Il diario di Enid

***

Стеклянная дверь душевой кабины закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук воды, включенный Энид, превратился сначала в робкое шипение, затем в мощный, равномерный гул. Горячие струи ударили в кафель, подняв облако пара, которое быстро заполнило пространство, смягчив резкие линии и превратив стеклянные стены в матовые, таинственные экраны. Энид стояла спиной к потоку, прислонившись к прохладной стене, позволяя воде омывать ее сзади. Она дрожала - не от холода, а от остаточного шока, стыда и того электрического обещания, что только что выжгла жена в ее сознание. Пальцы все еще судорожно сжимались в кулаки, но постепенно хватка ослабевала. Пар окутывал ее, как успокаивающее одеяло, смывая с кожи липкий пот волнения и следы слез. Она глубоко вдохнула, наполняя легкие влажным, горячим воздухом, пахнущим гелем для душа с ароматом морской соли и бергамота - тем самым, который выбрала Уэнсдей за его "клиническую чистоту и отсутствие дурацких цветочных нот". И тогда, в этом уединении, под шум воды, реальность наконец настигла ее с новой, сокрушительной силой. "Я - Энид Аддамс". Мысль пронеслась не словом, а целой гаммой ощущений. Она посмотрела на свое обручальное кольцо - восторженно вспоминая как жена надевала его. Капли воды застревали в его гравировке, сверкая, как микроскопические океаны. Она сжала кулак, почувствовав холод металла на коже. Это было настоящее. Не сон. Не фантазия из тех, что она рисовала в своем блокноте в старшей школе, украдкой поглядывая на мрачную фигуру у доски. Она - Энид Аддамс. Жена Уэнсдей Аддамс. Они только что поженились. У них есть собственная квартира в Париже. И сейчас они одни на частном острове, в вилле, где им никто не помешает целую неделю. Целую неделю! Неделю, которая началась с унизительного, но невероятно возбуждающего провала ее попытки соблазнения. Стыд, еще минуту назад жгучий и всепоглощающий, начал странным образом трансформироваться. Он не исчез - он переплавился. Под жаркими струями воды и под тяжестью взгляда Уэнсдей, который все еще ощущался на ее коже как физическое прикосновение, стыд стал топливом. Топливом для чего-то нового, более дерзкого, более хищного. Уэнсдей назвала ее "ненасытной, нетерпеливой". И она была права. Но сейчас, в уединении душа, это ненасытное желание начало обретать форму. Не истеричную, требовательную форму, как минуту назад, а холодную, расчетливую, грациозную. Она медленно выпрямилась, повернувшись лицом к потоку, запрокинула голову и позволила воде омывать лицо, смывая остатки слез, размазанной туши и пудры. Вода была идеальной температуры - горячей, но не обжигающей, расслабляющей мышцы, но будящей нервы. И она начала представлять. Она представляла руки Уэнсдей. Не те, что грубо схватили ее за предплечье, а те, что ласкали грудь с хирургической точностью. Она чувствовала их на своей коже сейчас, сквозь шум воды и пар. Прохладные, уверенные пальцы, скользящие по ее животу, обхватывающие талию, впивающиеся в бедра. Она провела своими собственными руками по телу, повторяя воображаемый путь - от ключиц вниз, к груди, к соскам, которые все еще горели от прикосновений. Она сжала их, зажмурившись, и тихий стон вырвался из ее губ, потонув в шуме воды. Нет, это было не то. Ее прикосновения были слишком горячими, слишком эмоциональными. Ей нужна была ее прохлада. Ее контроль. — Я заставлю ее потерять этот контроль, — Подумала девушка, и на розовых губах, мокрых от воды, появилась улыбка. Не широкая, солнечная улыбка Энид Синклер, а медленная, хитрая, изогнутая улыбка Энид Аддамс. — Она думает, что ведет игру. Она думает, что я - ее нетерпеливая, истеричная игрушка. Но у игрушек бывают острые края. И они могут укусить. Блондинка выключила воду. Внезапная тишина оглушила. Лишь капли падали с ее тела на кафель, отбивая тикающий ритм. Она вышла из кабины, покрасневшая кожа от горячей воды покрылась мурашками от прохладного воздуха ванной. Она не потянулась за полотенцем сразу. Она подошла к огромному, в полстены, зеркалу, которое уже начало очищаться от пара. И посмотрела на свое отражение. Перед ней стояла не та растерянная, смущенная девушка, что убежала из гостиной. Перед ней стояла величественная девушка. Ее белые волосы, темные от воды, тяжелыми прядями лежали на плечах и спине. Кожа сияла влажным, розовым жемчужным светом. Глаза, еще покрасневшие от слез, теперь горели изнутри знакомым синим огнем, но в нем появилась новая глубина - уверенность, вызов, терпение охотницы. Веснушки на щеках и плечах казались темнее, как будто их присыпали золотой пылью. Она оценила себя критическим взглядом, тем самым, которому научилась у Уэнсдей. Ее тело было сильным - годы спорта, борьбы, а потом и тренировок с Уэнсдей (которая настаивала, что "физическая выносливость необходима для выживания в любых, в том числе и приятных, обстоятельствах") сделали его гибким и выносливым. Грудь, бедра, изгиб талии - все было таким знакомым, но сейчас она видела в этом не просто свою оболочку, а оружие. Инструмент. Самый главный инструмент в игре, которая вот-вот начнется. Она медленно вытерлась огромным, пушистым полотенцем цвета слоновой кости, впитывая влагу с каждой клеточки кожи, как будто совершая ритуал очищения и подготовки. Затем она направилась не в спальню, а к своей дорожной сумке, которая стояла в гардеробной нише. Она знала, что ищет. Ее пальцы нащупали на дне сумки шелковый мешочек. Она вытащила его и развязала шнурок. Внутри лежало несколько предметов туалета, но она выбрала один. Единственный, который привезла специально для этой недели. Для нее. Алое белье. Не просто ярко-красное. Алое, как кровь, как закат за окном, как тот стыд, что все еще тлел где-то глубоко внутри. Комплект из бюстгальтера и трусиков, сделанный из тончайшего французского кружева и шелка. Она купила его втайне от Уэнсдей в одном из тех крошечных, неприметных бутиков в Марэ, о которых знают только посвященные. Это было воплощение всего, что Аддамс якобы презирала - яркий цвет, откровенный крой, намек на вульгарность. Но Энид знала свою жену лучше. Она знала, как темные глаза загораются при виде контраста. Как ее сдержанность дает трещину перед чем-то столь откровенно чувственным, столь чуждым ее собственной эстетике, но столь неотразимо притягательным. Она надела белье. Шелк был прохладным и скользким на ее разгоряченной коже. Кружево мягко обнимало грудь, подчеркивая форму, а трусики сидели так низко и так откровенно, что оставляли мало для воображения. Она снова подошла к зеркалу. Отражение заставило задержать дыхание. Белая кожа, еще розовая от душа, алый шелк и кружево, влажные белые волосы. Это был образ соблазна, но не наивного, а осознанного. Рассчитанного. Она не собиралась выбегать к Уэнсдей с криком "Смотри!". Нет. Она собиралась явиться. Медленно. Неоспоримо. Давая ей время рассмотреть каждую деталь. Созерцать. Желать. Она не стала сушить волосы полностью. Оставив их слегка влажными, чтобы белые пряди вились у висков и на шее. Она не нанесла макияж - только немного бальзама для губ с легким блеском. Ее красота сейчас была в естественности, в контрасте между невинной, веснушчатой кожей и вызывающим алым шелком. Затем она накинула обратно тот самый белый халат. Но на этот раз она завязала его совсем иначе. Не плотно, скрывая тело, а одним небрежным узлом на талии, оставив полы расходиться глубоким разрезом, открывающим длинную линию ноги и намекающим на алые трусики внизу. Верх халата она оставила распахнутым достаточно, чтобы было видно кружевное белье и глубокий вырез между грудью. Она посмотрела на свое отражение в зеркале в полный рост. Уголки губ дрогнули, а затем медленно, очень медленно потянулись вверх, сложившись в ту самую, изящную, белую улыбку. Не улыбку солнечного луча. Улыбку луны, отражающейся в темной воде. Хитрую. Обещающую. Бесконечно уверенную в себе. В ее уме уже созрел план. Четкий, как инструкция Уэнсдей, но гораздо более изощренный. Фаза первая: Внезапность. Она выйдет не из спальни, а из ванной - медленно, невинно, будто ничего не происходит и это ее обычное, повседневное состояние. Она появится на фоне темнеющего неба и освещенной изнутри виллы, как призрак, как видение. Фаза вторая: Молчаливое предложение. Она не скажет ни слова. Просто пройдет мимо, если та будет в гостиной, направляясь к панорамному окну. Она даст ей возможность увидеть все: и алый шелк под белым халатом, и влажные волосы, и новое выражение на своем лице. Фаза третья: Инициатива без слов. Она подойдет к окну, обопрется о стекло, глядя на море, и медленно, очень медленно, позволит халату соскользнуть с одного плеча. Не полностью. Только намек. Приглашение. Фаза четвертая: Контроль над темпом. Все будет зависеть от реакции Уэнсдей. Если та подойдет - Энид отстранится, продолжив свой путь к мини-бару или к дивану. Если останется на месте - Энид сама подойдет к ней, но не для объятий, а чтобы взять один из тех бокалов с темным напитком, что, как она слышала, Уэнсдей налила. Она продемонстрирует свою независимость, свою новую, холодную грацию. Блондинка не собиралась "трахаться" сразу, как требовала в истерике. Она собиралась соблазнять. Медленно. Неумолимо. Заставляя Уэнсдей, мастера контроля, терять его по капле. Она заставит ее просить. Заставит первой нарушить ту дистанцию, которую сама установила. Энид глубоко вдохнула, собираясь с силами. Дрожь в руках утихла, сменившись приятным, тяжелым спокойствием. Она чувствовала себя не невестой, попавшей в неловкую ситуацию, а хозяйкой положения. Хозяйкой этой виллы, этой ночи, этой игры. И, в конечном счете, хозяйкой сердца Уэнсдей Аддамс, которое, как она знала, уже билось в нетерпеливом ритме где-то в соседней комнате. Она повернулась от зеркала и бесшумно прошла по ванной комнате к двери. Ее рука легла на прохладную металлическую ручку. Она приоткрыла дверь. Вечерний воздух, напоенный запахом моря и цветущего жасмина, ворвался внутрь из приоткрытой прозрачной "стены", смешавшись с ароматом геля для душа. Энид Аддамс сделала шаг из ванной комнаты прямо в наступающие сумерки. Игра началась.

