанные с собственным тяжелым дыханием и прерывистыми стонами. И тут Аддамс остановилась. Резко. Ее тело замерло, движение бедер прекратилось. Она поймала руку Энид и мягко, но твердо прижала ее, не позволяя двигаться дальше. Блондинка открыла глаза, недоумевая. И встретилась взглядом с женой. Та смотрела на нее. Ее черные, бездонные глаза были широко раскрыты, в них плясали отблески луны и буря эмоций. В них не было ни тени насмешки, ни игры. Была только оголенная, сырая страсть и безграничная глубина. Она держала взгляд, не позволяя ей отвести глаза, заставляя ее видеть все - и свою уязвимость, и свою силу, и ту всепоглощающую потребность, которую вызвали в ней слова и прикосновения жены. В этом взгляде было все. Была та самая девушка с собеседования, были все те взгляды, которые она когда-либо ловила на себе. Но они рассыпались в прах, исчезли, потому что сейчас в этих глазах была только Энид. Только ее отражение в зрачках, только ее пальцы, чувствующие внутренний жар, только ее дыхание, смешанное с дыханием. Это был момент абсолютной истины. Момент, когда все слова стали ненужны, когда ревность оказалась смешной и неуместной. Уэнсдей не просто отдавалась - она требовала, чтобы Энид видела это, видела, что именно она, и только она, способна довести эту холодную, контролирующую девушку до такого состояния животного, всепоглощающего желания. И Энид видела. Она читала в этом черном, горящем взгляде обещание и призыв. Призыв не просто к физической близости, а к слиянию, к тому, чтобы стереть последние границы, чтобы ее ревность и ее любовь стали одним целым, чтобы она взяла то, что принадлежало ей по праву, и утолила не только свою злость, но и ту жажду, которую она же и разожгла в своей жене. Аддамс произнесла это резко, почти отрывисто, и в воздухе повисла новая, колкая напряженность.       — А что насчет тебя? Ты же вела свой секс-дневник. Сколько там их было? Сорок четыре, кажется? Я жду. — Энид почувствовала, как жгучая краска заливает ее щеки и шею. Она отвела взгляд, уставившись на песок у своих ног.       — Но ты же читала его уже. — Пробормотала она, пытаясь уклониться. Но Уэнсдей была непреклонна. Ее лицо оставалось маской холодного любопытства.             — Рассказывай, Аддамс. — Тон был стальным, лишенным привычной хрипотцы, это был голос следователя. Энид замолчала, сглотнув комок в горле. Она посмотрела на жену с опаской, смешанной с виной.       — Но ты же не обидишься? — Тихо спросила она, в голосе прозвучала мольба. Аддамс лишь хмыкнула, и в этом звуке была ледяная струйка.       — Чему же? Я же, кажется, стала номером сорок пять? Юбилей. Ты довольна? Получила свое? — Она хихикнула, но это был сухой, безрадостный звук. И тогда Энид, движимая внезапным порывом, рванулась к ней и впилась в ее губы стремительным, почти отчаянным поцелуем. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй утверждения, отрицания, клятвы. Она оторвалась, держа лицо Уэнсдей в своих ладонях, и посмотрела ей прямо в черные, непроницаемые глаза.       —Ты не сорок пять! Ты моя единственная! Жена! Поняла меня? — Аддамс медленно кивнула, и ее губы на мгновение дрогнули, отвечая на жест. Энид, почувствовав молчаливое разрешение, осторожное и выжидательное, начала рассказывать. Она говорила о своих школьных победах, о том, как добивалась любую понравившуюся девушку, как владела ею и уходила, оставляя за собой шлейф вздохов и мольб о продолжении. Она говорила откровенно, почти цинично, пытаясь обесценить прошлое самим тоном рассказа. Уэнсдей слушала, изредка цокая языком от особо пикантных деталей, ее лицо было каменной маской учтивого, но отстраненного интереса. Наконец она произнесла.       — И как вы... Ну...? Расскажи. — Энид ткнула ее в бок, пытаясь разрядить обстановку, и продолжила.       — В основном трахала я. Себя я редко кому-то давала. Ибо мне нужна была просто галочка. Сам факт, что секс был. — Она сделала паузу, подбирая слова. — С одной девчонкой было не прям ужасно. Помню, что у нее было ну... Сочное тело, большая грудь и упругая задница. — В этот момент Уэнсдей цокнула громче, звук был похож на щелчок капкана. Энид улыбнулась, стараясь сохранить легкий тон, и продолжила. — Это была какая-то месть, кому-то там. Ну и эта девушка надела на себя наручники, встала раком и попросила взять ее. — Она увидела, как брови жены чуть сдвинулись, почти незаметно, но это было. Энид, ободренная этой крошечной реакцией, продолжила. — Ну, я и сделала это. Ей хватило пяти минут, было очень быстро. — Аддамс передразнила ее, едва слышно повторив.       — Очень быстро. — И резко перевернулась на спину, уставившись в ночное небо. Ее тело стало отстраненным, холодным. Младшая хихикнула, наблюдая за этой скрытой бурей. Лицо Аддамс не выражало никаких эмоций, но Энид знала. Она знала свою жену. Девушка продолжила, как зачарованная, не в силах остановиться, как будто проверяя прочность льда под ногами. — Одна девушка, которой я позволила себя трахнуть, сделала это, когда я была в одежде. Она трогала меня через белье... — Аддамс прервала ее, не глядя, плоским голосом, лишенным интонации, будто он был острым клинком.       — И что, ты кончила? — Энид вновь хихикнула, нервно.       — Да, но через час минимум. Движения были не такими, как мне нравится. — Брюнетка вновь отвернулась, промолчав. Ее молчание стало густым, тяжелым, как свинец. Голубоглазая, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но все еще надеясь проткнуть эту стену, бормотала дальше. — С одной девушкой, когда я была на чердаке, чуть не вызвали копов, она так кричала... — Та снова перебила, передразнивая ее с ледяной точностью.       — Она так кричалааа... — Это прозвучало как приговор. — Блондинка наконец осознала глубину пропасти, которую сама же и вырыла. Она подняла руку, коснулась плеча жены, проводя пальцами по ее щеке. Уэнсдей даже не дрогнула. Она была как мраморная статуя. Девушка медленно, почти робко, провела кончиками пальцев по ее соскам. Никакой реакции. Ни судорожного вздоха, ни вздрагивания. Абсолютное ничто. Энид нахмурилась, пододвинулась ближе, и прижалась к ее спине. — Уилла, милая, ну чего ты... Ты же сама попросила... — Темноволосая промолчала, не удостоив ее даже взглядом. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем она произнесла, все так же глядя на звезды.       — Все? — Голос был пустым, вымороженным. Энид прижалась к ее щеке носом, как котенок, пытаясь вызвать жалость, извиняясь без слов.       — Ну-у... — И тогда Уэнсдей повернула голову. Ее глаза встретились с глазами напротив, в них не было ни злости, ни обиды. Была только бездонная, леденящая душу пустота.       — Я пойду. Хочу спать. — Она сказала это четко, холодно и окончательно. В ту же секунду в блондинке все рухнуло. Она прижалась к ней всем телом, едва всхлипнув, обвивая ее руками, вжимаясь в бок с отчаянной силой.       — Уилла, пожалуйста, не уходи! Прости! Это было еще во времена школы. Calmati, il mio miracolo! Non essere geloso! — Ее голос срывался на жалобный, детский шепот. Аддамс лишь хмыкнула, и этот звук был полон презрительного сарказма.       — Я не ревную. — Но та не отпускала. Она прижималась к ней, обнимала все крепче, целовала ее плечо, шею, висок, шепча прямо в ухо:       — Уилла, я люблю тебя! Очень, очень люблю! Прости! — Тело девушки наконец дрогнуло. Не сразу, неохотно, но дрогнуло. Она повернулась к ней, ее спина наконец расслабилась, приняв объятия. Энид, чувствуя эту крошечную уступку, осыпала ее лицо градом мелких, стремительных поцелуев - в щеку, в губы, в кончик носа, в закрытые веки. Она целовала ее с исступленной нежностью, с мольбой и раскаянием. И едва заметно - лед тронулся. Уэнсдей не ответила сразу, но ее губы под поцелуями - смягчились. Уголки рта дрогнули, и на лице, наконец, появилось выражение - усталое, побежденное, но теплое. Она улыбнулась. Не широко, не ярко, а той самой редкой, тающей улыбкой, которая заставляла трепетать. Она плавилась под ее прикосновениями, сдаваясь. Блондинка хихикнула, чувствуя победу, чувствуя, как тяжелый камень сваливается с души. Она прикоснулась лбом ко лбу жены.       — Все еще хочешь уйти? — Аддамс недовольно хмыкнула, но ее руки поднялись и обвили талию, прижимая ближе, крепче, так что их тела слились воедино.       — Нет, — Выдохнула она, в голосе снова появилась знакомая хрипотца. — Что-то перехотелось. — Тогда блондинка, не медля ни секунды, перелегла через нее, устроившись сверху, так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Их грудь соприкоснулась, и в тот же миг твердые, возбужденные соски встретились. Одновременный, резкий, сдавленный стон вырвался из глоток обеих. Это был звук электрического разряда, мгновенной, мучительной связи. Их губы встретились в следующее же мгновение. Это был уже не поцелуй примирения, а поцелуй голода, ожидания и вспыхнувшей с новой силой страсти. После того, как их грудь соприкоснулась, Энид чуть отстранилась, но Уэнсдей крепко прижала ее к себе, прошептав на ухо хриплым шепотом.       — Скажи, что никто не трахал тебя лучше меня. — Та улыбнулась, отвечая без малейшей паузы.       — Уилла, когда я вспоминаю, как это делаешь ты, других я даже не помню. Я была твоей первой и до сих пор я не понимаю, как ты умудряешься быть настолько хороша. Настолько... Великолепна. — Ледяная стена, возведенная Уэнсдей, растаяла окончательно, оставив после себя лишь влажное, теплое поле для новой игры. Их губы, слившиеся в поцелуе, говорили на языке, понятном только им двоим - языке прощения, обещания и вновь разгорающейся страсти. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Аддамс не отвела взгляда от сияющих глаз жены. И тогда на ее устах, обычно таких строгих, расцвела улыбка - не та редкая, тающая, а другая, озорная, полная скрытого лукавства. В уголках ее губ заплясали те самые чертики, которые она так мастерски скрывала от всего мира, но никогда - от своей жены.       — Ну, Энид... — Начала она, растягивая слова с притворной небрежностью, ее бархатный голос обрел новую, игривую нотку. — Вдруг ты не первая была? А я уже кого-то брала до тебя? — Воздух на мгновение застыл. Энид замерла, ее глаза, только что сиявшие от счастья, сузились до щелочек. По лицу пробежала быстрая тень недоверия, ревности и дикого удивления. Она была абсолютно серьезна.       — Аддамс! — Голос прозвучал как хлыст. Она приподнялась на локте и с размаху шлепнула жену по плечу. Звук был звонким и сочным по голой коже. — Ты врала мне все это время? Я тебя сейчас убью. Кто она? — Но брюнетка уже не могла сдерживаться. Ее улыбка превратилась в тихий, сдавленный смешок, который тут же перерос в ее характерное хриплое хихиканье. Она откинула голову назад, обнажив длинную шею, по которой все еще бежали капли морской воды или пота.       — Пошутила, дурочка, пошутила! — Выдохнула она сквозь смех, ловя руку девушки, которая уже занеслась для второго удара. Энид на секунду опешила, а затем ее лицо исказила гримаса яростной нежности.       — Уэнсдей Аддамс, ты - тупица! — Воскликнула она, и на этот раз шлепок был чуть слабее, но полон отчаянного облегчения. Она повалилась на жену, зарылась лицом в ее шею, смеясь и рыча одновременно. — Я чуть не умерла от инфаркта! — Девушка, все еще хихикая, перекатилась на бок, оперевшись на локоть. Лунный свет заливал их тела - бледное, почти фарфоровое, с золотыми бликами на коже Энид и смуглое, с голубыми прожилками вен на запястьях Уэнсдей. Их грудь, еще возбужденная от недавних ласк, тяжело вздымалась, соски, твердые и потемневшие, почти касались друг друга в такт дыханию. Энид внезапно поднялась, ее движение было удивительно ловким и мощным после недавней изнурительной страсти. Она не просто встала - она легко, почти без усилий, подхватила Уэнсдей на руки, как ребенка, одной рукой под колени, другой под спину. Та инстинктивно обвила ее шею, черные глаза расширились от неожиданности, а на губах застыла удивленная улыбка.       — Ну все, хватит валяться, моя дурочка. — Пропела младшая, прижимая ее к своей груди. Она понесла девушку по песку к тропинке, ведущей к их вилле. — Уже холодно. Продолжим, думаю, в...       — ...В душе, — Тут же перебила ее Аддамс, ее губы изогнулись в хитрой, многообещающей улыбке. Она произнесла это с такой интонацией, что два простых слова прозвучали как самая развратная и заманчивая перспектива на свете. — Ммм? — Младшая взглянула на нее сверху вниз, и в ее синих глазах вспыхнули огоньки.       — О, да... — Прошептала она, ускоряя шаг. — Идея гениальна, как всегда. Дорога к вилле промелькнула как в тумане. Холодный песок под босыми ногами, тепло тела в ее объятиях, шепот ночного ветра в пальмовых листьях - все это слилось в единый, пульсирующий фон для их стремительного движения. Они вошли в прохладную, изящную виллу и Энид, не включая света, уверенной походкой прошла через гостиную, уставленную причудливыми диванами и чучелами экзотических существ, прямо в просторную ванную комнату. Она поставила Уэнсдей на кафельный пол, и та, скользнув вниз по ее телу, на мгновение задерживалась, прижимаясь всем фронтом. Их животы, грудь, бедра встретились в плотном, влажном соприкосновении. Энид одной рукой, не отпуская жены, повернула ручку душа. Раздалось шипение, и из насадки хлынули мощные струи теплой воды. Первые капли попали на спину брюнетки, и она вздрогнула, прижимаясь к жене ближе. Вода быстро смыла с их тел остатки песка, соли и пота, обнажая кожу, гладкую и блестящую под светом тусклой бра, которую Энид все-таки зажгла. Она создавала мягкие, играющие тени, которые скользили по изгибам их фигур, подчеркивая каждую мышцу, каждую впадинку. Блондинка откинула голову, подставив лицо под струи. Вода стекала по светлым волосам, превращая их в золотые струны, прилипшие к щекам и шее. Затем она взяла флакон с гелем для душа, вылила ароматную, терпкую жидкость себе на ладонь и начала намыливать тело жены. Это было не просто мытье. Это был ритуал. Ее руки скользили по плечам Аддамс, ощущая под пальцами упругие дельтовидные мышцы. Она медленно спускалась вниз, к лопаткам, массируя их круговыми движениями, разминая напряжение, оставшееся после лежания на песке. Пена, белая и пышная, покрывала ледяную кожу, создавая сногсшибательный контраст. Энид провела ладонями по ее талии, ощутив узкие, почти юношеские бедра, затем опустилась ниже, к ягодицам, и сжала их с нежностью, полной скрытой силы. Уэнсдей застонала, прислонившись лбом к мокрому плечу, ее тело расслаблялось под этим властным прикосновением. Затем блондинка развернула ее лицом к стене, обдав спину мощной струей воды, смывающей пену. Прозрачные ручьи стекали по позвоночнику, словно маленькие реки, огибающие холмы и впадины. Энид наблюдала за этим, завороженная, а потом прижалась губами к мокрой коже между лопаток, оставляя горячий, влажный поцелуй.       — Il mio turno. — Прошептала Аддамс, вырываясь из ее объятий. Темные океаны блестели как обсидиан в свете лампы. Она взяла гель и принялась за Энид. Ее прикосновения были иными - более медленными, исследующими, почти клиническими, но от этого не менее соблазнительными. Она намылила грудь жены, и ее пальцы задержались на полных, тяжелых округлостях. Большие пальцы провели по ареолам, затем по самым чувствительным центрам, которые тут же отозвались резкой, сладкой болью. Энид ахнула, запрокинув голову. Девушка не останавливалась. Она водила ладонями по животу, чувствуя под слоем пены напряжение пресса, затем опустилась ниже, между ног. Она не касалась самого чувствительного места, лишь водила вокруг, смывая пену струями воды, и от этого ожидание становилось невыносимым. Младшая не выдержала. Она развернулась, прижала жену к мокрой стене и захватила ее губы в жадный, соленый от воды поцелуй. Их языки встретились с новой силой, а руки исследовали мокрые тела. Струи душа лились на них сверху, как теплый ливень, усиливая ощущения, делая каждое прикосновение более острым, более чувственным. Энид опустилась на колени перед девушкой. Кафель был холодным и жестким под ее коленями, но она не замечала этого. Ее взгляд был прикован к тому месту, где изящные бедра сходились в таинственную темноту. Вода стекала по внутренней поверхности бедер, и блондинка проследила за одной каплей, пока та не достигла цели. Она прижалась лицом к этому теплому, влажному центру. Сначала просто кожей, ощущая под губой напряженный, чувствительный бугорок. Уэнсдей вздохнула, ее пальцы впились в мокрые волосы. Затем младшая провела языком по всей длине, медленно, от самого низа до верха, смакуя смесь воды, геля и ее собственного, неповторимого вкуса. Уэнсдей затрепетала, бедра непроизвольно двинулись навстречу. Девушка не торопилась. Она ласкала ее языком, губами, слегка посасывая, пока девушка не начала тихо стонать, эти скомканные звуки отдавались эхом в кафельном пространстве ванной, смешиваясь с шумом воды. Пальцы скользнули внутрь, встречая горячее, влажное сопротивление, которое тут же поглотило их. Она двигала ими в такт движениям своего языка, чувствуя, как тело жены сжимается вокруг нее в сладкой судороге. Уэнсдей, откинув голову, смотрела на нее сверху вниз, обсидиановые глаза были затянуты дымкой наслаждения. Вдруг она выпрямилась, ее руки опустились к плечам, и она мягко, но настойчиво потянула ее вверх.       — Хватит. — Прошептала она, голос был хриплым от страсти. — Теперь я. — Она развернула девушку и наклонила ее вперед, так, что та оперлась ладонями о мокрую стену. Струи душа били им в спины, вода стекала водопадом по ягодицам блондинки, разделяя их на две упругие, бледные полусферы. Уэнсдей присела за ней, и Энид почувствовала на своей коже сначала горячее дыхание, а затем - прикосновение языка. Это было нечто иное. Более медленное, более точное. Уэнсдей как будто изучала ее, вкушала каждую складку, каждую частичку. Ее язык скользил между ягодиц, вызывая у Энид содрогание, затем опускался ниже, к самому чувствительному месту. Она не просто ласкала клитор, она окружала его губами, втягивала в себя, а ее пальцы, скользкие от воды и геля, проникали внутрь с глубокой, неумолимой нежностью. Энид застонала, ее пальцы скользнули по кафелю, она пыталась удержаться, но ноги подкашивались. Аддамс встала, прижалась к ее спине всем телом, грудь уперлась в лопатки, а влажное лобковое возвышение - в поясницу. Она обвила руками талию, и ее пальцы нашли жесткие, налитые кровью соски. Она сжала их, вытягивая и скручивая, в то время как бедра начали мягко, ритмично двигаться, прижимаясь к ягодицам жены. Это была имитация полового акта, но от этого не менее интенсивная. Энид чувствовала каждое движение, каждое трение, и ее собственное тело отвечало волнами удовольствия. Вода продолжала литься на них, создавая иллюзию, что они занимаются любовью под самым настоящим тропическим ливнем. Они стояли так, слившись в едином ритме, их тяжелое дыхание и прерывистые стоны заглушались шумом воды. Наконец, волна наслаждения накрыла Энид с такой силой, что ее ноги подкосились, и она бы рухнула, если бы не крепкие руки Аддамс, удерживающие ее. Брюнетка выключила воду. Наступила внезапная тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием и звуком капающей с тел воды. Она взяла большое, пушистое полотенце и начала вытирать Энид с той же нежностью, с какой мыла ее. Каждую каплю, каждую складочку. Затем она завернула ее в полотенце, как ребенка, и подвела к большому зеркалу над раковиной. Оно было все запотевшим, но они видели свои размытые силуэты - две фигуры, слившиеся в одно целое. Уэнсдей прижалась щекой к щеке напротив, глядя на их отражение.       — Видишь? — Прошептала она. — Только мы. Всегда. — "Синклер" улыбнулась усталой, счастливой улыбкой и повернула голову, чтобы поймать ее губы в последнем, нежном поцелуе. Ревность, обиды, игры - все это осталось там, в пене, которую смыла вода. Остались только они, их тепло и обещание утра, которое они встретят вместе, в своей постели, сплетясь конечностями так же тесно, как и сейчас. Тишина в ванной комнате была густой и влажной, нарушаемая лишь редкими каплями воды, падающими с тела и смесителя. Уэнсдей, все еще завернутая в пушистое полотенце, вытерла последние капли с лица жены большим пальцем, движение было до смешного нежным для ее обычно резких рук. Энид ответила ей медленной, полной обожания улыбкой, а затем, с внезапной озорной вспышкой, звонко шлепнула девушку по еще мокрой заднице. Звук был сочным и громким в тишине ванны. Аддамс вздрогнула от неожиданности, ее брови поползли вверх, но прежде чем она успела что-то сказать, та уже потянула ее за руку в спальню. Воздух в вилле был прохладным после пара в ванной, и они, все еще голые, поспешили к шкафу, где висели два тонких шелковых халата - черный и кроваво-красный. Их руки потянулись к одежде почти синхронно, и слова сорвались с их губ одновременно, слившись в единое утверждение.       — Халат лишний. — Наступила секунда тишины, а затем Энид рассмеялась - звонко, беззаботно.       — Аддамсы мыслят одинаково! — Провозгласила она, скидывая только что наброшенный халат обратно на вешалку. Уэнсдей ответила своей тихой, хриплой усмешкой, и ее черный халат последовал туда же. Две обнаженные фигуры, еще влажные и розовые от горячей воды, скользнули под прохладные шелковые простыни их мягкой кровати. Мгновенно устроившись, Энид потянулась за телефоном на прикроватной тумбочке, а Уэнсдей, словно большая, грациозная кошка, устроилась у нее на груди. Голова нашла свое привычное место под подбородком, а ее длинные, прохладные пальцы начали медленно, почти гипнотически, водить по бедрам и талии жены, ощущая под ладонями мускулы, все еще напряженные от недавней страсти. Энид вздрогнула от прикосновения, легкая дрожь пробежала по ее коже - смесь прохлады простыней и тепла руки. Она разблокировала телефон, и свет экрана осветил ее сосредоточенное лицо. Пальцы быстро нашли чат с Йоко.

Лучик: — Боже, Йоко, Бе-Ил-Ан-Мер - прекрасный остров! Тут просто невероятно!

Написала она, смакуя воспоминания о вечернем море. Ответ пришел почти мгновенно, как будто Йоко только и ждала этого.

Йо: — Аддамс! Время четыре утра, иди спать!

Энид фыркнула, и ее смех тут же поддержала тихим хихиканьем Уэнсдей, которая чувствовала вибрацию ее груди.

Лучик: — Рядом со мной голая жена, я не смогу уснуть, даже если захочу...

Ответила девушка, сияя от гордости и шаловливого удовольствия. Уэнсдей в этот момент хмыкнула, а ее губы коснулись ключицы. Та повернула голову и шутливо спросила, подражая тону подозрительной жены.       — Уилла, читаешь мои смс? — Брюнетка лишь улыбнулась в ее кожу, ничего не отвечая, но ее пальцы чуть сильнее впились в бедро, что было ответом красноречивее любых слов. Загорелся новый ответ от Йоко.

Йо: — Ого, Уэнсдей Аддамс валяется голой? Жду фото. Мы с Дивиной посмотрим!

Энид снова рассмеялась, а Уэнсдей тут же, голосом, в котором смешались угроза и обреченность, проворчала.       — Не смей, Аддамс!       — Дурочка, конечно же не стану отправлять. Одно для себя, одно для них. — Успокоила ее девушка, уже наводя камеру на лицо жены. Уэнсдей, поймав ее взгляд, позволила себе редкую, почти неуловимую улыбку - ту самую, которую видели лишь считанные люди. Щелчок затвора прозвучал приглушенно. На экране осталось запечатленное прекрасное, отрешенное лицо с темными глазами, выглядывающее из-под края одеяла. Энид уже собиралась отправить это безобидное фото, но заметила, что пока возилась, от Йоко пришел новый ответ. Однако ее мысли уже унеслись в другом направлении. Она положила телефон на грудь, прямо перед лицом жены, и посмотрела на нее умоляющими, сияющими глазами.       — Уилла, ну пожалуйста. Одно фото. Для нас. Для меня. — Та решительно помотала головой, ее черные волосы разметались по подушке.       — Нет, Энид Аддамс! Никаких голых фото! — Но блондинка не сдавалась. Ее улыбка стала хитрой, соблазняющей.       — Ну, Уилла, за это я позволю что угодно. Пожалуйста. Я сохраню это только для себя. Никто не увидит. Только я. И ты. — Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты, и тишина между ними была наполнена целой бурей невысказанных обещаний и воспоминаний. И вот, медленно, почти церемониально, Уэнсдей убрала с себя одеяло. Шелковая ткань сползла с ее тела, как черная вода, обнажая кожу, бледную в лунном свете. Перед Энид открылась картина, от которой у нее перехватило дыхание. Уэнсдей Аддамс, полулежащая на боку, ее растрепанные черные волосы рассыпались по подушке, создавая резкой контраст с белизной простыней. Ее тело - длинное, угловатое, идеальное. Тонкая шея, хрупкие ключицы, небольшая, но упругая грудь с темными, налитыми сосками. Плоский, мускулистый живот, на котором играли тени. Сильные руки, одна из которых все еще лежала на бедре Энид. И все это - до самой линии лобка, скрывающего тайну, которую Энид так хорошо знала. Блондинка уставилась на жену, зачарованная, забыв о телефоне. Уэнсдей же устремила свой темный, нечитаемый взгляд прямо в объектив камеры, которую Энид инстинктивно подняла.       — Один кадр, Энид! — Повторила она, в голосе прозвучала стальная нотка. Голубоглазая хихикнула, нервно, взволнованно, и нажала на кнопку. Щелчок. Она тут же опустила телефон и показала снимок жене. Фото было искусством. Игра света и тени подчеркивала каждую линию, каждую косточку. Оно не было откровенно порнографичным, но было бесконечно эротичным. В нем была вся суть Уэнсдей Аддамс - сдержанная, гордая, дикая красота, принадлежащая только одной девушке на свете. Энид закусила губу, ее глаза потемнели от желания.       — Черт, Уилла, я бы не сдержалась от такого фото, если бы была сейчас одна. — Выдохнула она, ее голосовые связки заметно дрожали. И прежде чем Аддамс успела что-то сказать или снова укрыться одеялом, блондинка накинулась на нее. Это не было стремительным нападением; это было медленное, властное движение. Она перевесилась через Уэнсдей, прижав ее к матрасу всем весом, и захватила пухлые губы в глубокий, жаждущий поцелуй. Ее руки скользнули по обнаженным бокам жены, ощущая мурашки на коже. Та на мгновение застыла, а затем ответила ей с той же страстью. Ее руки обвились вокруг шеи, впиваясь в ее светлые волосы. Но когда Энид оторвалась, чтобы перевести дух, она посмотрела на нее с тем самым знакомым, язвительным блеском в глазах и передразнила ее, пародируя ее взволнованный шепот:       — О-о, У-Уилла, я бы не-е-е сдержалась! — Блондинка фыркнула от смеха прямо в ее лицо.       — Ах ты маленькая... — Не договорила она, потому что брюнетка уже перевернула их, оказавшись сверху. Теперь она доминировала, ее колени уперлись в матрас по бокам от бедер Энид, а руки прижали запястья жены к подушке. Она наклонилась, и ее губы снова нашли губы жены, но на этот раз поцелуй был другим - медленным, исследующим, полным обещания долгой, долгой ночи, в которой слова были уже не нужны. А телефон, лежащий на простыне, погас, оставив их в полной, принадлежащей только им темноте.