***

Терраса была залита последними, алыми лучами заката, которые отбрасывали длинные, искаженные тени от стройных кипарисов. Воздух вибрировал от перехода из дня в ночь - еще теплой от солнца, но уже с прохладной, соленой ноткой с моря. Энид остановилась на секунду, позволяя вечернему бризу обнять ее, заиграть с влажными прядями волос и мягко колыхнуть полы халата. Она увидела Уэнсдей. Не в гостиной, как ожидала, а уже здесь, на террасе. Девушка стояла у низкого каменного парапета, спиной к вилле, глядя на темнеющую воду. В ее руке был один из тех хрустальных бокалов с темной жидкостью. Второй стоял на парапете рядом. Ее профиль в последних лучах солнца был вырезан из черного обсидиана - резкий, прекрасный, непроницаемый. Она казалась статуей, частью этого пейзажа - мрачной, вечной, одинокой. Но Энид знала лучше. Она видела, как пальцы девушки чуть крепче сжимают ножку бокала. Видела легкое напряжение в линии ее плеч. Она не просто смотрела на море. Она ждала. Слушала. И, возможно, уже чувствовала ее присутствие. Блондинка не стала скрывать своих шагов. Она позволила подошве своих босых ног слегка шуршать по теплому настилу террасы. Мягкий, но различимый звук. Уэнсдей не обернулась. Но девушка увидела, как ее голова чуть наклонилась, уловив шорох. В полном соответствии со своим планом, Энид не направилась к ней. Она прошла мимо, скользящим, плавным шагом, держась на почтительном расстоянии. Она чувствовала, как взгляд, даже не повернувшей головы, прилип к ней - к белой фигуре в полумраке, к развевающемуся халату, к бледному сиянию ее кожи и волос. Голубоглазая подошла к панорамному окну гостиной изнутри. Она остановилась, повернувшись к морю, и облокотилась лбом о прохладное стекло, положив ладони на его поверхность. В отражении в стекле она видела и темнеющее небо, и свою собственную фигуру, и - краем глаза - неподвижный силуэт на террасе. Она задержалась так на несколько долгих секунд, дыша ровно, позволяя напряжению нарастать. Затем, медленно, как будто в трансе, подняла руку и коснулась пальцами узла халата на талии. Не развязывая его, она просто провела по шелковому поясу. Потом ее рука поднялась выше, к воротнику. И одним плавным, небрежным движением она стянула халат с правого плеча. Ткань мягко соскользнула, обнажив гладкую, белую кожу плеча, ключицу и верхнюю часть кружевного алого бюстгальтера. Она не обернулась, чтобы посмотреть на реакцию. Она просто стояла, демонстрируя этот несовершенный, дразнящий вид, позволяя вечернему воздуху ласкать обнаженную кожу. Тишина на террасе стала гуще. Даже шум прибоя казался приглушенным. Энид ждала. Считала удары своего сердца. Раз. Два. Три. И тогда она услышала. Не шаги. Сначала - тихий, металлический звон. Бокал, поставленный на каменный парапет. Потом - едва уловимый шелест ткани. И наконец - те самые, бесшумные, кошачьи шаги. Они приближались. Медленно. Не спеша. Но неотвратимо. Энид не двигалась. Она смотрела в свое отражение в стекле и видела, как темная фигура появляется в нем, приближаясь сзади. Она видела, как в отражении их взгляды встретились - ее собственный, полный притворной задумчивости, и Уэнсдей, черный, нечитаемый, горящий. Аддамс остановилась в шаге за спиной. Блондинка чувствовала присутствие всем телом - как изменение давления в воздухе, как легкую прохладу, исходящую от нее. Она ждала, что та коснется ее. Схватит. Сорвет халат. Но Уэнсдей Аддамс никогда не действовала по ожидаемому сценарию.       — Tattiche interessanti. — Раздался низкий, бархатный, итальянский голос прямо у нее за ухом. Он был ровным, аналитическим, без признаков волнения. — Смена стратегии после поражения. От истеричного требования - к молчаливому выставлению себя напоказ. Ты учишься. Медленно, но учишься. — Бывшая Синклер позволила себе легкую, едва заметную улыбку, которую увидело бы только их отражение в стекле.       — Я всегда была способной ученицей, — Тихо ответила она, голос был хрипловатым от влажности и нарочито спокойным. — Особенно когда у меня такой вдохновляющий учитель.       — Вдохновляющий? — Уэнсдей фыркнула, и ее дыхание, прохладное и пряное от того темного напитка, коснулось обнаженного плеча, заставив кожу покрыться мурашками. — Я бы сказала, что ты больше вдохновляешься моими физическими данными, чем педагогическими методами. Как, например, моим задом, если я не ошибаюсь.       — Он действительно божественен. — Парировала девушка, наконец поворачиваясь к ней. Она сделала это медленно, позволяя халату съехать еще чуть больше, но не упасть. Теперь они стояли лицом к лицу, сантиметров тридцать между ними. Энид смотрела сверху вниз в эти черные бездны. — Но это лишь часть ансамбля. Меня вдохновляет твоя уверенность. Твой контроль. Твоя непредсказуемость. — Уэнсдей изучающе смотрела на нее. Ее взгляд скользнул с лица на обнаженное плечо, на алый шелк, выглядывающий из-под халата, на разрез, открывающий ногу. В глазах не было ни одобрения, ни неодобрения. Был лишь холодный, пристальный анализ.       — Алый, — Констатировала она. — Явный вызов. Попытка контраста. Психологически примитивно, но визуально... Эффективно. Ты выглядишь как порнозвезда, заблудившаяся на съемках арт-хаусного фильма ужасов. — Та рассмеялась. Настоящим, звонким смехом, который вырвался наружу несмотря на всю ее новообретенную холодность.       — Спасибо, думаю? — Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь их грудь почти соприкасалась.       — А ты выглядишь как режиссер этого фильма, который вот-вот скажет "снято" или "начали". В зависимости от того, что ты предпочитаешь. — Брюнетка не отступила. Ее губы тронула та самая, кривая, частная улыбка.       — Ты хочешь играть в режиссера, Энид Аддамс? — Спросила она, и ее голос стал тише, интимнее. — Ты думаешь, что можешь взять на себя управление этим... Вечером?       — Я не хочу управлять. — Мягко ответила та. Ее рука поднялась и легла на грудь жены, ладонью прямо над сердцем. Она чувствовала его ровный, сильный ритм сквозь тонкую ткань футболки. — Я хочу сотрудничать. Я хочу, чтобы ты потеряла контроль. Добровольно. Я хочу, чтобы ты захотела его потерять. Со мной. — Их взгляды сцепились. Воздух на террасе снова загустел, но теперь это было не напряжение ожидания, а напряжение схватки двух равных сил. Двух воль. Двух девушек, которые знали друг друга до самых темных уголков души и все еще находили в друг друге бездны для исследования. Уэнсдей первой опустила взгляд - не в знак капитуляции, а чтобы еще раз окинуть Энид с ног до головы. Ее пальцы обхватили запястье руки, лежащей на груди. Не чтобы убрать ее, а чтобы почувствовать пульс под кожей.       — Ты мокрая. — Заметила она без всякого выражения. — Волосы. От душа.       — Да. — Просто сказала та.       — И ты в красном. Который я ненавижу.       — Ты не ненавидишь его. — Парировала блондинка, ее голос стал бархатным, убеждающим. — Ты ненавидишь, как он заставляет тебя "чувствовать"... — Аддамс замерла. Ее пальцы на запястье сжались сильнее, признавая правду. Темные омуты горели внутренним алым светом.       — Ты становишься опасной, — Наконец произнесла она, в тоне прозвучало почти уважение.       — Я всегда была опасной. — Прошептала Энид, приближаясь еще на полшага. Их тела едва касались. — Просто раньше моя опасность была громкой. Теперь она стала тихой. Как яд. Как твоя. — Она почувствовала, как под ее ладонью сердце Уэнсдей пропустило один сильный удар. Крошечная трещина в граните.       — Яд? — Губы брюнетки искривились в улыбке-угрозе. — Ты считаешь, что можешь отравить меня?       — Заразить. — Шепнула Аддамс-младшая, ее губы находились в сантиметре от уха жены. — Заразить тем же безумием, что горит во мне. И мы будем болеть вместе. — Темноволосая резко выдохнула. Ее рука отпустила запястье и вместо этого двинулась к лицу, намереваясь схватить за подбородок, вцепиться в волосы - захватить контроль, как всегда. Но Энид была быстрее. Легким, почти неуловимым движением она отпрянула назад, выскользнув из зоны досягаемости. Ее шаг был не испуганным отступлением, а игривым танцем. Она остановилась в двух шагах, и ее поза говорила сама за себя: спина прямая, подбородок приподнят, а во взгляде, устремленном на Уэнсдей, горел вызов и обещание. Аддамс замерла, рука повисла в воздухе. Ее брови чуть приподнялись - не в гневе, а в искреннем удивлении. Энид не подчинилась. Не позволила себя захватить. Она "отстранилась".       — Ошибочка. — Тихо пропела голубоглазая, ее соблазнительные губы растянулись в медленной, кокетливой улыбке. — Твоя очередь слушать. И смотреть. И она начала свою игру. Медленно, следя за тем, чтобы каждый жест был плавным и осознанным, она провела кончиками пальцев по тому месту на своей шее, куда только что смотрели кофейные омуты. По краю халата. Она не снимала его. Она дразнила его присутствием.       — Ты говоришь, что хочешь тишины. — Сказала Энид, ее голос был низким и медовым. — Но ты слышишь только те звуки, которые разрешаешь себе услышать. А я хочу, чтобы ты услышала тиканье своих нервов. Чтобы ты почувствовала, как твое собственное терпение становится тише и тише. — Она сделала еще один шаг назад, к двери в комнату. Халат приоткрылся, обнажив еще больше алого шелка и кружева на ее бедре. Уэнсдей не двинулась с места. Она наблюдала, как хищник, зашедший в тупик. Но в мутных глазах, вместо раздражения, загорелся новый, острый интерес. Интрига. Ей бросили вызов на ее же поле - поле контроля и сдерживания.       — Ты хочешь, чтобы я "просила"? — Голос был ровным, но в нем появилась легкая, почти неосязаемая хрипотца.       — Я хочу, чтобы ты "захотела". — Поправила ее Энид. Она позволила взгляду медленно скользнуть по фигуре Уэнсдей, от черных волос до босых ног. — Чтобы это желание сожгло всю твою холодную логику дотла. Чтобы твой единственный контроль был над тем, как быстро ты его потеряешь. — И с этими словами она развязала пояс халата. Не сбрасывая его, а просто позволив полам свободно разойтись. Теперь она стояла перед ней почти полностью обнаженная, прикрытая лишь алым, вызывающим бельем, которое контрастировало с бледностью ее кожи и темнотой комнаты. Она была видением. Искушением, сделанным плотью. Она видела, как сжались челюсти Уэнсдей. Как ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки у бедер. Как кадык дрогнул на горле при глотании. Маленькие, драгоценные признаки того, что ее игра работает.       — И что теперь? — Спросила брюнетка. Ее голос звучал почти нормально. Почти. — Ты будешь стоять там всю ночь, ожидая, пока я упаду к твоим ногам?       — О, нет. — Энид мягко рассмеялась и повернулась к ней спиной. Она знала, что вид ее спины, линии позвоночника, изгиба талии поверх этого дьявольского красного цвета, сводит Уэнсдей с ума. — Я иду внутрь. На нашу кровать. — Она сделала шаг вперед, затем обернулась через плечо. Ее взгляд был томным, полным скрытого обещания. — Ты можешь последовать за мной. Если захочешь. Но помни: в той комнате... Правила буду диктовать я. И первое правило: ты не можешь прикасаться ко мне, пока я не скажу. Пока я не решу, что ты достаточно дрожишь. Что твой контроль... Достаточно ослаб. — И, бросив этот последний, невыносимый вызов, Энид поплыла прочь через гостиную, оставляя за собой лишь шелест шелка и аромат своего геля для душа, смешанный с запахом моря. Она не оглядывалась. Но всем существом чувствовала, как Уэнсдей стоит на террасе, парализованная этим немыслимым поворотом событий. Как внутри нее бушует буря между яростью за неповиновение и всепоглощающим, пожирающим желанием подчиниться этой новой игре. В спальне Энид не легла. Она подошла к кровати и опустилась на ее край, сидя. Она откинула волосы с одного плеча, приняв позу, одновременно невинную и бесконечно развратную. Она ждала. Шаги в гостиной послышались не сразу. Прошла минута. Две. Энид не шевелилась, только следила за дверным проемом, освещенным лунным светом. И вот, наконец, в проеме появился силуэт. Уэнсдей вошла в комнату. Она двигалась не как победитель, а как приговоренный, идущий к эшафоту - с прямой спиной, но с пылающим взглядом. Она остановилась в трех шагах от кровати.       — Ну что, миссис Аддамс, — Произнесла блондинка сладким голосом. — Ты готова просить? — Тишина в спальне была густой, звенящей, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Ее нарушал лишь прерывистый, почти неслышный звук собственного дыхания Уэнсдей и далекий шум моря за стеклами. Энид легла на простыни цвета воронова крыла, алое белье на ее бледной коже казалось единственным источником света и тепла в комнате, пылающим пятном в лунном полумраке. Аддамс стояла, застыв в трех шагах от кровати. Каждая мышца в ее теле была напряжена до дрожи, но эта дрожь была не от страха, а от невероятного, сковывающего внутреннего усилия. Ее пальцы впились в собственные бедра так сильно, что ногти, хоть и коротко остриженные, оставляли на коже бледные, болезненные полумесяцы. Челюсти были сжаты с такой силой, что скулы выступили резкими, угловатыми тенями на ее лице, а височные мышцы пульсировали в такт бешеному стуку крови в ушах. Она была статуей, высеченной из самого темного мрамора, но внутри этой статуи бушевал вулкан, готовый взорвать каменную оболочку изнутри. Энид наблюдала за этой титанической борьбой, и ее губы растянулись в медленной, довольной улыбке. Она видела все: напряжение в плечах, легкое подрагивание ресниц, когда Уэнсдей пыталась отвести взгляд и не могла, судорожное движение горла при сглатывании. Это было прекрасно. Это было лучше любой победы криком и когтями. — Ну что, миссис Аддамс, — Повторила девушка, голос прозвучал в тишине как бархатный, обволакивающий шепот, полный сладкой ядовитости. — Ты готова просить? — Та не ответила. Ответом было лишь еще более сильное сжатие челюстей и вспышка алого, почти физически ощутимого гнева в ее глазах. Гнева, который тут же смешался с чем-то другим - с мучительным, пожирающим желанием. Энид хихикнула - коротко, тихо, словно делилась с собой очень забавной шуткой. И затем она начала. Ее руки, такие же бледные, как и все тело, медленно поплыли вниз по бокам. Движения были нарочито плавными, театральными. Она не торопилась. Кончики пальцев лишь слегка касались кожи, оставляя после себя невидимые следы, которые, как она знала, Уэнсдей могла видеть лишь в своем воображении. Она провела ладонями по изгибам талии, замедлилась на ребрах, почувствовав, как под тонкой кожей бьется ее собственное, учащенное сердце. Но основное внимание, вся фокусировка этого немого спектакля, была отдана бедрам. Ее руки легли на них, пальцы впились в плоть сквозь тонкий шелк и кружево трусиков. Она не массировала, не ласкала - она "демонстрировала". Сжимала, позволяя мышцам напрягаться под ее прикосновением, затем расслабляла хватку, оставляя на коже мгновенные, бледные отпечатки. Она играла с собственной плотью, как с глиной, и каждое движение было обращено к зрительнице - вызовом, насмешкой, обещанием. Уэнсдей не выдержала. Молчание, эта тихая пытка наблюдением, стала для ее гордой, неукротимой натуры - невыносимой. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Ее движения были неестественно медленными, будто она шла по дну океана, преодолевая огромное давление. Она опустилась на край кровати, и пружины тихо вздохнули под весом. Девушка не легла, лишь села прямо напротив лежащей жены, подобно темному идолу, вознесенному для поклонения. Расстояние между ними сократилось до полутора метров. Досягаемость вытянутой руки. Все тело Уэнсдей едва заметно дрожало. Это была не та крупная дрожь, что бывает от холода или страха. Это было мелкое, частое вибрирование каждой мышцы, каждого сухожилия, будто по проводам ее нервной системы пустили ток низкого напряжения. Она хотела. Безумно, животно, всепоглощающе. Желание пылало в ней, как черное пламя, выжигая изнутри холодную логику, железную волю, всю ее знаменитую аддамсовскую невозмутимость. Оно требовало действия. Требовало взять, схватить, прижать, вонзить зубы в это алое искушение и растерзать его на части, чтобы оно перестало мучить. Но просить? Просить разрешения? Просить милости у этой беловолосой бестии, что устроила для нее этот изощренный ад? Нет. Это было единственное, что еще держалось в сознании, последний бастион ее гордости. Она была Уэнсдей Аддамс. Она не просила. Она брала. Она владела. Она наводила ужас. Просить - означало признать, что кто-то имеет над ней власть. И эта мысль сейчас была для нее сильнее самой мучительной фрустрации. Энид наблюдала за этой внутренней битвой, и ее улыбка стала шире, хищнее. Она видела, как темные глаза жены, обычно такие непроницаемые, теперь отражали целую бурю эмоций: ярость, отчаяние, неистовое желание и ту самую, последнюю каплю непокорной гордыни. Это был самый красивый вид, который Энид когда-либо видела. Шоу продолжалось. Не отводя взгляда от девушки, блондинка медленно подняла руку к своей груди. Ее пальцы, тонкие и изящные, нашли край алой чашечки лифчика. Не стала его снимать. Нет. Слишком просто. Она лишь зацепилась за него. Кончик указательного пальца заскользил под шелковую ленту, приподнял ее на миллиметр, создав мучительное, невыносимое напряжение. На секунду, всего на одну долгую, тягучую секунду, она оттянула ткань в сторону. Оголился сосок. Бледно-розовый, уже набухший от возбуждения и прохладного воздуха комнаты. Он мелькнул перед глазами Уэнсдей, как мираж в пустыне - яркий, желанный и мгновенно исчезнувший. Энид тут же отпустила край лифчика, и шелк мягко лег обратно, скрывая соблазн. Но этого мимолетного вида было достаточно. Уэнсдей резко дернулась вперед, всем телом. Инстинктивный порыв, животный и неконтролируемый. Ее рука взметнулась в воздух, пальцы сжались в коготь, готовый впиться, схватить, сорвать эту ненавистную ткань и присвоить то, что под ней. Но за сантиметр до того, как ее пальцы могли коснуться кожи, она замерла. Ее собственная воля, та самая, что сейчас была ее главным врагом, снова сковала. Рука повисла в воздухе, дрожа от напряжения. Энид засмеялась. На этот раз это был не хихикающий смешок, а низкий, горловой, откровенно торжествующий звук.       — Ой-ой-ой, — Пропела она, ее голос был сладким, как патока, и ядовитым, как цианид. — Кто тут нетерпеливый? Я же сказала: "не трогать". Разве правила недостаточно ясны, дорогая? Или тебе нужно, чтобы я повторила? Помедленнее? — Уэнсдей не ответила. Она просто смотрела на свою руку, застывшую в воздухе, будто не веря, что это часть собственного тела, предавшая ее. Медленно, с невероятным усилием, она опустила ее обратно на колено. Но теперь плечи напряглись еще сильнее, а дыхание стало прерывистым, шумным в тишине комнаты. Воодушевленная этой маленькой победой, Энид продолжила. Она снова подняла руку к груди, но на этот раз ее пальцы не играли с тканью. Они нашли под шелком уже твердый, чувствительный сосок. И она сжала его. Не ласково, не нежно - а с силой, с оттенком почти болезненной решимости. Ее ногти впились в собственную плоть сквозь тонкую ткань. Она запрокинула голову на подушки, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон. Но небесные глаза оставались открытыми, прикованными к лицу жены. Она видела, как та замерла, как ее зрачки расширились, поглощая и без того скудный свет, превращая глаза в две бездонные черные дыры, полные немого голода. Блондинка начала двигаться. Немного, всего лишь легкое, едва уловимое ерзанье на простыне. Трение шелка алого белья о черный шелк постели создавало тихий, шипящий звук, который резал слух Уэнсдей острее любого крика. Энид выгибала спину, подавая грудь вперед, к несуществующему прикосновению, к призраку руки жены, еще недавно висящей в воздухе. Она сжимала свой бугорок, то сильнее, то чуть ослабляя хватку, и каждый раз ее губы приоткрывались в беззвучном стоне. Затем, так же внезапно, как и начала, она убрала руку. Девушка провела ладонью по бюстгальтеру, сглаживая складки на шелке, будто поправляя безупречный наряд. И подняла взгляд на Уэнсдей. На ее лицо, искаженное внутренней борьбой. На ее тело, застывшее в неестественной, мучительной позе.       — Ну что, Уилла, — Выдохнула голубоглазая, в голосе звучала неподдельная, хищная нежность. — Все еще держишься? Какая же ты сильная. Какая упрямая. Это... Восхитительно. — Аддамс ответила не сразу. Казалось, ей потребовались все силы, чтобы просто заставить свои голосовые связки вибрировать. Звук, который вышел из ее горла, был сдавленным, хриплым, полным песка и разбитого стекла.       — Энид... — И все. Просто имя. Но в нем было все: и мольба, и угроза, и признание поражения, и обещание мести. Это было больше, чем могла бы выразить любая длинная речь. Та улыбнулась, приняв это как дань. Но дань была недостаточной. Игра еще не была выиграна. Она опустила руку. На этот раз пальцы поползли вниз по животу, преодолевая мягкие изгибы, пока не достигли линии кружевных трусиков того же вызывающего алого цвета. Она не стала их снимать. Она даже не засунула руку внутрь. Один палец. Указательный. Она положила его на кружево, прямо над лобком. И начала вести. Медленно. Невыносимо медленно. Она описывала им круги, петли, восьмерки, скользя по ажурной текстуре, чувствуя под подушечкой пальца и жесткость нитей, и тепло собственного тела под ними. Она обводила самый чувствительный участок, ту самую точку, где сосредоточено было все напряжение, вся мука Уэнсдей, - но никогда не касалась его напрямую. Она дразнила периферию. Играла на грани. И все это время она шептала. Ее губы едва шевелились, но слова доносились до Уэнсдей с кристальной ясностью, будто она произносила их прямо в ее воспаленный мозг.       — Уилла... Аддамс... Уэнсдей Аддамс... Моя жена... Моя ледяная, непокорная жена... Смотри, как я горю... Смотри, как я хочу... И все это для тебя... Только для тебя... Но ты не можешь прикоснуться... Пока не скажешь волшебные слова... — Ее ноги, вытянутые на кровати, начали непроизвольно подрагивать. Напряжение, которое она создавала и в себе, и в Уэнсдей, достигало пика. Улыбка не сходила с лица, широкая, победная, сияющая чистой, неразбавленной властью. Ее взгляд был прикован к глазам жены, выпивая каждую вспышку отчаяния, каждую тень ярости, каждую каплю адреналина. Аддамс наблюдала. Каждое движение пальца по кружеву было для нее отдельной пыткой. Она видела, как ткань темнеет от влаги, и это зрелище свело бы с ума святого. Ее собственное тело было одним сплошным болезненным напряжением, пульсирующим в такт этому дьявольскому, медленному движению. Она сжимала и разжимала кулаки на коленях, ее ногти уже оставили на ладонях кровавые полумесяцы. Она еле сдерживалась. Каждая клетка существа вопила, требовала действий, требовала положить конец этой пытке, схватить эту руку, вцепиться в это белье, разорвать его... И тогда, сквозь стиснутые зубы, сквозь хриплое, прерывистое дыхание, она выдавила из себя слова. Не просьбу. Никогда не просьбу. Приказ. Последний отчаянный рывок ее отступающего контроля.       — Сними... Верх, — Прошептала она. Голос был настолько низким и хриплым, что его почти не было слышно. Но та услышала. Она замерла. Палец остановился на кружеве. Ее улыбка стала еще шире, еще более понимающей и насмешливой.       — Ах, — Протянула блондинка с притворным удивлением. — Грудь. Конечно. Ты так ее любишь, моя готическая принцесса. Любишь до безумия. Помнишь, как ты могла часами просто смотреть? Как твои губы знали каждый ее сантиметр на вкус? — Она позволила своей свободной руке снова скользнуть к бюстгальтеру, погладить чашечку. Но не стала расстегивать. — Но видишь ли, в чем проблема, — Продолжала она, в ее тоне появилась стальная нотка, перекрывающая всю сладость. — Ты просишь. Ты требуешь. А правила игры говорят: я решаю, что снимать и когда. И разрешение трогать... Его даю только я. А я его пока не дала. — Она снова опустила руку между ног, возобновив свои медленные, дразнящие круги по кружеву. Но теперь движения стали чуть более уверенными, чуть более настойчивыми. — Так что нет, la mia anima. — Промурлыкала девушка, в синих глазах вспыхнул чистый, неразбавленный триумф. — Верх остается на мне. Как и твои руки... Остаются при тебе. Смотри. Жди. И... Может быть... Если ты будешь очень-очень хорошей девочкой... Я позволю тебе... "Попросить" как следует. — И с этими словами она наконец-то, после бесконечных кругов, слегка, всего на миллиметр, увеличила давление пальца. Не на сам клитор, нет. Рядом. Достаточно близко, чтобы Уэнсдей, с ее аддамсовской, сверхъестественной наблюдательностью, увидела, как все тело вздрогнуло от этого почти-прикосновения. Как ее глаза на мгновение закатились, а губы приоткрылись в немом крике. Это было последней каплей. Или первой искрой, от которой должно было вспыхнуть все. Уэнсдей замерла на краю кровати, и в ее темных, бездонных глазах что-то окончательно надломилось. Что-то очень старое, очень твердое и очень, очень гордое. Тишина в спальне была уже не просто отсутствием звука. Она стала осязаемой субстанцией, густой, как смола, вязкой, как мед, пропитанной электричеством невысказанных желаний и невыполненных действий. Воздух казался тяжелым, насыщенным запахом их возбуждения - смесью дорогих духов Аддамс, пота, шелка и чего-то дикого, первобытного. Каждый вдох брюнетки был пыткой, каждый выдох - сдавленным стоном, запертым в груди. Энид, лежа на спине, наблюдала за этим внутренним апокалипсисом своей жены с блаженством кошки, играющей с пойманной мышью. Но игра подходила к концу. Пора было добавить жару. Не отводя своего взгляда от темных, горящих угольков, Аддамс-младшая медленно, как в замедленной съемке, выгнула спину. Дуга ее тела оторвалась от черных простыней, превратившись в совершенный, напряженный мост. Мышцы живота четко обозначились под бледной кожей, алое белье натянулось, подчеркивая каждый изгиб. И тогда, в самой верхней точке этого изгиба, из ее горла вырвался звук. Не крик, не стон - а тихий, прерывистый выдох, почти неслышный, но наполненный таким концентрированным наслаждением, что он прорезал тишину острее лезвия. Она все еще смотрела на жену. Смотрела и видела, как та застыла, впившись взглядом в этот