***

В спальне царила тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием двух совершенно изможденных тел. Энид лежала на спине, одна рука закинута за голову, другая все еще бессознательно лежала на бедре Уэнсдей. Та спала на боку, повернувшись к жене, ее лицо, обычно столь замкнутое и строгое, сейчас было размягчено и беззащитно во сне. Где-то за окном уже занимался рассвет, но тяжелые шторы надежно охраняли их приватный мирок. Когда Энид проснулась, первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в мягкие, золотистые тона. Она медленно потянулась, чувствуя приятную ломоту во всем теле - сладкое напоминание о ночи, растянувшейся до пяти утра. Повернувшись на бок, она увидела жену. Одеяло сползло до талии, обнажив верхнюю часть тела. Во сне она, видимо, сбросила его с груди, и теперь ее бледная кожа, почти фарфоровая на рассвете, дышала прохладой комнатного воздуха. Глаза тут же прилипли к этой картине. Грудь, невысокая, но идеальной округлой формы, с темными, налитыми от прохлады сосками, казалась такой аппетитной, что у девушки перехватило дыхание. Она сжала зубы, пытаясь сдержать мгновенно вспыхнувшее желание, ее пальцы впились в простыню. Она не могла оторвать взгляд. Аддамс спала безмятежно, ее губы были слегка приоткрыты, а дыхание было ровным и безмятежным. Энид, зачарованная, медленно, чтобы не разбудить, провела кончиками пальцев по щеке жены. Брюнетка дернулась во сне, сморщив нос, и с тихим вздохом перевернулась на спину. Это движение обнажило обе груди еще больше. Они лежали так соблазнительно, такие совершенные в своей бледной глади, что младшая почувствовала, как по телу разливается волна жара. Она тихо, почти бессознательно, прошептала себе под нос.       — Боже, Аддамс, какого черта? Как можно быть настолько прекрасной, даже во сне? — Не в силах сопротивляться, блондинка придвинулась ближе, склонившись над спящей женой. Ее взгляд скользил по линиям тела, пьянея от зрелища. Рука бессознательно потянулась и скользнула под одеяло. Пальцы ласково провели по талии, ощутили резкий изгиб бедра, а затем опустились ниже, в теплую ложбину между ног. Там было сухо и спокойно. Но Энид уже не могла остановиться. Она аккуратно раздвинула нежные половые губы и кончиком пальца коснулась маленького, спящего клитора. Легкое, едва ощутимое движение. И тогда тело Уэнсдей откликнулось. Из глубины, медленно, начала подниматься влага. Энид, растирая ее, чувствовала, как плоть набухает и становится скользкой под ее пальцами. Она нащупала влажный вход и, не раздумывая, медленно вошла одним пальцем внутрь. Было туго, горячо и невероятно сжато. Энид сама тихо простонала от наслаждения. А ее губы в это время прильнули к груди жены. Она взяла в рот один сосок, затем другой, лаская их языком, слегка посасывая, чувствуя, как они твердеют еще сильнее на ее губах. Палец внутри ускорил движение. Именно в этот момент Уэнсдей проснулась. Не резко, а постепенно, выныривая из сна в объятия реальности. Первым осознанием было волна удовольствия, исходящая из самого низа живота. Она томно, сонно простонала, и ее темные глаза медленно открылись, встретившись с горящим взглядом Энид. В них не было удивления, лишь глубокая, знающая усмешка.       — Аддамс... Голос был хриплым от сна. – Неужели ты не могла дождаться, пока я проснусь? — Девушка лишь хихикнула, ее палец все так же медленно двигался внутри.       — Видишь ли, Уилла, я проснулась и увидела это... — Она жестом обозначила грудь жены. — И просто не смогла удержаться. Ты слишком соблазнительна. Слишком. — Уэнсдей не ответила словами. Вместо этого она резко, с той самой аддамсовской грацией, раздвинула ноги еще шире, буквально насаживаясь на пальцы. Ее бедра приподнялись, ищущие большего давления. Затем она наклонилась к уху жены, ее шепот был горячим и влажным, как собственная плоть.       — Энид... Язык... Я... — Она не договорила, снова запрокидывая голову. Девушка поняла с полуслова. Она медленно вынула мокрые пальцы и, как угорь, скользнула под одеяло, накрывшись им с головой. Брюнетка почувствовала, как одеяло приподнялось, а затем на ее внутреннюю поверхность бедер легло теплое дыхание. Энид кончиком языка, легким, как крыло бабочки, дотронулась до набухшего клитора, заставляя вздрогнуть всем телом.       — Ох, Аддамс, ты вся промокла за минуту. — Прошептала она из-под одеяла, голос прозвучал приглушенно и соблазнительно. Тогда началась настоящая пытка. Пытка наслаждением. Энид не стала сразу набрасываться. Ее язык был орудием тончайшей работы. Она водила им вокруг клитора, не касаясь самой чувствительной точки, описывая медленные круги, восьмерки, зигзаги. Она щекотала его самым кончиком, заставляя извиваться на простынях, как раненую змею. Затем язык скользил ниже, медленно, сантиметр за сантиметром, проводя между половых губ, собирая влагу, лаская вход, но не проникая внутрь, и снова поднимался к клитору, чтобы повторить весь мучительный цикл. Она то слегка касалась его, то отступала, то покрывала всю область плоским, широким движением языка, заставляя сдерживать стоны, впиваясь пальцами в простыни. Это было медленно, методично и невыносимо сладко. Именно в этот момент, когда Уэнсдей была на грани, зазвонил телефон. Резкий, настойчивый звонок нарушил магию момента. Энид замерла на секунду, затем ее голос донесся из-под одеяла, влажный и сердитый.       — Поднимай трубку, Аддамс! Быстро! — Уэнсдей, с трудом переводя дыхание, протянула дрожащую руку к тумбочке. На экране светилось имя "Йоко Танака". Она нажала на ответ, прижав аппарат к уху.       — Уэнс? Доброе утро! Где Энид? Я ей писала, она не отвечает. Пусть ответит мне. Как сможет. — Раздался бодрый голос Йоко. — Брюнетка едва могла говорить. Она чувствовала, как горячее дыхание снова касается ее кожи, как язык вновь начинает свое медленное движение.       — Танака... Она... Перезвонит тебе позже! — Выдохнула она и, не дожидаясь ответа, нажала кнопку сброса. Трубка упала на пол. И тут же сдерживаемая волна прорвалась. Долгий, громкий, срывающийся стон вырвался из ее груди, эхом разносясь по тихой спальне. Энид даже остановилась на секунду, пораженная силой этой реакции. А Аддамс, потеряв последние остатки самообладания, рявкнула на нее сверху, голос стал хриплым от страсти.       — Аддамс! Трахни меня уже своим болтливым языком, merda! — Блондинка моментально выползла из-под одеяла, ее лицо было розовым от смеха и возбуждения, губы блестели. Она довольно рассмеялась.       — Ох уж этот самоконтроль, миссис Аддамс? Сломался? — Та лишь тяжело дышала, глядя на нее горящими глазами. Энид, все еще хихикая, добавила. — Милая, иди сядь на кухонную стойку. — Брюнетка злостно цокнула языком, но послушно, с грацией пантеры, соскользнула с кровати и босиком, абсолютно голая, направилась в сторону кухни. Ее бедра плавно покачивались при ходьбе, и завороженная Аддамс-младшая последовала за ней, не переставая подкалывать. — Ничего, ничего, скоро ты будешь вилять не от злости, а от удовольствия. На кухне Уэнсдей с тем же язвительным цоканьем грациозно взобралась на широкую кухонную стойку из темного дерева и без тени стеснения раздвинула ноги, предлагая взору жены всю свою розовую, влажную плоть. Энид подошла ближе, ее взгляд скользил по знакомой территории с обожанием и голодом. — Ох, директор "Raven Shadow Press" —Продолжила она свои колкости, наслаждаясь моментом. — Сидит с расставленными ножками на кухонной стойке и умоляет, чтобы ей отлизали. Это так... Сладко. Так не соответствует имиджу. — В ответ лишь злостно цокнули, впиваясь в небесные глаза. Аддамс намеренно раздвинула ноги еще шире, обнажая себя полностью. Картина была более чем красноречивой: ее нежная плоть была так гладко выбрита и настолько мокрой, что смазка блестела на свету и медленной каплей стекала на прохладную поверхность стойки. Энид облизнула губы, и ее терпение лопнуло. Она прильнула к жене ртом, ее язык заработал с яростной, животной страстью. Но не прошло и минуты, как Уэнсдей резко простонала.       — Подожди, Энид, пожалуйста! Я сейчас... — Энид оторвалась, ее лицо сияло торжествующей улыбкой.       — Уже? Так быстро? — Она не могла удержаться от подколки.       — Заткнись! — Выдохнула брюнетка, ее тело дрожало от напряжения, смазка продолжала стекать по коже. Блондинка снова подстегнула ее, проведя пальцем по внутренней стороне бедра.       — Продолжай. — Сдалась Аддамс, ее голос был почти мольбой. "Синклер" немедленно вернулась к своему занятию, но ровно через минуту история повторилась.       — Стой! — Снова вырвалось с пухлых, вишневых губ. На этот раз Энид мягко улыбнулась, глядя на ее покрасневшее лицо.       — Что такое, милая? — Уэнсдей отвернулась, ей было искренне неловко.       — Не хочу так быстро... Чтобы ты не подумала, что я какая-то... Быстрая. — Голубоглазая поднялась, обняла ее за шею и поцеловала в губы - долгим, нежным поцелуем.       — Я никогда не подумаю о тебе ничего плохого. — Прошептала она в губы. — Мне безумно нравится, что ты кончаешь для меня, как сучка, уже через минуту. Это лучший комплимент моим навыкам. — И с этими словами ее язык снова опустился вниз, но на этот раз она не стала медлить. Она начала набирать темп, быстрый и уверенный, точно зная, что нужно ее жене. Уэнсдей попыталась снова крикнуть "Стой!", но на этот раз Энид ее не послушала. Ее язык работал яростно, безжалостно, и Аддамс уже не могла ему противостоять. Мощный, сокрушительный оргазм накрыл ее с головой. Ее тело выгнулось, а из горла вырвался сдавленный крик, и теплая струя выплеснулась прямо в ожидающий рот Энид. Та не отпрянула, а, наоборот, прижалась губами еще плотнее, сглатывая все до последней капли, чувствуя, как плоть бьется в конвульсиях у нее на языке. Затем она легонько шлепнула ладонью по чувствительному клитору, и Уэнсдей вздрогнула от переизбытка ощущений. Когда дрожь немного утихла, Аддамс, все еще тяжело дыша, прохрипела:       — Энид! Ragazza stupida e sfacciata. — Но в голосе не было злости, лишь изнеможение и облегчение. Та вытерла губы и сияюще улыбнулась.       — Ты просто удивительная. И чертовски милая, когда кончаешь. — Она аккуратно помогла жене слезть со стойки и прижала ее к себе, ощущая, как учащенно бьется сердце в унисон с ее собственным. — Милая, иди в душ. Я сделаю тебе кофе. — Уэнсдей снова цокнула, но на этот раз звук был скорее уставшим, чем злым. Она медленно побрела в сторону ванной, и Энид не удержалась, чтобы не шлепнуть ее ладонью по упругой заднице на прощание. — Умничка, маленькая Аддамс. Беги скорее, я тебя жду. — Брюнетка остановилась на пороге ванной и обернулась. Ее волосы были растрепаны, лицо раскрасневшееся, но в темных глазах зажегся тот самый знакомый, острый, ядовитый огонек. Она облокотилась о косяк, приняв позу, полную вызывающей грации, ее голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, но каждое слово было отточенным кинжалом.       — Милая? Беги? — Она медленно провела языком по губам, как бы смакуя воспоминание. — Интересно, Аддамс, это тот самый язык, который только что заставил твою "маленькую Аддамс" кричать на весь дом? Тот самый язык, который ты суешь куда попало, когда у тебя заканчиваются умные мысли? Тот самый язык, который сейчас так бойко трещит, предлагая кофе, а пять минут назад умоляюще шептал о моей "аппетитной груди", потому что не мог дождаться, пока ее хозяйка проснется? — Она сделала паузу, давая яду впитаться. Энид застыла с глупой улыбкой, чувствуя, как краснеет. — Ты делаешь мне кофе? — Продолжила брюнетка, ее взгляд скользнул вниз, по телу Энид. — Прекрасно. Но, дорогая, судя по тому, как ты сейчас дрожишь и как блестят твои губы, тебе нужна эта чашка куда больше, чем мне. Мне же, если честно, нужно минут пятнадцать тишины, чтобы прийти в себя после атаки твоего "болтливого аппарата". Так что будь добра, свари кофе покрепче. Не только для меня. А я приму душ. И постарайся там... — Она многозначительно посмотрела на рот Энид. — Успокоиться. А то еще на кофеварку набросишься. — С этими словами она развернулась и скрылась в ванной, оставив за собой шлейф гордого достоинства и аромат секса. Дверь закрылась с тихим щелчком. Энид осталась стоять на кухне, сгорая от смеси стыда, возбуждения и дикого обожания к этой невыносимо-прекрасной девушке. Она обхватила себя за плечи и рассмеялась - громко, искренне, понимая, что проиграла эту дуэль с треском. Но это было самое сладкое поражение в ее жизни. Прошло около пятнадцати минут. Энид, уже успевшая сварить крепкий эспрессо и немного прийти в себя, услышала щелчок двери ванной. Она обернулась, и чашка в ее руке чуть не дрогнула. Из-за облака пара вышла Уэнсдей. И не просто вышла - она появилась, как видение. Ее черные, как смоль, волосы были влажными и тяжелыми, собранными в небрежный пучок, с которого на длинную шею и ключицы стекали отдельные капли. Она была не голая, но то, что на ней было, едва ли можно было назвать одеждой. Это был комплект кружевного черного белья, настолько тонкого и ажурного, что оно скорее подчеркивало, чем скрывало. Лифчик был без косточек, просто две чашечки из черного кружева, которые нежно держали ее небольшую, но идеально округлую грудь, оставляя бледную кожу просвечивать сквозь ажурные узоры. Трусики-бикини такой же модели делали ее длинные ноги бесконечно длиннее. Взгляд Энид тут же прилип к ней, как прикованный. Она проглотила комок в горле, чувствуя, как только что утихшее возбуждение снова накрывает ее с головой. Уэнсдей, казалось, совершенно не замечала этого гипнотического эффекта. С той же медленной, хищной грацией она подошла к стойке, где стояла ее чашка с дымящимся кофе. Ее движения были плавными, словно у большой кошки, каждый шаг отдавался эхом в тишине виллы. Она взяла чашку, ее тонкие пальцы обхватили фарфор, и она сделала небольшой глоток, ее темные глаза, скользнули по фигуре напротив, которая застыла у раковины. Уэнсдей прекрасно видела, как жена сдерживается: как сжаты ее кулаки, как губы подрагивают, как взгляд пьет каждую деталь ее тела. На губах появилась едва заметная, язвительная улыбка.       — Что-то кофе сегодня не такой крепкий, как твой язык двадцать минут назад, Аддамс. — Тихо произнесла она, тон был низким и бархатным, как сама ночь. Блондинка цокнула, но не в ответ на колкость, а от нетерпения. Она подошла ближе, так близко, что почувствовала запах своего шампуня от тела Уэнсдей, смешанный с ее собственным, уникальным ароматом. Она наклонилась к уху и прошептала так тихо, что это было похоже на шелест листвы.       — Сними свой дурацкий верх. Пока мы на этом острове, я хочу видеть твою грудь постоянно! — Аддамс лишь хмыкнула, снова сделав глоток горячего кофе. Она не выполнила приказ. Вместо этого девушка облокотилась о стойку, демонстративно повернувшись к Энид боком, давая ей полюбоваться профилем, линией спины, открытой застежкой лифчика. Вызов витал в воздухе гуще запаха кофе. Голубоглазая томно вздохнула, понимая, что силовой подход не сработает. Она отступила, развернулась и направилась в спальню. Через мгновение она вернулась, накинув на голое тело тонкий шелковый халат цвета сливок. Он был полупрозрачным и развевался при ходьбе, лишь намекая на формы, но не скрывая их полностью. Вернувшись на кухню, она подошла к Уэнсдей. Та недовольно цокнула, оценивающим взглядом скользнув по халату.       — Дешевый трюк, Аддамс. Пытаешься сыграть на контрасте?       — Нет. — Парировала Энид, ее голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Это ультиматум. Снимешь верх - сниму и я. — Та ничего не ответила. Она медленно допивала свой кофе, ее взгляд, тяжелый и пристальный, задерживался на груди жены. Через тонкий шелк халата отлично были видны две упругие, напряженные точки. Соски были твердыми, как камешки, и явно выделялись на ткани, выдавая все ее возбуждение. Уэнсдей пила кофе, а глаза пили эту картину, смакуя каждую деталь. Наконец, она поставила пустую чашку на стойку с тихим стуком. Она посмотрела прямо на жену, держа ее в напряжении еще несколько секунд, а затем, не говоря ни слова, развернулась и направилась к большим стеклянным дверям, ведущим из гостиной на террасу и дальше - к пляжу. Она шла к выходу из виллы, к морю, и по пути, не оборачиваясь, одной рукой расстегнула застежку на спине. Черный кружевной лифчик мягко соскользнул с ее тела и упал на полутеневой пол террасы. Она даже не остановилась, чтобы поднять его, просто отбросила легким движением руки в сторону. Энид, стоявшая как вкопанная, затаила дыхание. Грудь Уэнсдей, освобожденная, бледная и совершенная на утреннем солнце, тут же привлекла все ее внимание. Она была еще более прекрасной, чем Энид помнила - высоко посаженная, с темными сосками, которые сейчас казались почти шоколадными на фоне фарфоровой кожи. Уэнсдей уже выходила с виллы, направляясь к воде, ее спина была прямой, плечи расправлены, будто она шла не на пляж, а на трон. Блондинка не выдержала. Она, не помня себя, бросилась за ней, на ходу наспех затягивая пояс на своем халате. Она выбежала на террасу, а затем на горячий песок, останавливаясь у самой кромки прибоя. Она смотрела, как фигура ее жены, в одних черных кружевных трусиках, входит в воду. Море было спокойное, бирюзовое у берега и темно-синее на глубине. Уэнсдей зашла по колено, затем по пояс, и наконец, одним плавным, невероятно грациозным движением нырнула в набегающую волну. Она поплыла - не быстрыми спортивными рывками, а длинными, ленивыми движениями, как русалка, чувствующая себя абсолютной хозяйкой этой стихии. Вода обтекала ее тело, солнце играло на мокрой коже, и Энид не могла оторвать глаз. Она стояла на берегу, ветер трепал полы ее халата, а сердце бешено колотилось в груди. Прошло десять минут. Девушка все так же стояла, завороженная. И вот Уэнсдей развернулась и медленно поплыла к берегу. Она приближалась, и с каждым ее движением голубоглазая затаивала дыхание все сильнее. Аддамс выходила из воды. Это было зрелище, от которого перехватывало дух. Вода потоками стекала с ее тела, обнажая каждую линию, каждую мышцу. Она была в одних черных трусиках, которые от воды стали почти второй кожей. Ее тело, идеальное в своей худощавой, мускулистой гармонии, казалось высеченным из мрамора и ожившим. Вода струилась с ее острых ключиц, с упругой, высоко поднятой груди, на которых соски, возбужденные прохладой моря, стали твердыми, темными камешками. Она шла по песку, и каждое движение бедер было воплощением природной, дикой грации. Ее скулы, всегда острые, сейчас, под мокрыми прядями волос, казались еще рельефнее. Все ее тело блестело на солнце, покрытое миллионами капель, словно усыпанное алмазной пылью. Она была подобна богине, вышедшей из морской пены - только вместо нимба ее окружала аура холодной, аддамсовской уверенности в себе. Она подошла к жене почти вплотную, оставив на песке мокрые следы. На ее губах играла все та же ядовитая усмешка. Капли воды задерживались на ресницах, и она медленно провела рукой по лицу, сметая их.       — Ну что, Аддамс? Насмотрелась? — Тон был хриплым от соленой воды и скрытого торжества. — Или твой халат все еще крепко держится на тебе, несмотря на столь красноречивый вид? — Она не стала ждать ответа. Сделав небольшую паузу, чтобы ее слова достигли цели, девушка обошла остолбеневшую жену и той же уверенной походкой направилась обратно к вилле, оставляя за собой влажный след и аромат моря, смешанный с ее собственным, пьянящим запахом. Она шла, зная, что взгляд жены прикован к ее спине, к ее мокрым волосам, стекающим по позвоночнику, к ее упругим ягодицам, обтянутым мокрым черным кружевом. Энид осталась стоять на берегу, дрожа от желания и обожания. Она проиграла эту игру снова, и снова это было самое сладкое поражение в ее жизни. Она повернулась и, не в силах больше ждать, побежала вслед за своей невыносимой, прекрасной женой, уже представляя, как стягивает с нее этот проклятый мокрый кусочек черной ткани, который был последней преградой между ней и раем.

***

Уэнсдей медленно поднялась с дивана, ее движение было плавным и полным невысказанной грации. Она не спешила, словно давая Энид возможность насмотреться. И та немедленно этой возможностью воспользовалась. Ее взгляд, будто на магните, прилип к фигуре жены, а точнее к той ее части, что была облачена в те самые широкие черные брюки. Ткань была мягкой, почти матовой, и свисала с узких бедер свободными, идеально драпирующимися складками. Они не облегали, а лишь мягко обозначали форму, подчеркивая линию бедер и, что было главным объектом внимания Энид, округлый, идеально очерченный зад. Брюки облегали его слабо, но достаточно, чтобы читалась каждая линия, каждое движение мышц под тканью. Походка была тихой, медленной, изящной. Она шла, отставляя ноги чуть в сторону, как манекенщица на подиуме, и каждый шаг был отдельным, выверенным жестом. Свет из окна падал на ткань, создавая мягкие тени и блики, играя на складках. Энид замерла, забывая дышать, полностью поглощенная этим зрелищем. Она уже чувствовала на своих ладонях тепло ее тела сквозь мягкую ткань, представляла, как эти брюки мягко соскользнут на пол... И тут, уже заходя в спальню, Уэнсдей, не оборачиваясь, бросила через плечо, ее голос прозвучал сухим, ровным, но с отчетливой ноткой торжества:       — Не прожги глазами мой зад, Энид Аддамс. — Блондинка вздрогнула, будто ее окатили холодной водой. Она мгновенно отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается горячая краска. Сердце бешено колотилось от того, что ее поймали на месте преступления.       — Ничего такого и не было! — Парировала она, слишком быстро и слишком громко, выдавая свое смущение с головой. В ответ из спальни донеслось лишь короткое, тихое цоканье языком. Звук был полным снисходительного удовольствия. Энид фыркнула и, чтобы скрыть замешательство, уткнулась в телефон, бесцельно листая ленту в социальных сетях. Но изображения на экране были лишь размытыми пятнами; ее мысли были там, за дверью, где жена переодевалась. Когда та вернулась, Энид сделала вид, что не заметила. Аддамс сменила брюки на домашние штаны такого же свободного кроя, но сшитые из тонкого, струящегося черного шелка. Они были еще более воздушными, еще более соблазнительными в своей небрежности. Они мягко шуршали при каждом ее шаге, обволакивая длинные ноги. Сверху она набросила просторную черную футболку из мягкого хлопка, которая скрывала очертания ее тела, но от этого таинственность лишь возросла. Она плюхнулась на диван рядом с Энид, отчего пружины мягко вздохнули, а ее шелковые штаны зашелестели. Энид почувствовала легкое движение воздуха и уловила знакомый запах - чистого тела, остатков ее дорогого шампуня и чего-то неуловимого, холодного и сладкого, как ночной цветок. Это был запах Уэнсдей. Запах дома. Так начался их день - длинный, ленивый и напряженный до дрожи. Это была изящная, молчаливая игра под кодовым названием "мы обе друг друга хотим, но обе не подаем вида". Они провели его в спокойных, почти ритуальных занятиях. Читали - вернее, Энид пыталась читать, а Уэнсдей действительно погрузилась в какую-то мрачную монографию, устроившись в кресле с ногами. Они вышли на террасу, чтобы подышать соленым воздухом, и стояли рядом, молча глядя на море, их плечи почти соприкасались. Энид готовила кофе на огромной современной кухне, а Уэнсдей сидела на столешнице, болтая ногами в шелковых штанах, и наблюдала за ней своим пронзительным взглядом. Каждое движение жены было выверенным, медленным. Когда она протягивала руку за чашкой, ее тонкое запястье с синевой вен будто светилось. Энид следила за этим запястьем, за тем, как оно изгибается, и чувствовала, как внизу живота закипает медленный, густой огонь. Они говорили о пустяках - о книге, о погоде, о планах на завтра. Но в паузах между словами висело невысказанное желание. Оно было в том, как Уэнсдей случайно задевала пальцами руку девушки, передавая ей сахар. В том, как Энид, проходя мимо, на секунду останавливала взгляд на затылке жены, на нежной коже у линии роста волос. Это был танец двух хищников, кружащих друг вокруг друга, но не решающихся напасть. К вечеру, когда солнце начало окрашивать горизонт в цвета спелого персика и лаванды, они открыли вино. Не много, лишь одну бутылку на двоих, и выпили по бокалу, стоя на террасе. Алкоголь был не целью, а лишь частью ритуала, мягким размягчителем границ. Энид чувствовала, как по ее телу разливается приятная теплота, обостряя ощущения. Она видела, как капля красного вина сверкнула на нижней губе Уэнсдей, прежде чем та слизнула ее кончиком языка. И этот простой жест заставил сердце учащенно забиться. Позже, когда ночь окончательно вступила в свои права, они переместились в спальню. Огромная плазма на стене была единственным источником света, мерцая кадрами какого-то старого черно-белого арт-хаусного фильма. Сюжет был мрачным и медленным, но они смотрели его не ради него. Они полулежали на мягкой кровати, застеленной черным шелком. Энид устроилась на плече у жены, зарывшись лицом в пространство между ее ключицей и шеей. Это было ее убежище, ее наркотик. Она лежала, изнемогая от желания, и вдыхала запах жены. Он становился все более концентрированным, интимным. Чувствовался легкий аромат вина, смешанный с естественным, прохладным запахом ее кожи, чистого белья и шелковых штанов. Энид дышала глубже, почти по-звериному, пытаясь впитать этот аромат в себя, запечатлеть его в памяти навсегда. Ее рука лежала на груди, она чувствовала под ладонью ровное, спокойное дыхание и мерный, чуть учащенный стук сердца. А Аддамс лежала, откинувшись на груду подушек, одна рука была закинута за голову. Эта поза казалась небрежной, но была полна скрытой силы. Другая ее рука лежала на простыне, рядом с телом девушки. Это было единственное признание, крошечная уступка тому напряжению, что витало в воздухе. Ее лицо было обращено к экрану, свет от которого отражался в черных глазах, делая их еще более бездонными. Она смотрела фильм, но Энид была уверена, что не видела его. Ее внимание было сосредоточено на ощущениях - на тепле тела жены у своего бока, на ее дыхании у своей шеи, на том почти болезненном желании, что исходило от блондинки волнами. Голубоглазая прижалась ближе, ее губы почти касались кожи на шее. Она чувствовала, как та слегка вздрогнула, и торжествующая улыбка тронула ее губы. Она знала, что Уэнсдей чувствует то же самое. Что ее холодная кровь тоже нагревается, что ее знаменитый самоконтроль тает с каждой секундой. Но та не подавала вида. Она продолжала смотреть на экран, ее профиль был строгим и невозмутимым. Только учащенный пульс под губами Энид и едва заметное напряжение в мышцах руки выдавали ее. Так они лежали, погруженные в свой молчаливый поединок, в эту сладкую, изнурительную пытку ожидания. Фильм подходил к концу, титры поплыли по экрану, освещая комнату призрачным светом. Но ни одна из них не двигалась. Битва воли продолжалась. И проигрыш в ней был бы самой желанной победой. Тишина после финала арт-хауса была густой, звенящей, наполненной невысказанным ожиданием. Казалось, самая незначительная вибрация воздуха могла взорвать эту хрупкую грань между терпением и срывом. Энид первой нарушила заговор молчания. Она резко, почти с вызовом, потянулась к пульту, ее движение было резким контрастом на фоне плавной, застывшей грации.       — Теперь я выбираю фильм! — Провозгласила она, голос прозвучал чуть хрипло от напряжения. Она лихорадочно пролистала меню, пока не нашла то, что искала - яркую, кричащую обложку какой-то глупой американской романтической комедии. Картинка пестрела улыбающимися лицами и пастельными тонами. Это был абсолютный антипод тому, что они только что смотрели. Акт немой агрессии, вызов в лоб. Энид снова устроилась на своем месте - в ложбинке между плечом и ключицей, вжавшись в нее всем телом так, словно пыталась запечатлеть свою форму на ее коже. Одеяло, тяжелое и прохладное, было натянуто им на ноги и животы, оставляя грудь и плечи открытыми. Уэнсдей оставалась неподвижной, как изваяние, в своих струящихся черных шелковых штанах и просторной хлопковой футболке. Ее лицо, освещенное мерцанием экрана, было маской полного спокойствия. А Энид под одеялом была обнажена. Почти. Эта мысль сводила ее с ума, раскаляя кровь до точки кипения. Свободная бежевая футболка до колен была ее единственной защитой, и она чувствовала каждое движение ткани по своей коже, каждое дуновение воздуха из кондиционера. Она изнемогала от желания, от потребности прикоснуться, ощутить, овладеть. Но ее гордость, ее азарт в этой игре были сильнее. Она лишь изредка, почти судорожно, кусала свою полную губу до боли, заставляя себя сосредоточиться на идиотских шутках с экрана. Ее пальцы впивались в шелк наволочки, сдерживая дрожь. Уэнсдей же была цитаделью. Она не двигалась, но ее сознание работало с холодной, машинальной точностью, собирая разрозненные ощущения в единую, идеальную картину. Она чувствовала тепло Энид на своем плече - живое, почти обжигающее. Она вдыхала ее запах - теперь с нотками возбуждения, сладковатый и острый, как спелый плод. Она видела гладкость ее кожи на сгибе шеи, и на этом фоне отчетливо проступали бледно-лиловые следы ее вчерашних поцелуев. Отметины собственности. От этого зрелища по спине пробегал мелкий холодок удовлетворения. Но ее тело оставалось абсолютно статичным. Где-то в середине фильма, когда на экране герои целовались под дождем, Энид не выдержала. Под предлогом поиска удобной позы она ерзнула, и ее рука скользнула под одеяло. Пальцы, горячие и чуть влажные от напряжения, легли на бедро Уэнсдей, чуть выше колена. Через тонкий шелк она почувствовала прохладу ее кожи и упругость мышц. Аддамс сдержала мгновенное движение, едва заметный толчок, который рванулся из глубины. Вместо этого она медленно, с преувеличенной нежностью, повернула голову и коснулась губами виска Энид. Поцелуй был легким, почти воздушным, но в нем была вся ее сущность - холодная нежность, сдержанная сила. Энид ответила томным, глубоким вздохом, в котором было столько обещания, что воздух в комнате снова сгустился. Но ее рука на бедре жены замерла. Она лежала неподвижно, как будто это было самое естественное положение в мире. Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Энид чувствовала, как ее ладонь буквально прилипает к шелку, нагревая участок ткани до температуры тела. Мускулы ее руки затекали от неподвижности, но она не смела пошевелиться, боясь разрушить заклятие. Прошло, наверное, минут пятнадцать. Фильм приближался к развязке. И тогда Энид, сдавшись физиологическому дискомфорту, наконец сдвинула руку. Она не убрала ее, нет. Она лишь подняла ее на пару сантиметров выше, чтобы сменить положение. Влажная от пота ладонь на мгновение обнажилась, и блондинка почувствовала прилив прохлады, а затем снова легла на шелк. И вот тут Уэнсдей нарушила молчание. Ее голос прозвучал тихо, ровно, без единой нотки насмешки, но от этого каждое слово било с утроенной силой. Она не повернула голову, продолжая смотреть на экран, где герой признавался в любви.       — Не беспокойся. — Сказала она, каждый слог был отточен, как лезвие. — Я понимаю. Долго удерживать одну и ту же позицию действительно утомительно. Особенно когда твои пальцы так отчаянно хотят не просто лежать, а двигаться. — Она сделала небольшую паузу, давая словам впитаться. — На ткани осталось влажное пятно. Очень четкое. И очень горячее. Как будто ты пыталась прижечь шелк к моей коже. — Уэнсдей наконец медленно повернула голову, и ее черные глаза встретились с широко раскрытыми, полными ужаса и восторга глазами жены. В уголке ее рта дрогнула едва заметная тень улыбки. — Интересный метод маркировки территории. Более примитивный, чем зубы, но не лишенный определенного животного шарма. — Энид хмыкнула в ответ, но это был не ее обычный звонкий, беззаботный смешок. Звук вышел приглушенным, приплюснутым от того, что ее лицо было прижато к плечу Уэнсдей, и в нем слышалась смесь смущения, вызова и едва сдерживаемого возбуждения. Она не стала отводить руку, ее пальцы лишь чуть сильнее впились в шелк, словно пытаясь ухватиться за реальность.       — Смотри фильм, Аддамс, не отвлекайся. — Прошептала она, ее голос дрожал, выдавая всю ту бурю, что бушевала внутри. Она сама попыталась уставиться на экран, где героиня в пастельном платье смеялась над какой-то шуткой, но изображение расплывалось перед глазами в цветное пятно. Все ее существо было сосредоточено на двух точках: на тепле кожи под щекой и на прохладе шелка под ладонью. Прошло еще несколько минут мучительного, сладкого напряжения. Энид ерзала, пытаясь найти удобное положение, ее тело, разгоряченное от близости и от осознания собственной наготы под одеялом, требовало действия. И тогда, под предлогом смены позы, она убрала руку с бедра жены, чтобы положить ее более удобно. Но траектория движения оказалась иной. Ее рука, будто сама собой, легла не на бедро, а чуть выше, в ту самую ложбинку между ног. Ладонь легла плашмя, чуть в стороне от самого чувствительного места, но так, что мизинец и безымянный палец едва касались внутренней поверхности ее бедер, почти у самого начала той тайной теплоты. Энид слегка покашляла, пытаясь придать этому движению вид полной случайности. Она даже приподняла голову, сделав вид, что смотрит на экран, но ее периферийное зрение было приковано к профилю Уэнсдей. Та не дрогнула. Ни единым мускулом. Казалось, она даже не заметила этого смелого, хоть и замаскированного вторжения. Она продолжала лежать в своей царственной позе, один локоть закинут за голову, грудь поднималась и опускалась в ровном, слишком ровном ритме. Но Энид, прижатая к ней щекой, чувствовала под своей кожей едва уловимое изменение - легкое учащение пульса в той точке, где ее висок соприкасался с шеей. Это было крошечное, почти призрачное подтверждение того, что цитадель не так неприступна, как кажется. Они продолжали молча смотреть фильм. Вернее, они делали вид, что смотрят. На экране начался кульминационный момент - герой догонял героиню в аэропорту, музыка нарастала, зритель должен был затаить дыхание. Но дыхание Энид и так было сдавлено тисками желания. Ее рука все так же лежала в опасной близости от раскаленного центра вселенной, и соблазн был слишком велик. Она медленно, с черепашьей осторожностью, сместила ладонь. Всего на сантиметр. Теперь ее пальцы лежали прямо на стыке бедер, на том самом месте, где тонкий шелк штанов и кружево белья скрывали от глаз то, что Энид знала лучше, чем линии собственной ладони. Она почувствовала под тканью не просто тепло - она почувствовала жар. Исходящий изнутри, влажный, живой жар. Уэнсдей едва слышно хмыкнула. Это был не звук возражения или насмешки. Скорее, это было невольное, вырвавшееся наружу признание. Глубокое, хриплое, почти животное урчание где-то в горле. И это хмыканье было для блондинки одновременно и разрешением, и приказом. Она замерла, боясь спугнуть момент. Но Уэнсдей не оттолкнула ее. Более того, ее ноги, до этого лежавшие параллельно, чуть раздвинулись и расслабились. Это был красноречивее любых слов, жест капитуляции, молчаливое приглашение. Шелковые штаны мягко шуршали при этом едва заметном движении. И тогда Энид, больше не в силах сдерживаться, начала движение. Это не было грубым или требовательным прикосновением. Ее два пальца - указательный и безымянный - легли плашмя на ту самую горячую точку и начали медленно, почти плавно, проводить сверху вниз через все слои ткани - шелка и кружева. Движение было легким, едва ощутимым, скорее ласкающим саму ткань, чем тело под ней. Вверх - легкое давление, вниз - скольжение. Она повторяла этот путь снова и снова, как будто вырисовывая невидимую линию, разделяющую тело жены пополам. Она чувствовала под пальцами упругость лобковой кости, мягкость половых губ, скрытых под всеми этими слоями, и всепроникающий, сконцентрированный жар, который, казалось, прожигал шелк насквозь. Уэнсдей закатила глаза. Это было мгновенное, почти рефлекторное движение. Ее веки медленно, томно приподнялись, обнажая белки глаз, а зрачки ушли под самые верхние веки, оставив лишь узкую полоску черного ореола. На ее обычно невозмутимом лице на секунду промелькнула гримаса блаженства - губы приоткрылись, брови чуть взлетели вверх. Это была та самая, редкая утрата контроля, которую Энид обожала и выискивала с упорством кладоискателя. Она длилась всего мгновение. Веки тут же опустились, и лицо Аддамс снова стало маской. Но Энид уже увидела. Уловила. Запомнила.       — Вижу, вижу. — Тут же прошептала она, ее губы изогнулись в торжествующую, озорную улыбку прямо у самого уха. Ее дыхание стало горячим и влажным на коже жены. — Кто это тут закатывает глазки от парочки пальчиков? А? Миссис "я-абсолютно-спокойна-и-меня-ничто-не-может-вывести-из-равновесия"? Директор "Вороньей Тени", которой всего-то нужно, чтобы ее немного погладили через штаны? — Она не прекращала движений пальцев, наоборот, они стали чуть увереннее, чуть настойчивее. Она уже не просто водила вверх-вниз, а начала слегка вдавливать кончики пальцев в ту самую точку, где, как она знала, скрывался чувствительный бугорок. Шелк под пальцами стал влажным - от ее собственного пота или от исходящего от Уэнсдей жара, она не знала. Может, и от того, и от другого. — Сидишь вся такая невозмутимая. — Продолжала девушка, ее шепот был полон злорадства и дерзости. — Смотришь комедию, а под одеялом у тебя вся плоть горит, и мои пальцы это прекрасно чувствуют. Говорила же, смотри фильм, расслабься. Видишь, как полезно иногда послушаться жену? — Аддамс не ответила. Но ее рука, та самая, что лежала на простыне, медленно сдвинулась с места. Она не стала убирать руку жены, нет. Она подняла свою и положила ее поверх ладони девушки. Не чтобы остановить, а скорее чтобы прижать, усилить давление. Ее длинные, прохладные пальцы легли поверх горячих пальцев, пригвоздив их к тому месту, где бился пульс ее желания. Это было молчаливое, но абсолютное признание. Капитуляция. Призыв. Энид ахнула от этого жеста, и ее пальцы под ладонью ожили с новой силой. Теперь она гладила не просто ткань. Она гладила саму Уэнсдей - ее плоть, ее желание, ее сдавленное стонами напряжение. Она чувствовала, как под шелком что-то набухает, твердеет, отвечает на каждое прикосновение. Фильм на экране закончился. Поплыли титры, заиграла веселая заставка. Но в комнате царила другая реальность - реальность тяжелого дыхания, влажного шелеста ткани и немого диалога двух тел, нашедших, наконец, свой язык. Игра была окончена. Началось нечто большее. Яркие заставки стримингового сервиса весело прыгали на экране, освещая комнату нелепыми цветными бликами, которые никак не соответствовали напряжению, витавшему в воздухе. Энид почувствовала, как под ее ладонью, все еще прижатой рукой Уэнсдей, мышцы бедра дрогнули. Непроизвольное, крошечное сокращение, вызванное резкой сменой кадра и музыки. Но для блондинки это был сигнал, как выстрел стартового пистолета.       — Ой-ой, — Прошептала она, ее губы коснулись мочки уха жены, горячим влажным шепотом. — Кто-то вздрогнул? Неужели испугалась веселой музычки? Или это просто рефлекс, потому что там, внизу, уже все так напряглось, что даже мышцы ног подскакивают? Аддамс не ответила. Она лишь чуть глубже ушла головой в подушки, ее профиль на фоне мерцающего экрана был по-прежнему невозмутим. Но ее пальцы, лежавшие поверх руки, слегка сжались. Не сильно, почти вежливо, но этого было достаточно. — Ага, вот и первая ласточка. — Тут же подхватила Энид, торжествующе хихикая. Ее собственные пальцы под этой прохладной ладонью ожили. Она не стала менять тактику, не стала давить сильнее. Она продолжила те же плавные, медленные пассы вверх-вниз через шелк, но теперь ее движения стали еще более осознанными, еще более насмешливо-нежными. — Директор Аддамс, чьи нервы, как поговаривают, стальные, аж вздрагивает от прикосновения жены. Мне нравится. Очень человечно. Продолжай в том же духе. — Она почувствовала, как под тканью что-то заметно изменилось. Там, где раньше был просто ровный жар, теперь появилась отчетливая, твердая выпуклость. Клитор, набухший от возбуждения и легкого трения, теперь явственно выдавался под слоями ткани. Энид умышленно провела пальцами чуть в стороне, обходя это чувствительное место, и услышала, как дыхание Уэнсдей на секунду сперлось. Почти неслышный, сдавленный звук, который она тут же подавила. — Ох, прости, милая, промахнулась! — С фальшивым сожалением воскликнула Энид, ее губы растянулись в ухмылке прямо на коже жены. — Там, кажется, появился какой-то... Бугорок. Мешает? Хочешь, я его обойду? Или, может быть... — Она намеренно сделала паузу, смакуя момент. — Наоборот, на него стоит обратить особое внимание? — В ответ Уэнсдей лишь чуть качнула головой, словно отгоняя назойливую муху. Но это движение было слишком резким, слишком нервозным для ее обычной сдержанности. Ее бедра под одеялом совершили едва заметное движение навстречу пальцам, прежде чем она силой воли заставила себя замереть. — Ну вот, видишь? Тело умнее тебя, Уилла. — Тут же заметила Энид, ее голос звенел от злорадства и обожания. — Оно само знает, чего хочет. А ты тут лежишь, изображая ледяную статую. Скажи спасибо, что я такая внимательная и все за тебя замечаю. — Она наклонилась и оставила легкий, быстрый поцелуй на том месте, где шея переходила в плечо. Потом еще один, чуть ниже. И еще. Ее губы были горячими и влажными, и каждый поцелуй оставлял на коже невидимое пылающее пятно. Она целовала ее плечо, ключицу, основание горла, сопровождая каждое прикосновение язвительным комментарием. — Вот здесь пульс такой частый-частый, — Шептала она, прижимаясь губами к яремной впадине. — Прямо барабанит. А лицо каменное. Нестыковочка, миссис Аддамс. — Еще поцелуй. — А здесь кожа такая горячая... Прямо огонь. И это пока я только глажу тебя через штаны. Интересно, что будет, если я все-таки решу залезть под них? — Брюнетка сглотнула. Звук был сухим и громким в тишине комнаты. Ее горло двигалось с явным усилием. Блондинка не могла не заметить это. — Слюнки уже потекли от одной мысли? Или горло пересохло? Может, воды принести? А то неудобно получается: я тут стараюсь, а ты вот-вот кашлять начнешь. — Брюнетка наконец издала звук. Не слово, а низкое, гортанное ворчание, полное раздражения и мольбы одновременно. Это был тот самый звук, которого ждала Энид - первобытный, лишенный всякого контроля. — О-о, заворчала! — Почти завизжала она от восторга, ее пальцы наконец-то сместились и легли прямо на ту самую твердую, влажную точку. Не давя, а просто положив, всей площадью ладони. Уэнсдей вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее ноги непроизвольно выпрямились, а затем снова согнулись в коленях. — Так-так-так... Вот он, эпицентр. Горячий такой, пульсирующий. Настоящий вулкан, готовый вот-вот извергнется. И все это - от нескольких моих пальчиков. Стыдно должно быть, Уэнсдей Аддамс. Так легко тебя вывести из равновесия. — Она начала водить ладонью по тому месту, медленно, совершая маленькие круговые движения. Шелк стал мокрым насквозь, и теперь ее пальцы скользили почти без трения, ощущая под тканью четкий, твердый контур. Уэнсдей закинула голову еще дальше, ее рот приоткрылся, и из груди вырвался долгий-долгий выдох, больше похожий на стон. — Да-да-да, вот так, — Зашептала младшая, прижимаясь щекой к ее плечу и наблюдая за лицом. — Вот это я люблю. Слышать тебя. Видеть, как ты таешь. Ты думаешь, я не замечаю, как у тебя подрагивают губы? Как веки нервно вздрагивают? Ты вся - один большой, живой, плачущий от желания нерв. И это - сделала я. Я. — Ее рука под ладонью жены замерла. Она перестала двигаться, просто лежала, ощущая, как под ней все бурлит и пульсирует. Ожидание стало еще более мучительным, чем само прикосновение. Уэнсдей непроизвольно, едва заметно, подвинула бедрами, пытаясь возобновить стимуляцию. Но Энид была непреклонна. — А? Что такое? Хочешь еще? — Спросила она с притворным непониманием. — А где волшебное слово? Где "Энид, пожалуйста"? Где "дорогая, не останавливайся"? Я что, телепат, чтобы угадывать твои желания? — Она знала, что добивается почти невозможного. Услышать мольбу от Уэнсдей Аддамс было равносильно чуду. Но она была готова ждать. Она снова принялась осыпать ее плечо мелкими, быстрыми поцелуями, кусая кожу самыми кончиками зубов, оставляя невидимые следы. — Ну же, Уилла, — Продолжала она подбадривать, ее голос стал сладким, почти певучим. — Скажи. Скажи, что ты хочешь, чтобы мои пальцы не просто лежали, а двигались. Чтобы они терли тебя через эту дурацкую шелковую преграду. Или, может быть... — Она снова сделала паузу, достигающую драматизма. — Ты хочешь, чтобы они наконец-то залезли под нее? Чтобы почувствовали тебя по-настоящему? Горячую, мокрую, совсем уже не терпящую? — Уэнсдей сжала зубы. Буквально. Энид услышала скрип эмали. По лицу жены пробежала судорога, смесь стыда, наслаждения и ярости от собственной слабости. Ее пальцы, лежавшие на руке Энид, впились в нее с такой силой, что стало больно. Но это была хорошая боль.       — Сильнее. — Наконец выдохнула она. Одно-единственное слово, пробившееся сквозь стиснутые зубы. Оно было хриплым, сдавленным, но для Энид оно прозвучало громче симфонии.       — Что-что? Не расслышала, милая! — Весело воскликнула она, поднося ухо к ее губам. — Повтори, пожалуйста! Громче!       — Сильнее, черт тебя дери, Аддамс! — Вырвалось у девушки, ее голос сорвался на низкую, животную октаву. Это уже была не просьба, а приказ, вымученный из самой глубины разгоряченного тела. Энид рассмеялась - звонко, победоносно. Ее сердце запрыгало от восторга.       — Ну вот, совсем другое дело! — Она тут же возобновила движения, но теперь ее пальцы стали активнее, увереннее. Она не просто водила ладонью, а начала слегка надавливать на тот самый бугорок, чувствуя, как он отзывается резкой, сладкой болью. — Видишь, как просто? А ты молчала, как партизан на допросе. — Она продолжала свои язвительные комментарии, не умолкая ни на секунду. Каждое вздрагивание жены, каждый прерывистый вздох, каждый непроизвольный толчок бедер тут же получал словесное отражение. — Ой, кто это тут так дернулся? Попала в самую точку? — Она ускорила круговые движения. — Дышишь так громко... Услышат же соседи! Хотя у нас их нет, но все равно - некультурно. — Губы такие красные... Сама их кусаешь от наслаждения? Давай, кусай. Мне нравится на это смотреть. — Она сама была на грани. Видеть, как эта всегда контролирующая себя девушка теряет над собой власть под ее простыми ласками, было каждый раз мощнейшим афродизиаком. Но Энид держалась. Она не собиралась давать ей кончить. Не сейчас. Не так быстро. Это было наказание за всю ее холодность, за все те моменты, когда она сохраняла ледяное спокойствие. И самое сладкое наказание в мире. Ее пальцы снова замерли. На этот раз совсем. Она просто держала ладонь на том влажном, горячем месте, чувствуя, как под ней все сжимается в тщетном ожидании.       — Все, — Объявила девушка с деланной грустью. — Устала рука. На сегодня, пожалуй, хватит. — Реакция была мгновенной. Уэнсдей рывком приподнялась на локте и обернулась к ней. Ее лицо, наконец, утратило всякую маску. Щеки пылали румянцем, глаза были черными безднами желания, губы запеклись и дрожали. В них не было ни капли привычной иронии - только голая, беззащитная нужда.       — Энид... — Прохрипела она, и в этом одном слове была вся вселенная мольбы. Блондинка смотрела на нее, завороженная. Она достигла цели. Она свела с ума неприступную Уэнсдей Аддамс. Снова. Она медленно, с наслаждением растягивая момент, убрала свою руку из-под руки жены и поднесла ее к собственному лицу.       — Смотри. — Прошептала она, проводя кончиками пальцев по своим губам. Они были влажными от пота и ее возбуждения. — Пахнет тобой. И знаешь что? — Она встретилась с ней взглядом, наглые, синие глаза вспыхнули темным, почти аддамсовским огнем. — Мне это нравится. Но это только начало. Скажи, что ты моя. Скажи, что никто не доводил тебя до такого состояния. — Уэнсдей смотрела на нее, дыша через рот. Казалось, она вот-вот взорвется. Она была на краю, и они обе это знали.       — Ты... — Выдохнула брюнетка, и это было не просто слово, а целое признание. — Ты одна... Кто может... Так... — Энид улыбнулась. Широко, счастливо, по-волчьи. Этого было достаточно. Она не стала больше ждать, резко наклоняясь и захватывая ее губы в поцелуй, который был не столько проявлением нежности, сколько актом обладания.  Поцелуй Уэнсдей был оружием, которое Энид никак не ожидала. Он не был жадным или требовательным. Он был медленным, глубоким, невероятно нежным. Ее губы, обычно такие твердые и сжатые, теперь размягчились и двигались с хирургической точностью, выискивая каждую чувствительную точку на губах жены. Это была не атака, а разоружение. Энид почувствовала, как ее собственное колено подкашивается, а в горле рождается непроизвольный, томный стон, который она не успела подавить. Он прозвучал глухо, прямо в рот Уэнсдей, и был моментально поглощен ею. Аддамс чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы их губы едва соприкасались. В темных глазах блеснула знакомая искорка торжества.       — Ой-ой, — Прошептала она, интонация была низкой и бархатной, как дым. — Кажется, кого-то тоже зацепило. Всего один поцелуй, и ты уже поехала? Слабовато, Аддамс. — Блондинка в ответ фыркнула, но внутри все перевернулось. Она отстранилась полностью, разрывая этот опасный гипнотический контакт. Ее рука, вся липкая от смазки Уэнсдей, даже через слои ткани, легла обратно на тот самый эпицентр жара. Она почувствовала, как бедра жены непроизвольно дернулись навстречу.       — Слабовато? — Парировала Энид, ее пальцы возобновили свои медленные круги, но теперь она изменила направление - против часовой стрелки. — Это я просто вежливо ответила. А вот это... — Она на секунду замерла, а затем легонько, почти нежно, шлепнула ладонью по самой выпуклой, влажной точке. Шелк глухо шлепнулся о плоть, и Уэнсдей вздрогнула, издав короткий, обрывочный звук. — ...Это я просто проверяю, не пригрезилось ли мне. Нет, не пригрезилось. Все на месте. Горячо и очень, очень мокро. — Ее указательный палец нашел бугорок клитора и остановился на нем. Она не надавила, а лишь начал водить по нему самым кончиком ногтя, едва касаясь, создавая легкое, щекочущее раздражение прямо через пропитанную ткань. Это было невыносимо. Уэнсдей заерзала на кровати, ее бедра заходили ходуном, она пыталась бежать от этого мучительного щекотания и в то же время жаждала его. Она была похожа на юлу, попавшую в мощное электромагнитное поле - вибрирующую, неконтролируемую.       — Ну-ну, полегче, миссис Аддамс, — Засмеялась младшая, наблюдая за ее метаниями. — Ты как на раскаленной сковородке. Такое впечатление, что тебя никто сто лет не трогал. А между прочим, вчера вечером было очень даже неплохо. Или ты уже забыла? Память от возбуждения отшибло? — Именно тогда Уэнсдей сдалась. Не полностью, но это был первый, решающий прорыв ее обороны. Она не выдержала этого сочетания - мучительной стимуляции и язвительного унижения. Она с силой уткнулась лицом в грудь Энид, в ее простую бежевую футболку, зарылась носом в ткань, и блондинка почувствовала, как по материи расплывается горячее пятно от ее дыхания.       — Сними штаны. — Прошептала Уэнсдей. Голос был глухим, приглушенным тканью, но в нем слышалась та самая, долгожданная нота капитуляции. Это была не просьба, а мольба, вырванная из самой глубины унижения. Энид хихикнула, и этот звук прозвучал особенно жестоко в контрасте с отчаянным шепотом жены.       — Штаны? А что с ними не так? Мне кажется, они отлично справляются со своей работой. Прекрасный барьер между моей рукой и твоей... Ну, ты поняла. Создает напряжение. А напряжение, как известно, только усиливает разрядку. — Но ее руки уже двигались. Они мягко, почти ласково обхватили резинку шелковых штанов на бедрах Уэнсдей. Энид почувствовала, как все тело под ней замерло в предвкушении. Она задержалась на секунду, смакуя этот момент - момент, когда Уэнсдей Аддамс, добровольно отключившая все системы защиты, ждала милости. И Энид эту милость даровать не спешила. Она наклонилась к самому уху жены, ее губы коснулись раковины, и она тихо, но властно приказала.       — Нет. Сними сама. — Воздух вышел из легких старшей со свистом. Она замерла, и блондинка почувствовала, как по ее спине пробежала мелкая дрожь - смесь ярости и стыда. Прошла вечность. Пять секунд. Десять. Потом, с почти неощутимым движением, Уэнсдей повиновалась. Ее руки, дрожащие от напряжения, скользнули вниз, ухватились за резинку и одним резким, неловким движением стянули штаны до колен, а затем девушка сбросила их на пол. Звук падающего шелка прозвучал оглушительно громко в тишине. Она осталась лежать в одних кружевных трусиках. Черных, как и все ее белье. Они были тонкими, почти невесомыми, и теперь, лишенные верхнего слоя, обтягивали ее бедра с такой откровенностью, что Энид на мгновение забыла о своей роли мучительницы. Она затаила дыхание, глядя на эту картину: мощные бедра, напряженный низ живота и темная, влажная тень, проступающая сквозь ажурную паутину кружева. Она хотела игры. Полной капитуляции. И тогда к блондинке вернулась вся ее хищная, доминантная суть. Она медленно провела ладонью по бедру жены, но не приближалась к заветному месту.       — Знаешь что, милая? — Сказала она с преувеличенной заботливостью. — Мне кажется, тебе нужно поспать. Ты сегодня какая-то... Несобранная. Совсем не терпеливая. Нервы шалят. Это нездорово. — Реакция была мгновенной. Из груди Уэнсдей вырвался низкий, злобный, почти звериный рык. Она резко повернулась на бок, отворачиваясь от Энид, поджав колени.       — Иди к черту, Аддамс. — Пробубнила она в подушку, но ее голос дрожал, а спина выгибалась от тяжелого, прерывистого дыхания, которое выдавало ее с головой. Та улыбнулась. Она была все еще полностью одета в свою футболку, даже без лифчика, и чувствовала, как ее собственная влага стекает по бедрам. Но это было неважно. Сейчас все было неважно, кроме этой дрожащей спины перед ней. Она придвинулась ближе, прижалась грудью к ее лопаткам, и начала водить пальцами по напряженному позвоночнику. Легко, едва касаясь, создавая мурашки. Она наклонилась к уху и замурлыкала что-то нежное и бессмысленное, как будто убаюкивая непослушного ребенка.       — Все хорошо, Уилла, все хорошо... Спи, моя буря... Успокойся... — Ее руки скользили по спине, по бокам, лаская и успокаивая. А потом, мягко, но неумолимо, она перевернула ее на спину. Уэнсдей не сопротивлялась. Она позволила это сделать, ее лицо было повернуто в сторону, щеки пылали, веки сомкнуты в тщетной попытке скрыться. Энид опустила руки с ее плеч на бедра, и снова столкнулась с жаром и влагой. Теперь - через один-единственный, тонкий слой кружева. Ткань трусиков прилипла к коже, очерчивая каждую складку, и была насквозь мокрой. Но блондинка не заходила дальше. Ее пальцы легли на лобковую кость, чуть выше того места, где все пульсировало от нетерпения. Она жаждала не прикосновения, а слов. Полной, безоговорочной капитуляции.       — Мммм, — Прошептала она, снова включая свой язвительный, насмешливый тон. — А здесь, я смотрю, снова потоп. И это после того, как я тебя чуть ли не уложила спать. Не стыдно? Такая взрослая девушка, а мокрая, как котенок, которого только что вытащили из лужи. — Ее пальцы принялись выписывать узоры вокруг самой чувствительной зоны, обходя ее по широкому кругу. Она водила ими по внутренней стороне бедер, так близко, что Уэнсдей вздрагивала каждый раз, ожидая, что вот сейчас, сейчас дотронется. Но младшая была непреклонна. — Интересно, — Размышляла она вслух, глядя на то, как под кружевом дергается тот самый комок. — Что там происходит? Представляю: все такое набухшее, красное, каждая клеточка кричит. А я тут просто пальчиком вожу рядом. Жестоко с моей стороны, да? Довести до такого состояния и... Игнорировать. — Она наклонилась и кончиком языка провела по мочке уха Уэнсдей, потом по шее, оставляя влажный, горячий след. — Ты хочешь, чтобы дотронулась? По-настоящему? Без этого дурацкого кружева? — Она не ждала ответа. Она знала, что жена не сможет ответить. — Но ведь ты же не просишь. А я не телепат. Мне нужны слова, Уилла. Красивые, унизительные слова. — Ее рука наконец опустилась ниже, и большой палец лег прямо на ту влажную точку, которая соответствовала клитору. Она не стала тереть, а просто надавила. Не сильно, но достаточно, чтобы брюнетка выгнулась дугой, издав сдавленный, хриплый звук. — Ага, вот и он. Здравствуй, малыш. — Язвительно приветствовала Энид. — Извини, что заставила ждать. Твоя хозяйка очень несговорчивая. — Она начала водить большим пальцем вперед-назад, создавая трение через мокрую ткань. Это было в тысячу раз чувствительнее, чем через шелк штанов. Уэнсдей забилась под ней, ее руки впились в простыни, а из горла вырывались короткие, хриплые всхлипы. — Тише-тише. — Шептала девушка, ее губы были у самого уха жены. — Так громко. А если кто-то услышит? Услышит, как неприступная Уэнсдей Аддамс рычит и стонет от того, что ее жена просто водит пальцем по трусикам? Скандал. А, точно, мы же одни. — Она ускорила движения. Пальцы другой руки впились в бедро, прижимая ее к кровати, не давая слишком сильно двигаться. Она наблюдала за ее лицом - искаженным гримасой наслаждения, губами, которые она кусала до крови, чтобы не кричать. — Ну что, готова признать? — Настаивала младшая, чувствуя, как под ее пальцем все сжимается, готовое к взрыву. — Готова сказать, что ты вся моя? Что ты умрешь, если я сейчас остановлюсь? — Аддамс зажмурилась еще сильнее, слезы унижения и переизбытка чувств выступили на ее ресницах. Она мотала головой, отчаянно пытаясь сохранить последние крохи достоинства. Но тело предавало ее с потрохами. — Нет? — С притворной грустью протянула Энид. — Ну что ж... — Она убрала руку. Полностью. Отодвинулась и села на кровати, глядя на то, как трясется ее жена, оставленная на самом краю, вся мокрая, покрасневшая и абсолютно беспомощная. Она не говорила ни слова. Она просто смотрела. И это молчание было самым страшным наказанием. Уэнсдей лежала, тяжело дыша, ее грудь вздымалась, а руки судорожно сжимали простыни. Она была раздета догола эмоционально и почти физически. И тогда, через несколько секунд невыносимой тишины, она открыла глаза. В них не было ни злости, ни гордости. Только чистая, бездонная нужда. Ее губы дрогнули. Она смотрела на Энид, на ее самодовольное, прекрасное лицо, и прошептала то, что никогда раньше не говорила никому:       — Я твоя. Только твоя. Пожалуйста-а... — Это была полная капитуляция. И для Энид это прозвучало слаще любой симфонии. Она улыбнулась - широко, счастливо, обнажая белые зубы.       — Ну вот и договорились, моя умничка. — Она медленно вернула руку, но не под кружево, как того, отчаянно желало тело жены, а поверх него. Ее ладонь легла на вздымающийся низ живота, а большой палец снова нашел тот самый, вибрирующий от напряжения бугорок. Она прижала его и начала водить вперед-назад, снова через мокрую ткань. Движение было медленным, размеренным, неумолимым. Это была не дорога к оргазму, а прогулка по его краю, с которого то и дело срывался в пропасть кто-то из них, но пока еще не Уэнсдей. Блондинка наклонилась так близко, что ее губы коснулись мочки уха, ставшей поразительно горячей. Ее шепот был низким, влажным и обжигающе-откровенным.       — Я хочу, чтобы ты кончила. Прямо сейчас. От этих движений. От того, что я просто вожу пальцем по твоим мокрым трусикам. Хочу, чтобы они пропитались насквозь твоим оргазмом. Стали тяжелыми и липкими. А потом... — Она сделала паузу, смакуя, как под ее рукой все тело затряслось от новой дрожи, — ...Потом я сниму их с тебя. Сдерну, как ненужную помеху. И трахну тебя по-настоящему. Войду в тебя так глубоко, что ты почувствуешь меня в горле. Но сначала - кончи. Для меня. Через ткань. — Аддамс издала звук, средний между стоном и рыданием. Ее веки, прежде плотно сомкнутые, дрогнули, и она откинула одеяло, сбросив его на пол одним резким движением ноги. Жара, исходившая от их двух тел, и без того наполняла комнату удушливым, сладким паром. Теперь Энид смогла разглядеть все. И этот вид свел ее с ума. Черные кружевные трусики были произведением искусства и инструментом пытки одновременно. Они так плотно облегали плоть, что казались второй кожей, но кожей ажурной, соблазнительно приоткрывающей тайны. Ткань в самом центре была не просто мокрой; она была темной, почти черной от влаги, и натянута так туго, что обрисовывала каждую складку, каждую выпуклость. Энид ясно видела форму половых губ, припухших и готовых, и отчетливый выступ клитора, который пульсировал под тканью в такт движениям ее пальца. От этого зрелища у девушки перехватило дыхание, и из ее груди вырвался низкий, хриплый стон.       — Боже... — Прошептала она, больше для себя, глядя на этот шедевр, который теперь принадлежал только ей. — Я так безумно желала этого. Чтобы ты стала моей женой. Чтобы этот... Этот шедевр видела только я. Чтобы к нему прикасалась только я. — Ее рука ускорила движение. Большой палец теперь не просто водил, а растирал, давил, щипал тот самый нерв через кружево. Уэнсдей ерзала под ней, как угорь на раскаленной сковороде. Она запрокинула голову, обнажив длинную, бледную шею, на которой вздувались синие жилки. Ее рот был приоткрыт, из него вырывалось прерывистое, хриплое дыхание. Энид увидела, как рука жены, та самая, что сжимала простыню, теперь впилась в нее с такой силой, что пальцы побелели. Это зрелище полной потери контроля было пьянящим. И все это время Энид сама была на грани. Ее собственная плоть была огненным шаром желания. Влага пропитала ее футболку в районе лобка, и тонкая ткань холодела на горячей коже, что было еще более мучительно. Она вся горела, и единственной преградой между ней и миром была эта дурацкая футболка. Идея родилась мгновенно, как вспышка молнии. Изощренная, унизительная и невероятно возбуждающая. Не прекращая своих методичных, доводящих до исступления движений правой рукой над клитором Уэнсдей, младшая левой рукой мягко, но неумолимо взяла запястье жены - ту самую руку, что сжимала простыню. Аддамс, погруженная в свой вихрь ощущений, не сразу поняла, что происходит. Она безучастно позволила делать абсолютно все. Энид направила эту руку к себе. К подолу своей футболки. Она заглянула в глаза жене - та смотрела на нее с затемненным от страсти взглядом, но в нем уже проскальзывало понимание и... Предвкушение. Энид провела ладонью жены под ткань, по своему животу, а затем без колебаний прижала ее к самому эпицентру своего возбуждения. Туда, где не было ни трусиков, ни какой-либо другой защиты. Только горячая, влажная, гладкая плоть, залитая соком. Рука брюнетки моментально погрузилась в эту влагу. Пальцы, холодные от напряжения, коснулись обжигающе горячей кожи. Энид не выдержала. Из ее горла вырвался высокий, сдавленный скулеж, когда пальцы жены инстинктивно, с силой, впились в ее плоть, проводя по всей длине, от входа к клитору. Это было грубо, резко и абсолютно гениально. И тут баланс власти снова качнулся. Уэнсдей, почувствовав влагу жены, ее мгновенную, дикую реакцию на прикосновение, словно очнулась. Тумана в ее глазах поубавилось, и в них вспыхнул знакомый огонек - огонек охотницы, который лишь притворялся уснувшим. Ее губы тронула едва заметная, но безошибочно узнаваемая ухмылка. Пальцы, которые секунду назад были безучастны, теперь ожили. Указательный палец нашел гиперчувствительный, набухший клитор Энид и коснулся его, а средний - уперся в мокрый вход, надавив, но не входя внутрь.       — Ну что, Аддамс. — Тихо, с хрипотцой проговорила Уэнсдей, и ее голос снова обрел ту язвительную нотку, что сводила с ума. — А у тебя-то здесь какой потоп? Кажется, кто-то тоже не мог дождаться. — Ее пальцы начали двигаться. Не так, как у Энид - медленно и методично. Нет. Движения Уэнсдей были резкими, отрывистыми, исследующими. Она терла клитор подушечкой пальца быстрыми, короткими движениями, заставляя все тело содрогаться. А другим пальцем она надавливала на вход, имитируя проникновение, но не давая его, заставляя Энид бешено толкаться бедрами навстречу, желая большего. Блондинка застонала, ее голова запрокинулась. Она пыталась сохранить контроль, продолжать свои пыточные ласки, но ее рука на клиторе жены замедлилась, стала менее уверенной. Ее собственное тело предательски реагировало на каждое прикосновение девушки. Она была полностью в ее власти, так же, как секунду назад та была в ее.       — Тихо, тихо, Il mio raggio di luce, — Шептала Аддамс, ее губы были в сантиметре от губ напротив. Хриплое дыхание пахло мятой и чем-то темным, запретным. — Ты хотела, чтобы я кончила? А сама? Готова взорваться от одного прикосновения моих пальцев? Такая громкая. Неприступная Энид Аддамс скулит, как щенок? Che orrore. — Она усилила нажим. Ее палец скользнул ниже, собрал обильную влагу и вернулся к клитору, теперь уже смазывая его с удвоенной силой. Энид взвыла, ее ноги затряслись. Она была на грани, и Уэнсдей это знала. И в этот момент девушка сделала то, что свело бы с ума любого. Она медленно, с наслаждением, поднесла свои пальцы, испачканные в соке, к собственному рту и облизала их, не отрывая темного, торжествующего взгляда от широких, полных ужаса и восторга глаз жены. — Вкусно. — Констатировала девушка с убийственной простотой. — Но я предпочитаю... Из источника. — И прежде чем Энид успела что-то понять, брюнетка резко перевернула ее на спину, оказываясь сверху. Игра внезапно перешла в новую, еще более опасную фазу, где роли жертвы и палача окончательно стерлись.       — Черт! — Это слово сорвалось с губ блондинки не криком, а каким-то сдавленным, хриплым выдохом, когда жена, перевернув ее, всей своей тяжестью уселась сверху, пригвоздив к матрасу. Руки бессознательно, в порыве полнейшей капитуляции перед ощущениями, взметнулись за голову, схватившись за изголовье кровати. Ее тело извивалось под женой, не в попытке освободиться, а как бы ища еще большего контакта, трения, давления. Футболка, та самая дурацкая преграда, задралась, обнажив гладкий, слегка мускулистый низ живота, горевший огнем, и ту самую, лишенную всякой защиты, влажную, трепещущую плоть. Уэнсдей, сидя на ней верхом, как повелительница на троне, жадно, с хищной внимательностью разглядывала открывшуюся ей картину. Ее темные, почти черные глаза скользили по каждому сантиметру обнаженной кожи, и каждый ее взгляд был подобен прикосновению раскаленного железа. Мокрая, горячая плоть Аддамс, все еще прикрытая темными кружевами, плотно прижималась к оголенной коже девушки в районе лобка. Это было одновременно и пыткой, и обещанием. Две вспышки возбуждения, разделенные лишь тонким слоем мокрой ткани, пульсировали в унисон, создавая невыносимое, сладкое напряжение. Энид ерзала под ней с невероятной, почти животной силой. Ее бедра непроизвольно толкались вверх, встречая вес, ища хоть какое-то облегчение, но находя лишь новую волну огня. Сквозь тонкую ткань футболки, натянутую на груди, отчетливо проступали две затвердевшие точки сосков - темные, напряженные, умоляющие о внимании. Они были словно маяки в бушующем море ее желания.       — Уилла... — Тихо, почти неслышно проскулила девушка, ее голос сорвался на высокую, дрожащую нотку. Она была полностью унижена, разоблачена и невероятно возбуждена этим. — Подними футболку... Пожалуйста... — Уэнсдей усмехнулась. Это была не добрая усмешка, а та, от которой по спине бегали мурашки - медленная, язвительная, полная осознания своей абсолютной власти. Она наклонилась ближе, и ее губы почти коснулись уха.       — Просишь вежливо? — Прошептала она, ее дыхание обожгло кожу. — А минуту назад ты дразнила меня, как кошка мышку. Говорила, что снимешь мои трусики только после того, как я кончу. А теперь сама лежишь вся мокрая и просишь? — Блондинка закатила глаза, ее тело выгнулось в новой судороге. Она была на грани унижения и экстаза, и эта грань была невероятно тонка.       — Прости... Что дразнила тебя... — Выдохнула она, с трудом формируя слова. — Не делай... Такого со мной... — Брюнетка хихикнула снова - короткий, сухой, торжествующий звук. Она подняла руку и легким, почти небрежным движением щелкнула пальцем по одному из твердых сосков, просвечивающих через ткань. Энид вздрогнула, как от удара током. Затем брюнетка повторила движение со вторым соском. Это было не больно, но невыносимо унизительно и возбуждающе - как обращение с вещью, с игрушкой. Младшая не выдержала. Ее руки, до этого вцепившиеся в изголовье, опустились, и она сама, с отчаянной покорностью, схватилась за подол футболки. Она не сводила с Уэнсдей умоляющего взгляда, словно прося разрешения. Та лишь медленно кивнула, не выпуская ее из-под своего темного, гипнотизирующего взора. Блондинка рывком подняла футболку до шеи, обнажив грудь. И вот она была - вся, целиком, перед голодным взором жены. Грудь была упругой, высокой, с розовыми ареолами и налитыми, каменными от возбуждения сосками. Они торчали, как две острые вершины, и казалось, пульсировали в такт бешеному сердцебиению. Теперь уже Аддамс не могла сдержаться. Ее алое спокойствие лопнуло. Словно хищница, наконец-то получившая доступ к добыче, ее руки моментально опустились на голую кожу. Она не ласкала, не нежила - она захватила. Ее длинные, холодные пальцы с силой обхватили обе груди, сжимая их так, что на коже оставались отпечатки. Большие пальцы упирались прямо в твердые камушки, и начинали свои действия. Это была не ласка, а нечто среднее между наказанием и поклонением. Она сжимала грудь, будто проверяя на упругость, затем начинала крутить и тереть их между большим и указательным пальцами, то резко и больно, то медленно и мучительно. Она тыкала в них подушечками пальцев, заставляя Энид выгибаться и стонать. Они были настолько чувствительными, что каждое прикосновение отзывалось огненной волной где-то глубоко внизу живота, в самой гуще влажной плоти.       — Уилла... Я почти... Я... — Проскулила "Синклер" сквозь прерывистое дыхание и дрожь, прокатывавшуюся по всему ее телу. Она была на краю. Все ее существо свелось к этим двум точкам боли и наслаждения на груди и к пульсирующему комку огня между ног. Брюнетка хихикнула, подкалывая ее, но не останавливаясь. Ее пальцы продолжали свое методичное, безжалостное натирание.       — Ты почти что, Tesoro mio? — Язвительно прошептала она. — Почти взорвешься от того, что я просто играю с твоими твердыми сокровищами? Какая же ты жалкая и прекрасная. — Аддамс-младшая всхлипывала, ее бедра бесконтрольно терлись обо все, что только можно - о бедра жены, о простыню, о воздух. Она искала трение, давление, разрядку. Видя это, Уэнсдей решила усугубить пытку. Она раздвинула ноги своим коленом, создав еще больше пространства. Теперь вид был абсолютно неприкрытым. Влажная, розовая, отчаянно пульсирующая плость Энид была полностью открыта ее взору. Маленький, набухший клитор, похожий на бутон, подрагивал с каждым ударом сердца. Все было залито ее собственным соком, блестящим и соблазнительным в тусклом свете комнаты. Уэнсдей не могла оторвать глаз. Она снова подколола ее, голос прозвучал приглушенно, но четко. — Смотри, как твоя плоть меня хочет. Прямо трепещет. И все это - только от моих пальцев на твоей груди. Представляю, что будет, когда я коснусь ниже. Думаешь, выдержишь? Или кончишь сразу, как какая-то неопытная девчонка? — Энид не отвечала. Она могла только стонать, ее тело было сведено судорогой предвкушения. Она была полностью во власти Уэнсдей Аддамс, и это было самым страшным и самым сладким ощущением в ее жизни. Слезы текли по вискам, смешиваясь с каплями пота на коже. Они были не тихими и печальными, а горячими, отчаянными, вызванными невыносимым напряжением, что сковало ее тело. Грудь, залитая румянцем, болезненно возвышалась под цепкими пальцами жены. Соски, розовые и налитые, превратились в два гиперчувствительных эпицентра боли и наслаждения. Аддамс не унималась: ее пальцы медленно, почти лениво перекатывали загрубевшие кончики между подушечками, а затем, без предупреждения, слегка шлепали по ним кончиками ногтей или резко щипали самую верхушку. Каждое такое движение заставляло Энид вздрагивать и издавать новый сдавленный стон, похожий на вой раненого зверя. И тут ее прорвало. Словно плотина, не выдержавшая напора, ее гордыня и всякое подобие самообладания рухнули, уступив место первобытной, животной мольбе. Слова лились потоком, бессвязные, грязные, откровенные, перебивая друг друга.       — Уилла, прошу, пожалуйста, я больше не могу... Я умоляю тебя, коснись меня, коснись меня там, я сделаю все, что хочешь, я буду твоей целиком, твоей вещью, только пожалуйста, прекрати эту пытку! — Она захлебываясь слезами, а тело выгибалось, как у кошки. — Я признаю, ты победила, ты полностью меня сломала, я больше не главная, я твоя мокрая, дрожащая жена, смотри, какая я готовая! Я кончу просто от твоего взгляда, если ты прикажешь! Пожалуйста, моя жена, моя королева тьмы, мой единственный демон... Не мучай меня. Мне нужно... Мне нужно твое прикосновение, иначе я взорвусь. — Она рыдала, ее руки беспомощно сжали простыни, скрючивая их в комки. Мольба продолжалась, становясь все более изощренной и отчаянной. — Я отдам тебе все. Накажи меня потом, сделай со мной что захочешь, возьми меня сзади, но сначала дай мне кончить! Умоляю, ради нашей брачной клятвы. Просто положи палец на мой клитор, просто коснись, я сделаю все остальное сама! Видишь, как он пульсирует? Он умоляет тебя! Он твой! Я вся твоя. Пожалуйста, Аддамс, пожалуйста! — Брюнетка слушала, закатывая глаза от наслаждения. Ее пухлые губы растянулись в едва заметной, но невероятно довольной улыбке. Она тяжело вздохнула, этот вздох был полон сладострастной власти, звуком триумфа, который был для нее слаще любой физической ласки. Эти сломленные, униженные, отчаянные мольбы были той самой музыкой, которую она обожала.       — Ну что ж... — Тихо прошептала девушка, ее голос прозвучал как приговор. — Раз ты так красиво просишь... — И ее рука, та самая, что только что терзала воспаленную грудь, медленно, словно кобра, готовящаяся к удару, поползла вниз. Она скользнула по влажному от пота животу, миновала лобок, и, наконец, два ее длинных пальца - указательный и средний - легли прямо на раздувшийся, болезненно чувствительный клитор. Девушка замерла. Ее дыхание остановилось. Весь мир сузился до этой одной точки соприкосновения. Вторая рука жены продолжала свой методичный, медленный массаж груди, но теперь это было лишь фоном. Аддамс не двигалась секунду, давая прочувствовать весь вес этого момента, всю полноту облегчения и нового, еще более жгучего ожидания. Затем она провела пальцами по бугорку вверх, медленно, с нажимом. Голубоглазая взвыла. Это был не крик, а именно вой - долгий, переливчатый, полный такой первобытной агонии и наслаждения, что по коже бежали мурашки. Ее тело подалось вперед, навстречу руке, полностью выгибаясь в дугу. Аддамс начала наращивать темп. Ее движения были не ласковыми, а требовательными, властными. Она не просто ласкала, а будто выжимала из нее оргазм, ввинчиваясь пальцами, ритмично и безжалостно стимулируя клитор круговыми, давящими движениями. Ее вторая рука ускорилась, сжимая и пощипывая сосок в такт. Казалось, Энид потеряла связь с реальностью. Ее глаза закатились так, что были видны только белки. Из ее горла вырывались нечленораздельные звуки, прерываемые новыми потоками мольбы, но теперь это была уже мольба не о пощаде, а о продолжении, о завершении.       — Да! Да, вот так! Не останавливайся! Еще! Пожалуйста, еще! Я сейчас... — Уэнсдей, наблюдая за этим спектаклем полного саморазрушения, снова ехидно улыбнулась. Она замедлила движения, почти до полной остановки, доводя до нового пика исступления.       — Chiedi di nuovo, — Кокетливо, но четко приказала она. Голос был ледяным и раскаленным одновременно. — Скажи мне все. Что ты хочешь? — И Энид выпалила, захлебываясь словами, рыдая и трясясь.       — Я хочу кончить. Я хочу твои пальцы внутри себя! Я хочу, чтобы ты свела меня с ума. Я прошу тебя, моя богиня, моя погибель, закончи это. Доведи меня до конца. Заставь меня кричать твое имя. Я хочу, чтобы весь остров услышал, как ты трахаешь меня! Я люблю тебя, я ненавижу тебя за эту власть надо мной! Я вся твоя, Аддамс! Сделай это! ПОЖАЛУЙСТА! — Этого было достаточно. Уэнсдей с силой надавила на клитор, и ее пальцы заработали с такой скоростью, что превратились в размытое пятно. Она вгрызалась в плоть, яростно, безжалостно, стремясь выжать каждую каплю наслаждения. Оргазм накрыл Энид не волной, а цунами. Это был не взрыв, а землетрясение, разрывающее ее изнутри. Она издала пронзительный, оглушительный крик, в котором не было ничего человеческого - чистый, животный экстаз. — АДДАМС! Dio, che bello! Уилла! — Завопила она, и это звучало как клятва, как проклятие, как молитва. Ее тело начало биться в конвульсиях под женой. Это были не просто слабые подрагивания, а мощные, неконтролируемые спазмы. Она дергалась, извивалась, ее бедра подбрасывало вверх, она пыталась сжаться в комок, но вес сверху удерживал, пригвождая к кровати для принятия этой казни-благословения. Крики были громкими, хриплыми, переходящими в рыдания. Она рвала простыни, ее ноги судорожно били по матрасу, пальцы впились в бедра Уэнсдей, оставляя красные полосы. Она кончала так интенсивно, так яростно, что Аддамс, всегда сохранявшая ледяное самообладание, на секунду от удивления и, возможно, от сокрушительной силы этой отдачи, сама тихо простонала. Сквозь стиснутые зубы вырвался короткий, сдавленный звук - признак того, что мощь реакции достигла даже ее неприступной цитадели. Оргазм, казалось, длился вечность. Волны удовольствия, болезненные по своей интенсивности, одна за другой прокатывались по измученному телу, выжимая из нее последние соки. Когда самые сильные спазмы начали стихать, сменившись долгими, трепетными пульсациями, Энид, вся мокрая, красная и обессиленная, не переставала умолять, но теперь это была жалобная, детская мольба. — Не убирай руку... Пожалуйста... Еще чуть-чуть... Я чувствую... Каждый твой палец... Просто полежи так... Не уходи... Пока совсем... Не пройдет... — Она хваталась за запястье жены, прижимая ее руку к своей все еще судорожно вздрагивающей плоти, умоляя продлить эти последние, угасающие всплески наслаждения, боясь потерять даже малейший отголосок только что пережитого потрясения. Она была полностью опустошена, сломлена и абсолютно счастлива. Спазмы, сотрясавшие тело, постепенно стихли, сменившись глубокой, трепещущей истомой. Она лежала, раскинувшись, как избитая бурей птица, ее грудь высоко вздымалась, пытаясь поймать воздух. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Ее собственная рука, дрожа, поднялась и прикрыла одну перевозбужденную, запылавшую грудь, как бы пытаясь унять остаточную боль и пульсацию. Это был жест одновременно защиты и наслаждения воспоминанием. Уэнсдей наблюдала за этим с видом истинного гурмана, смакующего каждый момент. Ее темные глаза, обычно пустые и бездонные, сейчас светились глубоким, теплым удовлетворением. Она не просто наблюдала - она наслаждалась. Наслаждалась плодами своего труда, этой прекрасной, сломленной игрушкой, которая теперь всецело принадлежала ей.       — Ну что, Il mio miracolo, — Тихо, с легкой хрипотцой проговорила Аддамс, ее пальцы все еще лежали на влажном лобке, ощущая последние судорожные подрагивания. — Quanto sei bella quando perdi il controllo di te stessa. Semplicemente affascinante nella sua franchezza animale. — "Синклер" лишь мычала в ответ, слишком опустошенная, чтобы говорить. Но по мере того как сознание возвращалось к ней, а тело наполнялось новой, ленивой силой, в ее глазах загоралась знакомая искорка озорства. Она медленно перевела взгляд на Уэнсдей, и на ее губах появилась хитрая ухмылка.       — "Пожалуйста, Уилла, пожалуйста, не убирай руку..." — Передразнила она тонким, плаксивым голоском, копируя собственные недавние мольбы. — Ах, какая же я была жалкая. — Аддамс фыркнула, но в ее глазах мелькнуло предвкушение.       — Мне понравилось, как ты... — Начала она, но та уже двигалась. Быстро, как кошка, она перевернулась, сменив их позиции с грацией и силой, которые всегда скрывались под ее показной неуклюжестью. Теперь она сверху, прижимала жену к матрасу, ее бедра плотно обхватили узкие бедра девушки. Она наклонилась, и ее губы, еще соленые от слез, прижались к губам под ней в долгом, влажном, почти яростном поцелуе, предназначенном не для нежности, а чтобы заткнуть, поглотить, заявить о своих правах. Разорвав поцелуй, Энид прошептала прямо в ее губы, голос был низким, хриплым и полным обещания.       — Ты думаешь, это все? Ты так издевалась надо мной, миссис Аддамс... Доводила до истерики, заставляла умолять, как последнюю шлюху... Ты действительно думала, что я просто лягу и усну? О, нет. Ты еще даже не начала кончать. А за эти издевательства... — Она провела языком по шее, чувствуя, как та вздрагивает. — Я буду мучить тебя всю ночь. До самого рассвета. Пока ты не будешь умолять так же грязно, как умоляла я. — Уэнсдей попыталась сохранить маску безразличия, но ее грудь уже учащенно вздымалась.       — Не нужно... — Выдохнула она, но в голосе не было отказа, а лишь вызов, приглашение. — Это... Излишне.       — О, мне кажется, как раз очень нужно. — Промурлыкала блондинка, и ее пальцы потянулись к последней преграде - к кружевным, черным как смоль трусикам. Она стягивала их медленно, с мучительной неспешностью. Ткань, пропитанная возбуждением, не хотела отпускать кожу, облегая ее влажным поцелуем. Когда наконец трусики соскользнули, дыхание Энид замерло. Она откровенно, не скрывая восхищения, уставилась между ног. Та лежала, раскинувшись, ее темные волосы растрепались по подушке, а взгляд, несмотря на покрасневшие щеки, все еще пытался быть пронизывающим и холодным. Но тело выдавало ее с головой. — Раздвинь ноги шире, Аддамс. — Приказала девушка, ее голос звучал властно. — Я сказала, шире. Я хочу видеть все. Всю ту влажность, которую ты так старательно скрывала, пока терзала меня. — Аддамс замерла на мгновение, ее гордость боролась с нарастающим желанием. Но через минуту, с едва слышным вздохом капитуляции, она повиновалась, раздвинув бедра. Ее плоть, голая и полностью открытая, была залита соками возбуждения, блестящей и призывной под тусклым светом комнаты. Энид свистнула, насмешливо и восхищенно. — Ну и вид... Неприступная леди Аддамс, а сама вся течет, как распутница в борделе. Это все из-за меня? Из-за того, что ты свела с ума свою жену? Или тебя просто завела сама эта власть? — Она скользнула пальцем по внутренней поверхности бедра, не касаясь самого желанного места, и почувствовала, как все тело напряглось в ожидании. — Скажи, миссис Аддамс, тебе нравится быть такой мокрой? Нравится, когда твое собственное тело предает тебя с такой откровенностью? И началась игра. Долгая, изощренная, жестокая и прекрасная игра длиною в два часа. Энид была неумолима. Она была художником, а тело жены - ее холстом. Она дразнила до самого края и отступала. Пальцы скользили в сантиметре от клитора, плясали вокруг него, но не касались. Ее язык выписывал круги на животе, подбирался к лобку, дышал на влажную плоть, но не давал того давления, которого так отчаянно жаждало тело. Она переворачивала ее, ставила на четвереньки.       — Положение для тебя идеальное, Уилла. — Цедила блондинка, шлепая ее по упругим ягодицам, оставляя красные отпечатки на фарфоровой коже. — Рачком, чтобы все видели, какая ты на самом деле жаждущая. — Она стянула с Уэнсдей футболку и лифчик, обнажив маленькую, упругую грудь с темными, набухшими сосками. — Ах, какие красивые... Давай сделаем их еще краше. — И она принялась за них: щипала, покусывала, шлепала кончиками пальцев, пока они не стали алыми, почти фиолетовыми от прилива крови, болезненно чувствительными. Она ласкала и терзала одновременно. Ее руки скользили по спине, бедрам, животу, оставляя следы - красные полосы от ногтей, следы от зубов. Она целовала ее в губы, кусая нижнюю губу до крови, а потом слизывала капельку с наслаждением. Она говорила, и слова были острыми, как бритва, и грязными, как помои. — Ну что, все еще хочешь сохранить свою ледяную маску? Где твое саркастичное замечание? Сойди с ума, Аддамс. Я хочу это видеть. —Ты пахнешь мной и собой. Ты пахнешь сексом, как самая дешевая шлюха. И это прекрасно. — Твое тело молит о пощаде? Или о продолжении? Я думаю, о продолжении. Оно создано для этого. Для меня. — Сколько раз ты была на грани? Десять? Двадцать? А я все останавливалась. Потому что могу. Потому что сейчас ты - моя. За два часа Уэнсдей превратилась в воплощение напряженного, отчаянного желания. Все ее тело пылало - от прикосновений, от стыда, от наслаждения. Губы были искусаны в кровь в попытках сдержать стоны. Ягодицы горели от частых, звонких шлепков. Грудь была покрыта красно-синими пятнами. Она была сломлена, унижена и возбуждена до безумия. И вот, спустя два часа этой пытки, Энид склонилась к ее уху, голос стал тихим, интимным и смертельно опасным.       — Нравится, когда над тобой издеваются, миссис Аддамс? — Прошептала она. — Не можешь сохранить лицо? Какая жалость. Неприступная сучка сейчас будет стонать мое имя, как молитву. — Плоть девушки была настолько готовой, настолько возбужденной, что, казалось, взорвется от малейшего прикосновения. И младшая это знала. — Кричи мое имя, — Приказала она. — И кричи мою фамилию. — И она, впервые за все эти два часа, не медля, не дразня, резко и грубо вошла в нее двумя пальцами. Глубоко, до самой глубины. Из груди девушки вырвался не стон, а поток слов, обидных, грязных, откровенных молитв, которые она так долго сдерживала.       — Sì! Dannazione, Enid, sì! Non fermarti! Fottimi, Addams. Sono tutto tuo, tutto tuo, cazzo! — Блондинка двигала пальцами внутри нее с жестокой, грубой эффективностью, ее ладонь давила на клитор.       — Говори! Не останавливайся, говори, пока не кончишь. Что ты хочешь, моя любительница итальянского?       — Voglio le tue dita! Voglio la tua lingua! Ti voglio... Addams... — Блондинка, не сбавляя темпа, шлепала ее по бедрам, кусала за воспаленные соски, чувствуя, как тело под ней начинает содрогаться в преддверии финала. Она трахала ее грубо, но с какой-то дикой, животной любовью, вкладывая в каждый толчок всю свою страсть. Спустя несколько минут такого неистовства брюнетка затряслась. Это было начало. Но Энид не давала ей сорваться сразу. Она ускорилась еще, движения руки стали почти безумными.       — Эни, я... Не могу...       — Можешь! — Рыкнула голубоглазая. — Кончай, Аддамс! — И брюнетка взорвалась. Ее оргазм был настолько мощным, что влага хлынула из нее настоящей струей, обливая руку Энид. Ее крик был нечеловеческим - громким, пронзительным, разрывающим глотку. В нем было столько накопленного напряжения, столько сдержанной страсти, что блондинка, глядя на это, почувствовала, как ее собственное тело отзывается волной жара. Она опустила свободную руку себе между ног, сделала несколько резких движений и, сдавленно застонав, кончила вместе с женой, ее тело содрогнулось в менее мощном, но не менее сладостном оргазме. Она рухнула на девушку, чувствуя, как та продолжает биться в конвульсиях под ней. Когда спазмы Энид прошли, Аддамс все еще тряслась, ее тело переживало долгие, затяжные волны наслаждения. Тогда голубоглазая перевернулась, прижала ее к себе, обнимая крепче. Она прижала губы к ее виску и начала шептать, голос стал мягким, нежным, каким он бывал только после таких бурь.       — Тише, моя девочка... Тише, моя темная принцесса... Все хорошо... Я здесь... Я с тобой... Ты была такой прекрасной... Такой сильной... Дай всему улечься... Я тебя люблю... Люблю больше всего на свете... Ты в безопасности... — Она гладила ее по спине, по волосам, целовала в макушку, укачивала, как ребенка. Прошло несколько минут, прежде чем Уэнсдей смогла выговорить слово. Она еле шевельнула губами, ее голос был хриплым, сорванным, чуть еле слышным.       — Боже... — Прошептала она. — Как... Как ты так умеешь? — Энид тихо хихикнула, ее грудь вибрировала рядом с грудью жены. Она отодвинулась, чтобы посмотреть ей в глаза, и ее взгляд снова стал озорным.       — Опыт, дорогая, — Сказала она, подмигивая. — Опыт быть твоей женой. Ты сама научила меня, как доводить до безумия. Я просто... Была прилежной ученицей. — Она провела пальцем по ее разгоряченной щеке. — И кроме того, кто еще сможет так изящно превратить ледяную королеву в лужу дрожащего желания? Это моя привилегия. И обязанность. — Аддамс слабо улыбнулась, ее глаза сияли усталым, но безмерно счастливым блеском.       — Ragazza stupida...       — La tua stupida ragazza, — Тут же парировала Энид и поцеловала ее в лоб. — И не забывай об этом. Теперь спи. Утро будет... Интересным. Глухая тишина в комнате была густой и сладкой, как мед. Тела, покрытые легкой испариной, дышали в унисон, постепенно успокаиваясь после бури. Энид лежала на спине, одной рукой обнимая жену, прижавшуюся к ее боку, другую закинув за голову. Она чувствовала, как напряжение еле заметно покидает мышцы девушки, сменяясь тяжелой, приятной истомой. И тогда Энид почувствовала знакомый сдвиг. Не физический, а скорее энергетический. Воздух вокруг Уэнсдей снова сгустился, стал прохладнее. Ее дыхание выровнялось, и в нем появилась та самая, привычная отстраненность. Она медленно приподнялась на локте, и ее взгляд, еще секунду назад полный уязвимости и усталости, снова стал непроницаемым, отполированным до блеска черным алмазом. Маска холодности возвращалась на свое место, щит, поднятый почти бессознательно. Энид знала этот ритуал. Она понимала, что для Уэнсдей это был способ собраться, вернуть себе контроль над миром, который только что был перевернут с ног на голову. Но она также знала, что есть ключ. Зал, который отпирался лишь для нее одной. Она медленно повернула голову и взяла брюнетку за подбородок. Не грубо, но твердо. Пальцы были нежными, но решительными. Она развернула лицо жены к себе, заставив те темные, пытающиеся быть пустыми глаза встретиться с ее собственными, полными тепла и понимания.       — Уилла, — Тихо, почти шепотом, произнесла младшая, в ее голосе не было просьбы, а было мягкое, но непререкаемое повеление. — Отбрось свою маску. Пожалуйста. Побудь сейчас со мной. Моим милым котенком. Прошу. — Она не ждала ответа. Она потянулась к ней и впилась в пухлые губы в долгом, глубоком поцелуе. Это был не страстный, жгучий поцелуй, каким был раньше. Это был поцелуй-напоминание. Поцелуй-обещание. В нем была вся та нежность, которую Энид приберегала для таких моментов. Она словно пила из ее губ саму ее сущность, напоминая ей, кто они друг для друга. Разорвав поцелуй, она снова посмотрела ей в глаза и повторила, уже шепча, губами в миллиметре от ее губ. — Прошу. И тогда это случилось. Маска не просто упала - она растворилась. Уэнсдей не проронила ни слова. Она просто улыбнулась. Это была не та саркастичная, кривая ухмылка, а настоящая, мягкая, беззащитная улыбка, от которой глаза стали не просто темными, а теплыми и глубокими, как ночное небо, усыпанное звездами. Все барьеры, все укрепления рухнули в одно мгновение.       — Ragazza stupida. — Прошептала брюнетка, в ее голосе снова появились те самые, редкие нотки нежности. — Вечно ты меня обезоруживаешь. — И она вся вжалась в блондинку. Не просто прильнула, а вжалась, как будто пыталась залезть в нее, спрятаться от всего мира. Она закинула ногу, обвивая ее бедро, прижалась всем телом, от кончиков пальцев ног до щеки, прижатой к плечу. Она обняла ее так крепко, что, казалось, кости сейчас сломаются и спрятала лицо в ее шее, вдохнув запах - запах тепла, секса, ее духов и чего-то неуловимого, что было просто запахом жены. — Моя Энид... — Прорычала она прямо в ее кожу, но это был счастливый, мурлыкающий рык. — Il mio... Il mio... Il mio... — Голубоглазая рассмеялась, счастливым, беззаботным смехом, и обняла еще крепче, одной рукой гладя по спине, другой запустив пальцы в ее черные, как смоль, волосы.       — Да, твоя, — Мурлыкнула она в ответ. — Вся твоя. И ты вся моя. Мой маленький, дикий котенок, который только и умеет, что шипеть и царапаться, а на самом деле обожает, когда его чешут за ушком. — Аддамс ответила на это не словами, а действием. Она начала тискать девушку. Ее руки скользили по ее спине, бокам, бедрам, не как раньше, с желанием обладать и терзать, а с чистой, безусловной нежностью. Она мурчала. Тихие, гортанные, похожие на кошачье урчание звуки вырывались из груди. Она терлась лицом о плечо и щеку, как котенок, который метит свою территорию, оставляя на ней свой запах и свою любовь. Энид умиротворенно улыбалась, закрыв глаза, и шептала ей в ухо, в волосы, в кожу шеи поток нежностей, каждое слово которых было выстрадано и выверено годами их отношений.       — Ты знаешь, от чего у меня перехватывает дыхание? — Начала девушка, ее губы касались мочки уха Уэнсдей. — Не от твоих уловок или ядов. А от этих редких моментов, когда ты вот так вся растворяешься во мне. Когда ты настоящая. Ты - моя самая большая тайна и мое самое большое сокровище, Уилла Аддамс. — Брюнетка лишь сильнее прижалась к ней в ответ, но младшая почувствовала, как по ее щеке скатывается крошечная, почти незаметная слеза. Не от горя, а от переполняющих чувств. — Я так сильно люблю тебя, — Продолжала блондинка, гладя ее по голове. — Иногда мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется от этой любви. Оно не знает, как вместить все то, что я чувствую к тебе. Ты - мой личный апокалипсис, который уничтожил мой старый мир и построил на его руинах новый, гораздо более прекрасный и странный.       — Дурочка... — Выдохнула Аддамс, ее голос был приглушенным, уткнувшимся в ее кожу. — Ты говоришь такие вещи...       — А ты слушаешь, — Улыбнулась Энид. — И я знаю, что тебе нравится. Ты - самая сильная и бесстрашная девушка, которую я знаю, но в этих моментах ты нуждаешься в том, чтобы тебе говорили, какая ты особенная. И я буду говорить. Всегда. — Тогда заговорила Аддамс. Она отодвинулась совсем немного, чтобы посмотреть ей в глаза, и ее слова были такими же тихими, но от этого не менее весомыми. Они падали, как лепестки черных роз, обжигая своей искренностью.       — Когда ты рядом, — Начала она, ее пальцы выписывали круги на руке. — Весь этот шумный, яркий, невыносимо жизнерадостный мир замирает. Он перестает давить на меня. Ты... Ты мой личный саундтрек тишины и покоя. В твоих объятиях я перестаю слышать крики этого мира и начинаю слышать только музыку твоего сердца. — Энид ахнула, ее глаза наполнились слезами.       — Уилла...       — Ты думаешь, это ты таешь от моих слов? — Продолжила брюнетка, на пухлых губах играла та самая, нежная улыбка. — Это я... Таю. Каждый раз, когда ты смотришь на меня так, как сейчас - с этой... Этой ужасающей верой и преданностью. Ты как солнечный луч, который пробился в склеп и осветил все пыльные углы. Ты не разрушаешь меня, Энид. Ты... Оживляешь. Ты напоминаешь мне, что я живая.       — О, Боже... — Прошептала Энид, соленые слезы потекли по ее вискам. — Ты умеешь говорить такие вещи, что у меня просто подкашиваются ноги.       — Ты - мой хаос. — Сказала черноволосая, прикасаясь кончиками пальцев к ее слезе. — Мой прекрасный, пестрый, неудержимый хаос. Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган из блесток, и перевернула все с ног на голову. И знаешь что? Я молюсь каждому мрачному божеству, которого знаю, чтобы ты никогда не останавливалась. — Она наклонилась и стала покрывать лицо жены поцелуями. Не страстными, а нежными, легкими, как прикосновение бабочки. Она целовала ее слезы, ее веки, кончик носа, уголки губ. — Я люблю твои веснушки, — Шептала она между поцелуями. — Каждую. Как карту звездного неба на твоей коже. Adoro le tue risate. Sembra che qualcuno abbia rotto una campana di cristallo e mescolato frammenti con miele. Adoro quando ti arrabbi e ti si increspa il naso. Sembri un tasso arrabbiato. Adoro l'odore dei tuoi capelli. Fiori, pioggia e qualcosa di dolce che non può essere descritto. Adoro le tue mani... Forte, con unghie corte, che possono essere così tenere... — Энид таяла. Буквально. Она чувствовала, как все ее тело наполняется теплом, тяжелеет от счастья и любви. Она обнимала Уэнсдей, не в силах вымолвить и слова, позволяя этой водопаду нежности омывать ее всю. — Просто... Оставайся со мной всегда. — Выдохнула Аддамс, снова прижимаясь к ней и закрывая глаза. — Быть твоим котенком... Это единственная роль, которую я хочу играть по-настоящему.       — Всегда. — Пообещала блондинка, целуя ее в макушку. — Я никуда не денусь, мой милый, мрачный котенок. Спи. Я здесь. И в тишине комнаты, освещенной лишь лунным светом, они заснули, сплетенные в один клубок - пестрая, шумная девчонка и ее темная, нежная королева, нашедшие друг в друге не просто страсть, а вечный дом.