выгиб, в это немое воплощение желания. Затем, не опускаясь обратно, Энид совершила следующее движение. Плавно, с грацией большой кошки, она перевернулась. Белые волосы рассыпались по простыням, как пролитые чернила. Она оказалась на животе, но не просто лежала - она приподнялась на локтях и коленях, приняв позу, одновременно унизительную и невероятно соблазнительную. "На четвереньках" звучало бы слишком просто. Нет, это была поза "раком" - спина выгнута вниз, таз приподнят, ягодицы, облаченные в тот же алый кружевной соблазн, выставлены напоказ, как спелый, запретный плод. И ее рука... Ее рука снова поползла вниз. На этот раз ей не нужно было преодолевать путь по животу. Она просто опустилась между собственных ног, снова, с упрямым, дразнящим постоянством, найдя кружево трусиков. Но теперь, в этой новой позе, все было иначе. Угол обзора для Уэнсдей стал откровенно неприличным. Она видела не просто жест, а всю картину целиком: выгнутые, обтянутые алым кружевом ягодицы, узкую полоску ткани, скрывающую и одновременно подчеркивающую самую сокровенную часть, и ту самую, проклятую руку, чьи пальцы снова начали свой медленный, методичный танец по ажурной поверхности. Ткань уже была заметно темнее в самом центре - влажный, сияющий намек на то, какое действие оказывала эта игра на саму девущку. И тогда Энид оглянулась. Повернула голову через плечо. Ее белоснежные волосы упали на лицо, обрамляя его, а в глазах, ярких и насмешливых, отразилось лицо жены. И то, что она увидела, заставило ее губы снова растянуться в торжествующей улыбке. Глаза. Эти всегда такие контролируемые, такие непроницаемые черные озера. Сейчас они были огромными, расширенными до предела. Зрачки поглотили радужку, превратив глаза в две абсолютно черные, бездонные дыры, в которых плясали отражения свечей и безумие. Они буквально вываливались из орбит, настолько сильным был шок, желание и ярость, смешавшиеся в один коктейль. Энид хихикнула. Звук был легким, игривым и невероятно ядовитым.       — Что, Уилла? Вид так себе? — Прошептала она через плечо, голос прозвучал приглушенно, но с убийственной четкостью. — Или, может, наоборот, слишком... Хорошо? Кажется, твои знаменитые аддамсовские зрачки собираются сбежать и присоединиться к вечеринке. — Уэнсдей ответила не словом. Она ответила звуком. Глубоким, хриплым, сдавленным выдохом, который вырвался из ее груди, будто ее били под дых. Это был звук твари, загнанной в угол. И вместе с этим выдохом ее тело совершило едва заметное, неконтролируемое движение вперед. Всего на сантиметр. Но это был сантиметр капитуляции. Взгляд, прикованный прежде к глазам жены, наконец сорвался и упал туда, куда его и направляла вся эта изощренная пытка. На ягодицы Энид. На эту совершенную, бледную, округлую плоть, столь знакомую и столь недоступную сейчас. На алую паутину кружева, впивающуюся в кожу, создающую соблазнительные, манящие складки. И на темное, влажное пятно в самом центре, на той самой запретной территории между ног, где ее рука продолжала свое магическое, мучительное вращение. Энид почувствовала этот взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. Она выгнула спину еще сильнее, намеренно подавая таз выше, делая позу еще более вызывающей, еще более открытой. Она улыбалась в подушку, наслаждаясь каждой секундой этой немой пытки. Она была виртуозом. Профессионалом в искусстве соблазна и унижения. И ее шедевр - Уэнсдей Аддамс - трещал по швам прямо перед ней. Потом, с той же плавной, неспешной грацией, она снова перевернулась. Спина на простыни, грудь, прикрытая алым шелком, тяжело вздымалась. Она лежала, раскинувшись, как пиршество, приготовленное для одного-единственного гостя, который не смел притронуться. И ее взгляд, когда он снова встретился со взглядом жены, был уже не просто насмешливым. Он был хищным. Голодным. Полным осознания своей абсолютной власти. И именно в этот момент она заметила кое-что новое. Что-то, что заставило ее облизнуть губы медленным, томным движением языка. Жара в комнате, жара от их взаимного напряжения, наконец перешла ту грань, за которой даже ледяная Уэнсдей Аддамс не могла оставаться невозмутимой. Та самая спортивная кофта с капюшоном, ее последний бастион повседневной брони, была сброшена на пол. Теперь на ней оставалась только простая черная футболка из тонкого хлопка. И эта футболка была предательницей. Ткань была тонкой. Очень тонкой. И прилипла к телу, влажная от пота, вызванного не жарой, а внутренним адом. И сквозь эту ткань, четко, недвусмысленно, проступали очертания ее груди. И не просто очертания. А два твердых, напряженных соска, стоящих острыми, темными точками под черной тканью. Они были как мишени. Как сигнальные огни ее собственного, не менее сильного возбуждения, которое она тщетно пыталась скрыть. Энид замерла на секунду, ее глаза сузились, а улыбка приобрела новый, откровенно алчный оттенок.       — Оо-о... — Протянула она, растягивая гласные, как конфету. — Что это я вижу? Кажется, кто-то тоже не на шутку разыгрался. И без моего разрешения. Стыдно, миссис Аддамс. Очень стыдно. Твои знаменитые соски, выдают тебя с потрохами. Они прямо-таки кричат: "Посмотри на меня, Энид! Коснись!" — Уэнсдей сглотнула ком в горле. Ее пальцы впились в черную ткань футболки на коленях, сжимая ее в кулаки. Она пыталась выпрямиться, отвести взгляд, сделать вид, что ничего не происходит. Но это было невозможно. Ее тело говорило само за себя.       — Заткнись. — Хрипло выдавила она. Но в этом "заткнись" не было ни капли прежней силы. Это была просьба. Мольба загнанного зверя.       — О, нет-нет-нет, милая, — Покачала головой девушка, ее тон стал повелительным, властным. Игра в кошки-мышки закончилась. Началась игра в хозяйку и непослушную рабыню. — Ты не будешь мне указывать. Наоборот. Я сейчас буду указывать тебе. И ты будешь слушаться. Потому что ты этого хочешь. Больше всего на свете. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание жены, как яд.— Руки на колени. Ладонями вверх. Не двигаться. — Аддамс замерла, не в силах ослушаться. Она разжала кулаки и положила ладони на колени. Они дрожали. — Хорошая девочка, — Похвалила та, как дрессировщица. — А теперь... Подними правую руку. Медленно. Очень медленно. И положи ее... Сюда. — Энид указала пальцем не на себя, а на Уэнсдей. На ее собственную грудь. На левый, отчетливо выступающий под тканью сосок. — Проведи пальцем по нему. По своему соску. Через футболку. Один раз. Медленно и... Осознанно. Покажи мне, каково это. Покажи, как ты хочешь, чтобы это сделали с тобой. — Тишина взорвалась. Не звуком, а напряжением, которое сгустилось до состояния, близкого к материальному. Уэнсдей сидела, будто парализованная. Ее глаза, все еще огромные и черные, метались между лицом Энид и своей собственной грудью. Отказаться? Она уже была на грани. Согласиться? Это означало капитулировать полностью. Прикоснуться к себе по приказу. Признать, что ее собственное тело стало инструментом в руках жены.       — Нет. — Прошептала она. Но это было слабо. Слабо и безнадежно. Она уже чувствовала дикое, всепоглощающее возбуждение, пульсирующее в ее груди, внизу живота, во всем теле. Оно требовало выхода. Оно требовало прикосновения. Любого прикосновения. Даже своего собственного, подчиненного и унизительного. Голубоглазая наблюдала за этой последней схваткой ее гордости с физиологией. И она знала, что победит физиология. Она всегда побеждает.       — Нет? — Переспросила девушка, приподнимая бровь. И затем ее голос стал низким, обволакивающим, полным сладкой, смертельной обещания. — Хорошо. Тогда давай сыграем в другую игру. Уэнсдей Аддамс. — Она произнесла полное имя, как заклинание. — Дотронься. Своих. Каменных. Сосков. — Каждое слово было отдельным ударом хлыста. — Быстро. Сейчас же. — Брюнетка вздрогнула всем телом, будто от удара током. "Синклер" прикусила свою нижнюю губу, и в ее глазах вспыхнул азарт охотника, видящего, как зверь попадает в капкан. — ...Тогда я сниму верх. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. И затем что-то в Уэнсдей Аддамс сломалось. Окончательно и бесповоротно. Не с грохотом, а с тихим, почти неслышным щелчком где-то глубоко внутри. Ее строгое, аскетичное лицо исказила гримаса невыносимой муки и стыда. Она замерла, ее тело начало автоматически, нервно ерзать на краю кровати, как будто пытаясь сбежать от самой себя, но не в силах сдвинуться с места. Медленно, будто ее руки весили по тонне каждая, она подняла их. Правую. Левую. Они плыли по воздуху, дрожа, как в лихорадке. Уэнсдей смотрела на них, будто это были конечности незнакомого, враждебного существа. Кончики ее пальцев, холодные и влажные, наконец коснулись тонкой черной ткани футболки на уровне груди. Она задержала дыхание. Весь мир сузился до этих двух точек под тканью, до жгучего, пульсирующего ожидания в сосках, и до хищного, неотрывного взгляда Энид. И затем она провела. Одним движением. Кончики указательных пальцев скользнули по ткани, прямо над сосками. Давление было легким, почти призрачным, но его было достаточно. Волна ощущений, диких, неконтролируемых, обрушилась на нее. Это не было удовольствием. Это был шок. Удар тока, смешанный с леденящим стыдом и пьянящим, запретным возбуждением. Ее губы, плотно сжатые, дернулись в странной, непроизвольной судороге. И из ее горла, помимо ее воли, вырвался звук. Короткий, сдавленный, похожий на стон, но больше на хриплый выдох человека, получившего ножом под ребро. Это был звук абсолютной капитуляции. Энид ахнула - тихо, восхищенно. Ее глаза сверкали, как у демона.       — Браво! — Воскликнула она, и в голосе звенела неподдельная, ликующая радость. — О, браво, Уилла! Ты слышала это? Этот маленький звук? Это было восхитительно. Ты только что подписала свою капитуляцию. И сделала это так красиво. — Она не отводила глаз от рук жены, все еще замерших на груди, как будто пригвожденных туда стыдом. — Теперь можешь убрать руки. Миссия выполнена. И ты выполнила ее на отлично. — Та опустила руки, будто они были из свинца. Она сидела, опустив голову, ее черные волосы скрывали лицо. Плечи слегка вздрагивали. Она дышала часто и прерывисто. Энид наблюдала за этим несколько секунд, наслаждаясь зрелищем поверженной гордыни. Затем, с театральным вздохом удовлетворения, она приподнялась на локтях. Ее пальцы потянулись к застежке бюстгалтера на спине. Но она не стала возиться с крючками. Она просто взяла обеими руками за нижний край алой чашечки, там, где шелк встречался с ее кожей. — Награда для хорошей девочки. — Прошептала она, голос был полным обещаний. Одним резким, уверенным движением она потянула лифчик вверх и через голову. Шелк скользнул по ее коже с легким шуршанием. И затем она отшвырнула его в сторону. Алый комок кружева и шелка упал на пол, как пролитая кровь. И она предстала перед Уэнсдей обнаженной до пояса. Грудь, бледная и полная, с бледно-розовыми, набухшими от возбуждения и долгого ожидания сосками, теперь была полностью открыта. Лунный свет и отсветы свечей скользили по ее коже, играя на изгибах, делая ее похожей на мраморную статую, ожившую от желания. Это было слишком. Последняя капля. Последний сдерживающий барьер в сознании Уэнсдей рухнул. С рычанием, низким и диким, больше похожим на звук раненого зверя, чем на человеческий голос, Уэнсдей рванулась вперед. Все ее предшествующее напряжение, вся накопленная ярость, стыд и неистовое желание выплеснулись в этом одном порыве. Она двинулась, чтобы наброситься, чтобы, наконец-то, прикоснуться, схватить, присвоить, впиться зубами в эту плоть, которая так долго ее мучила. Но Энид была готова. Быстрее, чем Уэнсдей успела преодолеть и половину расстояния между ними, рука взметнулась вверх. Не для того, чтобы оттолкнуть. Нет. Ее ладонь раскрылась, и она "уперлась" ей прямо в центр груди, точно в солнечное сплетение. Удар был не сильным, но неожиданным и точечным. Он остановил инерцию, вышиб дух и заставил застыть на месте, склонившись вперед, с открытым от шока ртом.       — Ах... — Покачала пальцем блондинка, на ее лице не было ни капли страха, только абсолютное, леденящее душу спокойствие и власть. — Куда это мы собрались? Я же сказала: "не трогать". Я сняла верх. Я выполнила свою часть договора. Но разрешения трогать меня... Я не давала. Никто не давал. — Она надавила ладонью чуть сильнее, заставляя Уэнсдей отклониться назад, вернуться в сидячее положение на краю кровати. Расстояние снова стало непреодолимым. — Ты думала, это так просто? — Прошептала девушка, голубые океаны стали узкими, как щели. — Ты думала, один унизительный жест - и все, ты получишь все, что захочешь? Нет, моя дорогая готическая принцесса. Ты только вступила в игру. Настоящая игра только начинается. И правила... Правила устанавливаю я. — Уэнсдей сидела, согнувшись, ее грудь тяжело вздымалась под черной футболкой, а в глазах бушевала буря из ярости, унижения и невыносимого, пожирающего желания. Она была побеждена. Поймана. И самое страшное - ей это нравилось. Каждая клетка тела кричала об этом, пока гордость истекала кровью. Энид медленно опустила свою руку, которая только что остановила бурю. Она провела ладонью по своей обнаженной груди, снова сжала сосок, заставив себя тихо ахнуть. И ее улыбка, обращенная к жене, была улыбкой палача, знающего, что самые изощренные пытки еще впереди. — А теперь, — Сказала она сладким голосом. — Сиди. Смотри. И помни: каждое твое движение без разрешения только отдалит тебя от цели. Гораздо, гораздо дальше. — Тишина после этого последнего, унизительного звука капитуляции Уэнсдей была густой и сладкой, как застывшая патока. Энид вдыхала ее полной грудью, наслаждаясь каждой молекулой победы. Ее обнаженная грудь, освобожденная от алого плена, тяжело вздымалась, соски, светлые и набухшие, затвердели от возбуждения и прохладного воздуха спальни еще сильнее, превратившись в камушки. Они были как два наконечника стрел, направленные прямо в сердце ее жены. Она наблюдала, как брюнетка сидит, сгорбившись, будто пытаясь втянуть голову в плечи, как черепаха. Черные волосы скрывали ее лицо, но Энид видела дрожь в плечах, слышала прерывистое, слишком частое дыхание. Это был звук сломленного зверя. И это было прекрасно. Но блондинка не была бы собой, если бы остановилась на достигнутом. Разрушить последние бастионы - вот истинное наслаждение. И последний бастион Уэнсдей Аддамс был не в ее гордости, а в ее физической недоступности. В том сантиметре воздуха, что все еще разделял их. Не спеша, с грацией хищницы, подбирающейся к добыче, "Синклер" приподнялась на коленях. Черные простыни шуршали под ее голыми ногами. Она двигалась медленно, давая Уэнсдей время осознать каждый ее жест, почувствовать приближение. Она видела, как та напряглась еще сильнее, будто ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого Энид, все еще улыбаясь своей ядовитой, торжествующей улыбкой, плавно переместилась по кровати. Она не встала, а именно "подъехала" на коленях, сокращая расстояние между ними до нуля. И затем, не говоря ни слова, она наклонилась вперед. Первым, что коснулось Уэнсдей, был не взгляд, не руки, а тепло. Тепло обнаженного тела, излучаемое ее кожей, пропитанной возбуждением. Оно обволокло девушку, как пар из открытой печи. Она вздрогнула всем телом, будто от прикосновения раскаленного металла. А затем Энид осуществила контакт. Она медленно, будто ощущая себя кошкой подалась вперед, ее круглая, изящная грудь с двумя напряженными сосками проскользила по хлопковой ткани футболки, создавая некое трение. Уэнсдей застыла. Ее дыхание оборвалось. Глаза, которые она наконец подняла, были огромными, черными и абсолютно пустыми от шока. Она чувствовала это. Чувствовала тепло, упругость, невероятную мягкость груди Энид через тонкую ткань своей футболки. И самое главное - она чувствовала тот самый твердый, маленький узелок напряжения - сосок, который давил на ткань прямо над ее собственным. Энид увидела, как по лицу жены пробежала судорога. Как ее губы, бледные и сжатые, дрогнули. Как кофейные, всегда такие контролируемые глаза, на мгновение закатились под веки, прежде чем она с силой, почти болезненно, снова открыла их, пытаясь сохранить остатки самообладания. И тогда Энид пошевелилась. Не убирая грудь, она совершила едва заметное, плавное движение торсом вперед. Это было не толчок, а скорее давление. Настойчивое, неумолимое давление. Ее грудь прижалась к футболке сильнее. Сосок вдавился в ткань, и сквозь нее теперь можно было прочувствовать не просто его наличие, а форму, его твердость. Аддамс еле слышно ахнула. Звук вырвался у нее непроизвольно - короткий, резкий выдох, больше похожий на стон. Ее тело отреагировало мгновенно, предательски. Под тонкой черной тканью, прямо напротив соска Энид, ее собственный, и без того возбужденный, затвердел еще сильнее. Он выступил под тканью четким, темным рельефом, маленькой пирамидкой желания. Блондинка увидела это. Увидела и усмехнулась уголком рта. Руки брюнетки, до этого беспомощно лежавшие на коленях, вдруг впились в черные простыни по бокам от бедер. Пальцы сжали ткань с такой силой, что костяшки побелели. Это был жест отчаяния, попытка ухватиться за что-то устойчивое в мире, который рушился у нее на глазах, вернее, на груди. Ее губы, которые она так старательно сжимала, наконец разомкнулись. Не для слов. Они просто приоткрылись, обнажив ровный край верхних зубов. Из этого приоткрытого рта вырывалось короткое, прерывистое дыхание. Блондинка наблюдала за каждой деталью этого распада. Она видела, как черные глаза снова начинают терять фокус, как веки дрожат, пытаясь сомкнуться. Видела, как по горлу пробегает судорога, когда та сглатывает ком. И тогда она сделала следующее движение. Снова вперед. Еще немного. Увеличивая давление. Превращая легкое прикосновение в настойчивое трение. Именно в этот момент Уэнсдей не выдержала. Ее тело, измученное часом пытки, переполненное невысказанным желанием, совершило движение само по себе, повинуясь древнему, животному инстинкту. Ее грудь, та самая, что была прижата грудью Энид, сама непроизвольно, едва заметно, подалась вперед. Это был микроскопический толчок, попытка увеличить контакт, усилить это невыносимое, божественное трение. И Энид захихикала. Легкий, игривый, ядовито-торжествующий звук вырвался из ее губ. Он прозвучал в тишине комнаты громче любого крика. И затем она отстранилась. Резко. Быстро. Как будто ужаленная. Ее грудь разом потеряла контакт с футболкой Уэнсдей. Между ними снова возникла пустота, холодная и мучительная. Темноволосая вздрогнула, будто ее окатили ледяной водой. Обсидиановые глаза широко раскрылись, в них мелькнула паника, потеря, физическая боль от разрыва контакта. Она непроизвольно рванулась вперед, вслед за уходящим теплом, но остановилась, закусив губу до боли.       — Нет-нет-нет. — Пропела Энид, качая головой, голос был сладким, как сироп, и острым, как бритва. — Я же сказала: "не двигаться". Разве это было неясно? "Сиди. Смотри". Разве в этой инструкции было что-то про "подаваться вперед"? Нет, не было. Ты нарушила правило, Уэнсдей. А за нарушение правил следуют санкции. — Она произнесла это с наигранной строгостью школьной учительницы, но в ее глазах плясали чертики. Она наслаждалась каждой секундой. Черноволосая молчала. Она просто смотрела на нее, и во взгляде было столько ненависти, столько унижения и столько невыносимой, пожирающей тоски, что этого хватило бы на десятерых. — Что, нечего сказать? — Дразнила "Синклер", медленно проводя ладонью по своей обнаженной груди, как бы демонстрируя то, чего Уэнсдей только что лишилась. — Жаль. А мне так понравилось это... Взаимопонимание. — И тогда, не дожидаясь ответа, она снова двинулась вперед. На этот раз еще медленнее, еще более театрально. Она снова подъехала на коленях, сокращая расстояние. Ее грудь снова оказались на уровне груди жены. Она видела, как та замирает, как все ее тело напрягается в ожидании, в надежде и страхе. И блондинка снова наклонилась. Снова коснулась ее футболки своей обнаженной грудью. Но на этот раз она не остановилась на легком прикосновении. Она прижалась плотнее. И затем, с медленной, чувственной уверенностью - начала двигаться. Это было не просто давление. Это было трение. Она плавно провела своей грудью по футболке. Сначала вверх, затем вниз. Движение было небольшим по амплитуде, но невероятно насыщенным по ощущениям. Ее жесткий сосок скользил по ткани, встречая на своем пути ответную твердость Уэнсдей. Это было уже не статичное прикосновение, а диалог. Примитивный, грубый и невероятно возбуждающий диалог плоти через тонкий слой хлопка. Та издала звук. На этот раз это был не ах, не стон. Это было тихое, сдавленное, протяжное "Мммхм", которое вырвалось из самой глубины горла. Звук чистейшего, неконтролируемого удовольствия, смешанного с агонией запрета. Ее глаза мгновенно закатились, веки сомкнулись. Она не могла смотреть. Не могла вынести зрелище того, как жена трется об нее обнаженной грудью, и того выражения на лице, которое она знала, даже не видя его - выражения торжествующего, хищного наслаждения. Пальцы Аддамс, все еще впившиеся в простыни, сжали ткань так сильно, что послышался легкий трещащий звук. Ее губы оставались приоткрытыми, дыхание стало прерывистым, рваным. Все тело слегка дрожало, как струна, которую дернули с невероятной силой. Энид чувствовала все это. Чувствовала ответную твердость под тканью, слышала стоны, видела, как та теряет контроль. И это было лучше любой наркотической эйфории.       — Ох, — Прошептала Энид, ее голос был низким и хриплым от собственного возбуждения. — Слышишь это? Это твое тело поет для меня хвалебную оду. Оно куда честнее твоего упрямого язычка. — Она продолжила движение, усиливая трение, меняя его траекторию, описывая маленькие круги вокруг соска Уэнсдей. Каждое движение было ударом по рассудку, каждое прикосновение - каплей, переполняющей чашу терпения. Именно в этот момент, когда Аддамс уже почти парила в каком-то болезненно-сладком забытье, блондинка снова остановилась. Не отстраняясь полностью, а просто прекратив движение. Ее грудь все еще лежала на груди, их соски были прижаты друг к другу через ткань, два острых, горячих пункта напряжения. Уэнсдей открыла глаза. В них была растерянность, мольба, немой вопрос: "Почему ты остановилась?" Голубоглазая улыбнулась. Она наклонилась еще ближе, так, что ее губы оказались всего в сантиметре от уха жены. Ее дыхание, теплое и влажное, коснулось кожи, заставив ту вздрогнуть. — Хочешь больше? — Прошептала она, шепот был обжигающим, неумолимым, похожим на шипение змеи. — Умираешь от желания, чтобы я продолжила? Чтобы я сняла с тебя эту жалкую тряпку и коснулась тебя по-настоящему? — Аддамс сглотнула. Кивок был микроскопическим, почти незаметным, но он был. Да. — Тогда проси, — Выдохнула та прямо в ее ухо. — Скажи. "Энид, пожалуйста". Всего два слова. Два маленьких, унизительных слова. И все это... — Она показательно опустила взгляд на свое тело. — ...Станет твоим. — Брюнетка замерла. Ее внутренняя борьба отразилась на лице как в зеркале. Гордость, ярость, стыд - и всепоглощающее, животное желание. Ее губы шевельнулись, но звука не последовало. И тогда, не в силах больше ждать, не в силах вынести эту пытку обещанием, ее тело снова взбунтовалось. С тихим, отчаянным рычанием, она сама, уже сознательно, решительно, подалась грудью вперед, пытаясь усилить и без того мучительный контакт, пытаясь заставить Энид продолжить трение силой. Но та была быстрой. И готовой. Еще до того как Аддамс успела как следует потереться о нее, она снова отпрянула. На этот раз не полностью, а лишь на полкорпуса. Ее грудь больше не касалась футболки. Но рука поднялась. Не для шлепка, не для грубого действия. Ее указательный палец, с идеально наманикюренным ногтем цвета черной крови, плавно, почти невесомо протянулся к лицу. И коснулся. Не губ, не щеки. А подбородка. Самого кончика, той чувствительной точки прямо по центру. Она провела пальцем по линии подбородка. Один раз. Медленно. С холодной, властной нежностью. Это был жест хозяина, отмечающего свою собственность. Жест, полный презрения и абсолютного контроля. Уэнсдей вздрогнула от этого прикосновения, как от пощечины. Ее глаза, полные ярости и боли, впились в жену. — Видишь? — Тихо сказала девушка, не убирая пальца. — Ты не можешь себя контролировать. Ты мечешься, как рыба на крючке. Ты ерзаешь на месте, потому что твое тело горит. Оно требует моих прикосновений. А ты... Ты даже не можешь попросить. Ты лишь пытаешься взять силой то, что я могу дать только по своей доброй воле. — Она убрала палец с подбородка и снова положила ладонь себе на грудь, сжимая сосок, демонстративно наслаждаясь ощущениями, которые были недоступны жене. — Я не дам тебе коснуться меня, Уилла, — Продолжила она, твердым, как сталь, голосом. — Не дам, пока ты не сломаешься окончательно. Не дам, пока ты не признаешь вслух, кто здесь главная. Ты можешь извиваться от желания. Можешь кусать губы до крови. Можешь рвать наши простыни. Но моя кожа... Моя кожа будет для тебя запретным плодом. До тех пор, пока я не услышу то, что хочу услышать. — Черноволосая сидела, пойманная в ловушку из собственного возбуждения и железной воли жены. Она видела, как Энид играет со своей грудью, видела самодовольную улыбку на лице, чувствовала пульсирующую, неутоленную боль между собственных ног и жгучее желание в сосках. Она была на грани. На самой острой, тонкой грани между безумием и капитуляцией. Ее губы снова дрогнули. Она сжала их, закусила, пытаясь заставить замолчать. Но внутри нее что-то рвалось наружу. Что-то огромное, темное и отчаянное. И тогда она прошипела. Звук вышел хриплым, сдавленным, полным ненависти к себе и к той, кто довел ее до этого состояния.       — Хватит... — Выдохнула она. — Хватит издеваться, я... Я не могу... — "Я не могу больше" — Вот что она хотела сказать. "Я не вынесу". Но слова застряли в горле. "Синклер" услышала это "я". Признание слабости. И ее улыбка расцвела, как ядовитый цветок. Она снова наклонилась к уху, и на этот раз ее губы почти касались кожи.       — "Я"? — Переспросила она, в тоне звучала сладкая, смертельная надежда. — "Я" что, Уилла? "Я" прошу? "Я" умоляю? Да? Всего одно слово. Всего лишь "прошу". Скажи его. Скажи, и вся эта пытка закончится. Я прикоснусь к тебе так, как ты мечтаешь. Я сниму с тебя эту футболку и буду целовать каждый сантиметр твоей кожи. Я коснусь тебя там, где ты уже вся мокрая от желания. Все, что тебе нужно сделать... Это сдаться. Просто сдаться и попросить. — Ее шепот был заклинанием. Обещанием рая и угрозой ада, слившимися воедино. Он вибрировал в ухе, проникал в мозг, растворял последние остатки сопротивления. Аддамс закрыла глаза. Ее лицо исказила гримаса невыносимой агонии. Она боролась. Боролась до последнего. Но поле битвы было уже проиграно. Ее тело давно перешло на сторону врага. Она открыла рот. Сделала вдох. И... Секунда, застывшая между ухом блондинки и губами Аддамс, была наполнена густым, электрическим ожиданием. Воздух казался вязким, как мед, и каждый вдох давался с необычайным трудом. Она открыла рот. Не для крика, не для проклятия. Форма губ сложилась в нечто неуверенное, готовое выпустить наружу тот самый смиренный слог, ту капитуляцию, которой так жаждала жена. Это было видно по дрожанию нижней губы, по легкому, предательскому подрагиванию подбородка. Но Энид не дала ей закончить. Рука, которая только что ласкала ее собственную грудь, резко взметнулась вверх. Не для удара. Для жеста. Она подняла указательный палец, перекрывая им губы, как бы запечатывая их, прежде чем те успели издать звук. Палец не коснулся кожи, он завис в сантиметре, но его власть была абсолютной. Уэнсдей замерла, ее слова застряли в горле комом жгучего стыда и облегчения одновременно.       — Шшш... — Прошипела Аддамс-младшая, и в ее голубых глазах, таких же ярких и холодных, как арктический лед, вспыхнула новая, хитрая искра. Она медленно опустила палец, провела им по линии челюсти, оставляя на коже невидимый, пылающий след. — Так быстро сдаваться? Нет-нет-нет, дорогая. Ты думаешь, все так просто? Ты думаешь, одно жалкое "прошу" откроет тебе все двери? Нет. Ты должна заслужить право просить. — Она откинулась назад, упираясь ладонями в простыни по бокам от своих бедер, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно пополз вниз по телу напротив. От ее сведенных плеч, по грудной клетке, скрытой под черной футболкой, к плоскому животу, и ниже - к темно-угольным спортивным штанам, свободным, но не скрывающим изгибов бедер. — Эти штаны... — Протянула та с легким оттенком брезгливости в голосе, как будто рассматривала не одежду жены, а нечто постыдное и грязное. — Они мне не нравятся. Они скрывают слишком многое. И они напоминают мне о том, как ты пытаешься прятаться. От меня. От себя. Сними их. — Это была не просьба. Даже не приказ в привычном понимании. Это была констатация факта. Простое, неоспоримое утверждение: "Сними их", произнесенное тоном, не допускающим возражений. Уэнсдей Аддамс замерла. Ее черные глаза, такие же глубокие и бездонные, как колодец в полночь, расширились. В них отразилась целая буря эмоций: вспышка ярости, мгновенная, ослепляющая; волна унижения, холодная и липкая; и под этим всем - предательская, пульсирующая полоска возбуждения, которая заставила бедра непроизвольно сжаться под тканью штанов. Она тяжело дышала, ее грудь под черной футболкой поднималась и опускалась учащенно, ритмично. Каждый вдох был виден, каждый выдох был горячим и прерывистым. Она смотрела на жену, в ее небесные глаза, такие спокойные, такие уверенные, такие абсолютно контролирующие ситуацию. Энид выдержала этот взгляд. Она не моргнула. Она лишь слегка склонила голову набок, словно любопытная кошка, наблюдающая за птичкой, которая уже попала в ее когти. Уголки губ дрогнули в едва уловимой, насмешливой улыбке. — Ну? — Мягко, почти ласково спросила она. — Ты слышала меня, Аддамс. Спортивные штаны. Долой. Сейчас. — Ответом был не голос. Ответом был звук. Один-единственный, тихий, сдавленный вздох. Он вырвался из груди как последний воздух из пробитого баллона. Это был звук капитуляции. Не полной, не окончательной, но белым флагом в этом конкретном пункте. В этом маленьком, унизительном акте послушания. Медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, девушка пошевелилась. Она не встала сразу. Сначала она лишь оторвала ладони от простыней, на которых уже отпечатались влажные следы от ее пальцев. Потом, двигаясь с неестественной, почти механической скованностью, она поставила босые ноги на пушистый ковер. Поднялась. Не грациозно, как обычно, а тяжело, как человек, несущий непосильный груз. Стоя перед сидящей на кровати женой, она чувствовала себя невероятно обнаженной, несмотря на то, что на ней все еще была футболка и штаны. Взгляд голубых бездн, пристальный и неотрывный, скользил по ногам, по бедрам, заставляя кожу под тканью гореть. Уэнсдей опустила глаза, не в силах выдержать этот визуальный плен. Ее пальцы, холодные и неуверенные, нашли резинку спортивных штанов. Она зацепилась за нее, ощущая подушечками пальцев дорогую, изящную ткань. И затем, одним резким, почти яростным движением, как будто желая поскорее избавиться от свидетельства своей слабости, она стянула штаны вниз. Ткань соскользнула с бедер, с ног, шурша по коже. Брюнетка не стала аккуратно складывать их или откладывать в сторону. С отвращением, с немым криком протеста, она отбросила скомканный комок ткани через всю комнату. Штаны шлепнулись о стену рядом с дверью и бесформенно сползли на пол. Теперь она стояла перед Энид в черной футболке и в черных, изящных и вызывающих черных трусиках, которые казались невероятно откровенными. Ее ноги, бледные и длинные, были полностью обнажены. Воздух спальни, прохладный, коснулся кожи, заставив ее покрыться мурашками. Или это был взгляд Энид? Не дожидаясь дальнейших инструкций, Уэнсдей снова опустилась на край кровати. Она села рядом с девушкой, но не касаясь ее, сохраняя ту самую сантиметровую дистанцию, которая стала уже пыткой. Она сидела, пряча взгляд в складках простыни у своих ног, ее плечи были напряжены, а руки лежали на коленях, пальцы вцепились в собственную кожу. "Синклер" наблюдала за этим спектаклем унижения с неподдельным наслаждением. Она хихикнула. Звук был легким, игривым и невероятно жестоким. — Вот умничка, Уилла, — Прощебетала она, игривый голос был сладким, как сироп. — Видишь, как все просто, когда не сопротивляешься? Хотя, конечно, "умничка" - это громко сказано. Больше похоже на "послушная собачка". Но и за это похвала положена, правда? — Она подколола ее, насмешка была очевидна, но та даже не вздрогнула. Она была слишком поглощена собственным стыдом, слишком сосредоточена на том, чтобы не дрожать, не выдать тот ураган, который бушевал у нее внутри. Энид не стала затягивать. Ее взгляд, словно луч лазера, опустился ниже. К черным трусикам. Она рассматривала их внимательно, изучающе. И то, что она увидела, заставило губы растянуться в широкой, торжествующей улыбке. Ткань трусиков в самом центре, в том интимном треугольнике, была заметно темнее. Не просто от тени. Она была влажной. Темное, мокрое пятно явственно проступало на кружеве, делая ткань полупрозрачной в самом сокровенном месте. Это было физическое, неоспоримое доказательство возбуждения. Доказательство поражения. — Ох, — Мягко мурлыкнула блондинка, в ее шепоте смешались фальшивое удивление и плохо скрываемое ликование. — Смотри-ка. Опять нужно что-то дать тебе, чтобы ты повиновалась? Какая же ты жадина, Уилла. Хочешь награду за каждое маленькое усилие? Хорошо. Будь по-твоему. — Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в сознание жены, давая унижению пропитать каждую клеточку. — Сними трусики. — Скомандовала голубоглазая, твердо и монотонно. Заставляя трястись от одного лишь голоса. — Сними их сама. И я стяну свои. В честь нашей... Игры. Будем честны друг с другом. Ну, насколько это возможно с твоей стороны. — Уэнсдей подняла на нее взгляд. Он был горящим, полным немой ярости и чего-то еще - животного, голодного любопытства. Она видела, как Энид уже скользнула пальцами под резинку своих собственных, алых, кружевных трусиков. Это было обещание. Презренное, унизительное, но обещание. Ответ снова был беззвучным. Лишь тихий, прерывистый выдох, больше похожий на стон. Но она двинулась. Медленно, будто во сне. Аддамс поднялась с кровати всего на несколько сантиметров, достаточно, чтобы завести большие пальцы рук под резинку своего кружевного белья. Она не смотрела на Энид. Она смотрела в пустоту перед собой, лицо было каменной маской, но губы были безжалостно сжаты. Одним плавным, но решительным движением она стянула белье вниз, освобождая бедра и живот. Кружевная ткань соскользнула с ее ног. Она не отбросила их с яростью, как штаны. Она просто выпустила из пальцев, и белье бесшумно упало на ковер у ног. В тот же момент, синхронно, как в отрепетированном танце, Энид стянула свое алое оружие. Она сделала это быстро, легко, с той самой кошачьей грацией, которая сводила с ума. Алый шелк и кружево мелькнули в воздухе и присоединились к черной кружевной паре на полу. Два символа. Два трофея. Теперь они сидели друг напротив друга на огромной кровати, почти полностью обнаженные. Энид - уверенная, царственная, ее тело было открытой книгой, написанной на языке власти и наслаждения. Уэнсдей - сгорбленная, напряженная, в футболке, но ее нагота была раной, тело кричало о потребностях, которые она отчаянно пыталась скрыть. Энид скользнула взглядом по трусикам Уэнсдей, валявшимся на полу. Она прищурилась, делая вид, что внимательно изучает их.       — Да-а, — Протянула она с игривым сожалением. — Даже через ткань. Все промокло насквозь. Бедняжка. Так сильно хотела, да? Так сильно хотела, что даже твоя практичная кружевная броня не выдержала. — Унижение было тотальным. Физическим, визуальным, вербальным. Уэнсдей сидела, сжимая зубы так, что челюсти свела судорога. Ее руки лежали на голых бедрах, пальцы впились в собственную плоть. И тогда Энид произнесла следующее. Спокойно, четко, как отдавая рутинный приказ. — Проведи пальцами там. Между ног. Где ты вся мокрая. Собери эту влагу на пальцы. И покажи мне руку. Я хочу видеть. Хочу убедиться, насколько ты распутница под этой маской ледяной королевы. — Это было уже за гранью. За гранью терпения, за гранью достоинства. Уэнсдей резко вскинула голову. Ее черные глаза вспыхнули чистейшим, неразбавленным адским пламенем.       — Ты... Ты совсем... — Она прошипела, голос сорвался на хрип, в нем бушевал ураган. Она не могла даже подобрать слова, они были достаточно страшные. Голубоглазая не дрогнула. Она лишь подняла бровь, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало. Был лишь сдавленный, яростный рык, вырвавшийся из груди Уэнсдей. Звук дикого зверя, загнанного в угол.       — Тшшшш. — Аддамс-младшая приложила палец к своим собственным губам, ее жест был бесконечно снисходительным. — Не надо рычать, милая. Это некрасиво. И бесполезно. Ты знаешь правила. Ты знаешь, чего хочешь. И я дам тебе это. Немного. Всего лишь на мгновение. Она наклонилась вперед, голос стал шепотом, полным интимности и жестокости. — Сделай, как я сказала. Проведи пальцами там. Покажи мне. И если ты сделаешь это красиво, без истерик... Я позволю тебе коснуться меня. Моей груди. Только груди. Всего на... Допустим пять секунд. Пять коротких секунд рая. Или ты откажешься? Откажешься от единственного шанса прикоснуться ко мне, потому что твое горделивое упрямство дороже? — Это был не выбор. Это была ловушка. И Аддамс это знала. Она видела в голубых глазах холодную уверенность победителя. Она чувствовала пульсацию между своих собственных ног, влажную, настойчивую, требовательную. Пять секунд. Всего пять секунд. Это было ничто. Но это было все. Молчание длилось три удара ее бешено колотящегося сердца. Потом, без единого звука, брюнетка двинулась. Ее рука, будто принадлежащая другому человеку, медленно поползла вниз по собственному животу. Она не смотрела на нее. Она смотрела в лицо жены, пытаясь найти там слабину, насмешку, что угодно. Но находила лишь спокойное ожидание. Пальцы достигли лобка, прошли ниже, скользнули в уже знакомую, горячую влагу. Она не стала упиваться прикосновением, не стала делать это чувственно. Она просто провела двумя пальцами - безымянным и средним - сверху вниз по своей плоти, собирая сок, который обильно выступил от манипуляций жены. Движение было быстрым, деловитым, но от этого не менее унизительным. Затем она вытащила руку. Подняла ее перед собой. Пальцы были блестящими, покрытыми прозрачной, тягучей влагой. Она протянула руку к блондинке, держа ладонью вверх, как будто предлагая некое жертвоприношение. Ее лицо при этом было абсолютно бесстрастным, маской из мрамора, но дрожь, пробежавшая по предплечью, выдавала все. Энид хихикнула. Звук был легким, довольным. Она склонилась над протянутой рукой, рассматривая пальцы с видом знатока, оценивающего драгоценный камень.       — Ого... — Прошептала девушка. — Даже больше, чем я думала. Целое озеро. И все для меня? Ты слишком добра. — И тогда, не дав жене опомниться, блондинка наклонилась еще ниже. Ее язык, розовый и влажный, скользнул из полуоткрытого рта. Медленно, с преувеличенной чувственностью, она провела кончиком языка по подушечкам двух пальцев, собрав с них капли возбуждения. Она облизала их полностью, не пропуская ни миллиметра, а затем, с громким, театральным чмоканьем, втянула язык обратно в рот, как будто пробуя изысканное блюдо. — Ммм... — Причмокнула она, прищурившись. — На вкус... Как отчаяние. И как тоска. Вкусно. — Аддамс дрожала. Сильно. Все тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, как осиновый лист на ветру. От возбуждения, от стыда, от бешенства, от предвкушения. Ее рука все еще была протянута, пальцы слегка подрагивали. Она не могла говорить. Не могла думать. Могла только ждать. Энид выпрямилась. Вытерла тыльной стороной ладони уголок рта, хотя там ничего не было. — Ну что ж, — Сказала она деловым тоном. — Ты выполнила свою часть договора. Не очень изящно, но выполнила. Теперь моя очередь. У тебя есть пять секунд. Ровно пять. Начинай, когда будешь готова. Но помни - как только я скажу "стоп", ты убираешь руки. Без споров. Без задержек. Поняла? — Уэнсдей кивнула. Кивок был резким, почти болезненным. Она больше не могла ждать. И она набросилась. Не было никакой нежности, никаких прелюдий. Пять секунд - это мгновение. Адреналин, отчаяние и неконтролируемая жажда смешались в один взрывной коктейль. Аддамс буквально ринулась на жену. Ее руки взметнулись вверх, пальцы, еще влажные от собственного сока, впились в любимую грудь. Она не ласкала. Она захватывала. Ее пальцы сжали обе груди, обхватывая их почти грубо, с силой, от которой та ахнула. Большие пальцы мгновенно нашли соски - нежные, набухшие, невероятно чувствительные. Она прижалась к ним, затем начала тереть подушечками, совершая быстрые, хаотичные круговые движения. Одновременно с этим наклоняя голову и прижимаясь губами и языком к левому бугорку. Не целовала. Поглощала. Ее горячий, влажный язык обвил ареолу, затем сосок, она втянула его в рот, засасывая с жадностью утопающего. Звуки, которые издавала Уэнсдей, были низкими, хриплыми, почти животными. Она мурлыкала, рычала сквозь сжатые зубы, дыхание было горячим и неровным на коже. Энид закатила глаза. Ее собственная спина выгнулась дугой от неожиданной, грубой атаки. Из горла вырвался стон - долгий, низкий, полный неподдельного удовольствия. Она не сопротивлялась. Наоборот, ее руки впились в черные волосы, прижимая лицо к своей груди еще сильнее.       — Один... — Прохрипела она сквозь стон дрожащим голосом. Она считала. Медленно. Намеренно растягивая каждую цифру, наслаждаясь и моментом, и тем, что этот момент ограничен. — Два... Три... Чувствуешь? Всего три секунды осталось... Четыре... — Аддамс не слушала. Она была в трансе. Ее мир сузился до теплой, упругой плоти в руках и во рту, до вкуса кожи, до ее стонов. Она двигалась, терлась, облизывала с яростной, отчаянной энергией, пытаясь вобрать в себя за пять секунд все, чего была лишена последний час. Ее пальцы сжимали грудь так сильно, что на белой коже оставались красные следы. — Пять. — Произнесла она четко, и это слово повисло в воздухе, как приговор. Она наблюдала, как Уэнсдей замирает на полпути, ее губы все еще полуоткрыты в поцелуе ускользающей кожи, пальцы все еще сведены судорогой желания. — Я сказала "пять". Секунды истекли. Ты не услышала? — Она не повышала голос. Напротив, он стал тише, шелковистее, от этого - только опаснее. Улыбка, медленная и ядовитая, тронула ее губы. Это была не улыбка радости, а улыбка хищника, который загнал добычу в абсолютно предсказуемый угол. — Непослушная. — Мурлыкнула довольная блондинка, растягивая слово, смакуя каждый слог. Она провела кончиком языка по собственной нижней губе, словно пробуя на вкус победу. — Совершенно непослушная девочка. Думала, увлечешься и правила сотрутся? Ошибаешься. Они крепкие. — Брюнетка отпрянула, как от удара. Ее грудь тяжело вздымалась, на бледной коже горели красные отметины от прикосновений и поцелуев. В черных, расширенных от ярости и неутоленного желания глазах бушевала настоящая буря. Унижение, злость, отчаяние - все это смешалось в один коктейль, который требовал выхода. Она выпрямилась, и в ее позе, несмотря на почти полную наготу и дрожь в коленях, снова появилась тень былого, ледяного достоинства.       — Игра... — Выдохнула она, голос был низким, хриплым, похожим на рычание раненого зверя. — Ты называешь это игрой, Энид? Хорошо. Пусть будет игра. — Она сделала паузу, собирая остатки сил, чтобы слова прозвучали не дрожа, а как обещание, высеченное на камне. — Но запомни. Когда эта... "Забава" закончится, когда ты насытишься своей властью - настанет мой черед. — Она замолчала, переводя дыхание, ее взгляд пригвоздил жену к месту. В нем не было мольбы. Только мрачная, непоколебимая уверенность. — И тогда, — Продолжила черноволосая, каждый звук падал, как капля ледяной воды. — Ты будешь умолять. Будешь ползать на коленях и целовать каждый мой след, лишь бы я взглянула на тебя. Будешь предлагать все, что только можешь, лишь бы я снизошла и коснулась тебя. — Она приблизилась, не для того чтобы дотронуться, а чтобы подчеркнуть свои слова. Нагота не выглядела уязвимой. Она была как доспехи, как вызов. — И я.... — Уэнсдей позволила себе крошечную, кривую улыбку, в которой не было ни капли тепла, — Буду медленна. Очень. Медленна. Буду смотреть, как ты горишь. Буду наблюдать, как твоя спесь тает, а тело корчится от желания. Буду тянуть, пока ты не забудешь собственное имя. И только тогда, когда мне покажется, что ты достигла самого края... Возможно, я проявлю милость. Возможно. — Тишина после этих слов была густой и взрывоопасной. Воздух, казалось, наполнился статикой от столкнувшихся взглядов - ледяного черного и пылающего синего. Энид слушала, не шелохнувшись, ее улыбка не исчезла, но застыла, стала более острой, более аналитической. Она видела не просто гнев. Она видела обещание. И это... Это было даже интереснее, чем простая покорность.       — Ох... — Наконец выдохнула блондинка, в тоне звучало неподдельное, почти восхищенное любопытство. — Какие страсти. Какие угрозы. Почти поверила. — Она медленно покачала головой. — Но, милая, это все в будущем. А сейчас... Сейчас ты здесь. Голая. Дрожащая. И вся мокрая для меня. И правила по-прежнему устанавливаю я. — Она откинулась на подушки, демонстративно расслабившись, выставляя напоказ всю свою неприкосновенную, соблазнительную наготу. Ее взгляд скользнул вниз, по телу Уэнсдей, задерживаясь на трепещущем животе в футболке, на внутренней стороне бедер, сияющей влагой. — Так что давай оставим твои планы на потом. — Прохрипела та, ее палец снова пошел в пляс по собственной ключице. — А сейчас давай вернемся к тому, что ты заслужила за свое непослушание. Ты украла у меня больше, чем пять секунд. Значит, теперь ты должна вернуть их с процентами. Но уже по-моему. Не так ли, моя непослушная жена? Снимай футболку. Тишина после угроз Аддамс была не просто паузой. Она была материальной, вязкой, как смола, и звонкой, как тончайшее стекло. В ней застыли два мира - холодный, расчетливый мир брюнетки и пылающий, импульсивный мир Энид Аддамс. И вот, этот хрупкий баланс был взорван не поцелуем, не прикосновением, а жестом - дерзким, откровенным, немым вызовом. Энид, откинувшись на шелках, раздвинула ноги, предлагая себя как трофей и как испытание одновременно. Уэнсдей не двинулась с места. Ее глубокие, кофейные, непроницаемые глаза изучали эту картину: белые волосы на подушке, выгнутое тело, сияющую влажную плоть, открытую в немом приглашении. Гнев все еще клокотал: холодный и острый, как лезвие ножа. Но теперь к нему добавилось нечто иное - хищный, методичный интерес. Она видела вызов. И она приняла его по-своему. Медленно, с ледяной грацией пантеры, темноволосая двинулась вперед. Она не бросилась, не накинулась. Она приблизилась на коленях и остановилась, когда их тела почти соприкоснулись. Энид затаила дыхание, ожидая яростного натиска, немедленного вторжения пальцев или губ. Она хищно улыбнулась, снова пытаясь выстроить стену. Но Уэнсдей Аддамс никогда не делала того, чего от нее ждали. Ее руки скользнули между ног, лаская, проводя круги по самому сокровенному месту, доводя жену до пелены в глазах. Это было последней, сладкой каплей выдержки Аддамс. Сверля жену глазами ее шепот прозвучал как раскат грома стирая остатки разломанной гордости. Тишина в комнате стала густой, как смола. Уэнсдей замерла, ее тело - одна сплошная струна, натянутая до предела от унизительного ожидания. Каждый насмешливый взгляд Энид, каждое ее неторопливое движение были каплей, точившей камень гордости. И этот камень был готов рассыпаться. План, зревший в глубине ее ледяного отчаяния, наконец кристаллизовался. Не месть. Капитуляция. Но капитуляция на ее условиях. Она подползла ближе. Не резкое, а медленное, тяжелое, будто против невидимого течения - движение. Ее руки, сжатые в кулаки, разжались. Черные глаза, пылавшие мокрым, нездоровым блеском, устремились на Энид, которая полулежала на кровати с видом королевы, наблюдающей за гладиатором.       — Хватит. — Хрипло выдохнула брюнетка. Голос звучал надломленно, но в нем не было мольбы. Пока еще. Энид лишь приподняла бровь, уголок губ дрогнул в едва уловимой усмешке.       — И что же? — Аддамс закрыла глаза на секунду, собирая последние крохи воли. Потом открыла их снова, и в глубине отразилась вся бездна ее поражения. И победы.       — Ты выиграла. — Констатировала она, слова падали, как камни. — Ты сломала все мои защиты. Ты добилась своего. — Она приблизилась еще ближе. — Я больше не могу это терпеть. — Блондинка томно потянулась, демонстрируя плавный изгиб бедра.       — Терпеть что, милая? Мою близость?       — Нет. — Резко выдохнула та, и ее пальцы впились в собственные ладони. — Терпеть то, что ты не позволяешь мне... — Она запнулась, слово "прикоснуться" застряло в горле, обжигая стыдом. — ...Что ты держишь меня на расстоянии. Когда я горю. — На лице Энид расцвела медленная, довольная улыбка. Она поднялась на локте, ее синие глаза сверкали триумфом.       — О, ты горишь? А я и не заметила. Мне показалось, тебе нравится играть в ледышку. — Уэнсдей вздрогнула от очередного подкола, но не отступила. Это была финальная атака - атака через полное самоуничтожение. Она опустилась на колени у тела жены. Не из благоговения, а от того, что ноги больше не держали. Ее руки дрожали, когда она протянула их, но не дотрагиваясь.       — Пожалуйста, Энид. — Голос сорвался на низкий, сдавленный шепот, полный непереносимого унижения и жажды. — Пожалуйста. Позволь... Позволь мне дотронуться до тебя. — Последние слова были едва слышны, проглочены тишиной комнаты. Но Энид услышала. Услышала то самое "пожалуйста", которого ждала весь вечер. Триумфальная улыбка смягчилась, превратившись в нечто более теплое, более властное и настоящее. Она наблюдала, как девушка, эта неприступная крепость, лежит в руинах у ее ног, и в этом зрелище была дикая, первобытная красота.       — Ну, наконец-то. — Мурлыкнула Аддамс-младшая, в ее голосе звучала неподдельная нежность, приправленная все той же едкой сладостью победы. — Когда ты просишь так красиво... Как я могу отказать? — Она не стала протягивать руку. Лишь провела ноготками по ребру. — Ну же, — Сказала она, и это прозвучало как приказ, обернутый в бархат. — Ты же так хотела. Дотронься. — Аддамс замерла, глядя на открывшийся участок кожи, как грешник на святыню. Ее рука, все еще дрожа, поднялась. Движение было мучительно медленным, будто она преодолевала силу невидимого магнитного поля. Кончики пальцев, холодные от нервного напряжения, наконец коснулись кожи чуть выше колена. Прикосновение было подобно электрическому разряду. Для них обеих. Уэнсдей ахнула, ощутив под пальцами живое, теплое, невероятно мягкое тело жены. Энид слегка вздрогнула и издала тихое, довольное мурлыканье. — Холодные пальчики. — Заметила она, но уже без насмешки. С констатацией факта. — Ну ничего. Сейчас согреются. — И тогда Аддамс, получив разрешение, словно сорвалась с цепи. Но не в ярости, а в голоде. Ее ладонь легла на бедро Энид полностью, скользнула выше, к талии, жадно ощупывая изгибы. Другая рука потянулась к ней, и через мгновение она уже обнимала за талию, прижимаясь лицом к животу, вдыхая ее запах - смесь геля, кожи и чистого, невыносимого возбуждения. Энид рассмеялась - низко, счастливо, позволив голове упасть на подушки. Ее руки опустились на черные волосы жены, не гладя, а просто владея.       — Вот видишь, — Промурлыкала она, глядя в потолок сияющими глазами. — Разве это не лучше, чем твое упрямое молчание? Все, что тебе нужно было сделать - это попросить. По-хорошему. — Та не ответила. Она была слишком занята. Ее губы, наконец-то, нашли то, что искали - теплую кожу живота. Она целовала ее, кусала, метила, двигаясь все выше, к груди, к шее, к губам, которые наконец раскрылись для нее в поцелуе, полном соли, стыда и безграничного торжества. Игра была выиграна. На этом ходу. Но в пьянящем вкусе капитуляции Уэнсдей уже чувствовала горьковатый привкус будущих, новых правил. Правил, которые напишет она. Медленно. Очень медленно. — Аддамс... — Выдохнула блондинка, голос сорвался на хриплый шепот. Она заерзала, пытаясь сместить бедра, найти хоть какое-то трение, хоть намек на удовлетворение. Ее таз непроизвольно двигался, соприкасаясь о плоский живот жены, но этого было мучительно мало. — Дотронься... Пожалуйста, дотронься до меня. Можно. Прошу. — Она смотрела на нее сверху вниз. Не понимая, как жена сдерживается после полутора часа игры. Но ни один мускул не дрогнул на холодном лице, кроме легкой, едва заметной судороги в уголке рта. В черных глазах блестело отражение лампы и отражение мучения Энид. Это было прекрасно. Но недостаточно. С внезапным, резким движением, полным скрытой силы, Аддамс перевернула их. Не отпуская захвата, она опрокинула жену полностью на спину, так, что та плюхнулась на матрас, и белые волосы веером раскинулись вокруг головы. Теперь Уэнсдей была сверху, ее колени сжали бедра по бокам.       — Ты целую вечность издевалась надо мной. — Произнесла Аддамс. Ее голос был низким, ровным, лишенным эмоций, как гладь черного озера в безлунную ночь. — Ты устанавливала правила. Ты отказывала в прикосновениях. Ты наслаждалась своей властью. — Она наклонилась ниже, ее черные пряди волос упали и смешались с белыми прядями на подушке. — Теперь моя очередь устанавливать правила, — Прошептала она прямо в губы жены, но не целуя их. — И мое первое правило - медлительность. — "Синклер" закрыла глаза, сглотнув ком в горле. Ее грудь высоко вздымалась. Она кивнула, почти незаметно, сдаваясь уже на этом первом этапе. И Уэнсдей приступила к своей мести. Ее длинные, холодные пальцы скользили по бокам и талии, не опускаясь ниже выстроенной в голове границы. Блондинка застонала. Длинно, сдавленно. Ее бедра снова задвигались, ища контакта, но Уэнсдей сидела слишком высоко, удерживая ее в ловушке без возможности трения.       — Уилла... — Снова вырвалось у нее, уже с ноткой отчаяния.       — Тише, — Беззвучно приказала та, ее пальцы достигли основания груди. — Я еще не закончила. — Ее ладони легли на сочные выпуклости. Блондинка вздрогнула всем телом. Уэнсдей почувствовала, как под ее пальцами вновь твердеют соски. Она надавила ладонями, медленно, ощущая форму, вес, упругость. Потом ее большие пальцы нашли свои цели - маленькие, напряженные бугорки. И она начала водить по ним. Не щипать, не тереть, а именно водить - медленными, бесконечно растянутыми кругами. Кончики пальцев едва касались кожи, передавая лишь намек на давление, на обещание более сильного воздействия. Это была пытка тончайшей китайской капельницей. Каждое движение было рассчитано, чтобы довести до безумия, но не дать облегчения. Голубоглазая закусила губу, чтобы не закричать. Ее руки вцепились в простыни по бокам. Глаза были плотно закрыты, но по щекам из-под ресниц скатились две блестящие слезы - не от боли, а от невыносимого, сконцентрированного желания. Ее гордость, ее спесь, ее уверенность в своей власти - все это плавилось под этим ледяным, методичным прикосновением.       — Прошу... — Наконец выдохнула она, и это слово было почти неслышным, полным стыда и полной, невероятной быстрой капитуляции. — Уилла, умоляю. — Та остановила движение больших пальцев, просто удерживая их на сосках. Она наблюдала. Наблюдала, как лицо жены искажается гримасой муки и наслаждения, как ее губы дрожат, как она пытается сдержать рыдания. Она видела, как разрушается крепость. И это зрелище было слаще любого мгновенного торжества.       — Ты сдалась. — Констатировала Аддамс без тени эмоций. — Сразу же. Я думала, ты продержишься дольше. — Блондинка лишь хрипло всхлипнула в ответ, не в силах отрицать. Она была разбита. Ее тело, измученное воздержанием и этим ледяным, медленным игнорированием, было на грани. Разум отключился. Остались только инстинкты, только всепоглощающая нужда. Только тогда Уэнсдей позволила своим рукам наконец опуститься ниже. Они скользнули по животу, оставляя ледяные следы на горячей коже, и остановились у самой плоти. Она не стала сразу вторгаться. Ее пальцы легли на лобок, потом медленно, с той же невыносимой неторопливостью, раздвинули складки плоти, обнажая перевозбужденный, пульсирующий клитор. Она коснулась его. Один раз. Легко, как перышко. Энид взвыла. Ее тело выгнулось дугой, отрываясь от кровати. Она была на волоске от оргазма, от одного этого мимолетного прикосновения. Но Уэнсдей отдернула руку.       — Нет, Энид Аддамс. — Просто сказала она. — И снова начала водить. Теперь уже по самому чувствительному месту. Медленно. Бесконечно медленно. Кончиками двух пальцев она описывала крошечные круги вокруг клитора, иногда задевая его, но никогда не давая достаточного давления, никогда не переходя к ритму, который мог бы привести к разрядке. Это была игра в кошки-мышки, где мышка уже поймана, но кошка не спешит ее съедать, лишь слегка прикусывая, снова и снова.       — Быстрее... — Хрипела Энид, ее голос был сорванным, чужим. — Пожалуйста, боже, быстрее... Грубее... Сделай что-нибудь... Я не могу...       — Ты можешь. — Парировала Уэнсдей, не меняя темпа. — Ты целых четыре дня могла. Теперь терпи.       — Я сдаюсь! Я полностью сдаюсь! — Закричала блондинка, и слезы хлынули из ее глаз ручьями, смешиваясь с потом на висках. — Это была ужасная игра! Я была дура! Я больше никогда! Уилла, прости, пожалуйста, просто... Закончи это! Дай мне кончить! Умоляю тебя! — Но брюнетка лишь наклонилась и прикусила мочку ее уха, одновременно слегка усилив нажим пальцев, но не ускоряя их чудовищно размеренного кружения.       — Умоляй громче. — Прошептала она ей в ухо. — Я хочу услышать, как трескается твоя гордыня. — И тогда в младшей Аддамс что-то окончательно порвалось. Все барьеры, вся остаточная попытка сохранить лицо, все игривые кокетства - все испарилось. Осталась только первобытная, неконтролируемая жажда, вырвавшаяся наружу в оглушительном, хриплом крике, от которого, казалось, задрожали стекла в окнах.       — ТРАХНИ МЕНЯ, МАТЬ ТВОЮ, УЭНСДЕЙ АДДАМС! — Проревела она, в голосе не было ни игры, ни вызова, только чистая, нефильтрованная агония желания. — ТРАХАЙ МЕНЯ ВСЮ НЕДЕЛЮ! ПАЛЬЦАМИ, ЯЗЫКОМ, СТРАПОНОМ, ЧЕМ УГОДНО! БОЖЕ, Я ХОЧУ ПОТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ ОТ ТЫСЯЧИ ОРГАЗМОВ! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ, ПРОШУ! ПОЖАЛУЙСТА! ВОЗЬМИ МОЕ ТЕЛО И ДУШУ! ТРАХАЙ СВОЮ ЖЕНУ НЕДЕЛЮ! Я ТАК ПРОШУ ТЕБЯ! Я ТАК ХОЧУ ТЕБЯ... ПОЖАЛУЙСТА! — Последнее "пожалуйста" сорвалось в сдавленный, разбитый всхлип. Она лежала, раскинувшись, вся в слезах и поту, абсолютно раздавленная, опустошенная, униженная и в то же время освобожденная. Она выложила все. Отдала всю свою власть, всю свою гордость, вывернула наизнанку свою самую постыдную, самую глубокую потребность и положила это к ногам Уэнсдей. И та... Замерла. Весь ее тщательно выстроенный план мести, вся эта холодная, методичная ярость, это наслаждение от растянутой пытки - все это испарилось в одно мгновение. Словно черная туча, которую она так лелеяла, рассеялась под лучом ослепительного солнца. Она смотрела на Энид - не на противницу, не на объект для возмездия, а на свою жену. На девушку, которая только что в полном отчаянии, в полной уязвимости, отдала ей все, что у нее было. Отдала без остатка, без условий, без игр. В черных глазах Уэнсдей что-то дрогнуло. Ледяная броня, сковавшая ее сердце с самого детства, дала трещину. Она увидела не унижение, а дар. Не капитуляцию, а акт абсолютного, безумного доверия. Энид не просто просила ее ускориться. Она просила ее взять. Все. На неделю. Навсегда. И в этот момент Уэнсдей Аддамс поняла, что она тоже сдалась. Не в борьбе за власть, а в войне против собственного одиночества. Энид своим криком вырвала из нее ту часть, которую она так тщательно скрывала - часть, которая тоже жаждала, тоже хотела потерять контроль, тоже хотела быть взятой без остатка. Пальцы Уэнсдей, все еще лежащие на обжигающе горячей плоти, наконец сдвинулись с мертвой точки. Но это движение уже не было частью плана. Оно было инстинктивным, ответным, таким же диким и необузданным, как и крик Энид. Она наклонилась и впилась губами в ее рот. Это был не поцелуй, а поглощение. Жажда, встретившая жажду. В то же время ее рука наконец устремилась вниз, пальцы легко, но уверенно вошли в нее, находя туго натянутую, невероятно узкую, обжигающе влажную глубину. Другой рукой она схватила Энид за бедро, почти до боли впиваясь пальцами в плоть, притягивая ее навстречу своим толчкам. Не было больше медлительности. Не было расчетов. Была только ярость взаимного отчаяния, взаимной капитуляции. Уэнсдей двигала рукой с силой и скоростью, которых от нее нельзя было ожидать, глубже, быстрее, меняя угол, находя каждую скрытую точку, о которой она, казалось, знала интуитивно. Ее губы оторвались от губ Энид и переместились к ее шее, оставляя на коже темные, почти синие следы - метки, которые будут напоминать об этой ночи еще много дней. Энид кричала. Не тихо постанывала, а именно кричала - хрипло, беззвучно, потом снова набирая воздух и выкрикивая имя жены, проклятия, молитвы, благодарности - все в одном вихре. Ее руки, наконец отпустившие простыни, вцепились в черные волосы девушки, прижимая ее лицо к своей шее, потом скользнули по ее спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей с каждым толчком. Аддамс не просто делала это. Она вселялась. Каждым движением, каждым прикосновением, каждым укусом она заявляла права. Не как победительница над побежденной, а как вторая половина, нашедшая свою недостающую часть. Она шептала что-то на своем странном, архаичном языке, слова, которые Энид не понимала, но чувствовала всем нутром - слова обета, обладания, вечности. Оргазм нахлынул на Энид не как волна, а как цунами. Он вырвался из самой глубины, сокрушительный, всепоглощающий. Она выгнулась так, что почти сложилась пополам, ее крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, судорожный вопль. Ее внутренности сжались вокруг пальцев с такой силой, что это было почти больно. И Уэнсдей почувствовала это. Она почувствовала, как все тело бьется в конвульсиях, как ее внутренности пульсируют вокруг пальцев. И это ощущение - эта абсолютная, животная отдача - стало триггером для нее самой. Волна жара прокатилась по ее телу, неконтролируемая и всесокрушающая. Она прижалась лбом к плечу Энид, и тихий, сдавленный стон вырвался из ее горла - звук, который она, возможно, никогда раньше не издавала. Ее собственное тело затрепетало в ответ, хотя ее касались лишь косвенно. Это была эмпатическая, экстатическая капитуляция. Она не остановилась. Даже когда спазмы Энид начали стихать, даже когда та обмякла на простынях, беззвучно шевеля губами, Уэнсдей продолжала двигать рукой, медленнее теперь, но все так же глубоко и настойчиво. Она смотрела на лицо жены, залитое слезами, с покрасневшими щеками, с запекшимися от поцелуев губами. И в ее черных глазах не было ни торжества, ни злорадства. Было что-то другое. Что-то темное, глубокое, бесконечно нежное и в то же время бесконечно опасное. Обладание.       — Неделя, — Прошептала черноглазая, голос был хриплым от напряжения и непривычной эмоциональной нагрузки. — Ты сказала неделя. Я приняла твое предложение. — Блондинка, все еще не в силах говорить, лишь слабо кивнула, и новая слеза скатилась по ее виску. Но это была слеза облегчения. Слеза конца борьбы и начала чего-то нового. Уэнсдей медленно, почти нежно, вынула пальцы. Она поднесла их к своим губам, не сводя с девушки глаз, и медленно облизала, вкушая смесь их обоих - соленую, терпкую, неповторимую. Потом она опустилась рядом с женой на кровать, на спину, и просто смотрела в темный потолок, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Обе лежали в тишине, нарушаемой только их неровным дыханием. План мести испарился, растворился в этой новой, пугающей и восхитительной реальности. Они сдались. Не друг другу. А чему-то большему, что было между ними. И теперь им предстояло прожить эту неделю - не как наказание или игру, а как путешествие в неизвестность их собственных желаний, без масок, без правил, без возможности отступить. Уэнсдей повернула голову и посмотрела на нежный профиль, освещенный слабым светом лампы. И впервые за много лет, возможно, впервые в жизни, она почувствовала не холод в груди, а жар. Не пламя гнева, а тихий, всепоглощающий огонь, который было уже не остановить. Она протянула руку и накрыла ладонью руку жены, сплетя их пальцы. Та слабо сжала ее в ответ. Ничего не было сказано. Но все было решено. Зеленый свет был дан. И Уэнсдей Аддамс, та самая, что всегда держала все под контролем, с удивлением и смутной тревогой осознала, что на этой неделе контроля у нее не будет. Ее план рухнул. Но на его месте возникло нечто иное. Нечто, что пугало ее гораздо больше, но от чего она уже не могла и не хотела отказываться. Тишина после их взаимной капитуляции была густой и насыщенной, как послегрозовой воздух. Они лежали, сплетенные пальцами, слушая, как их сердца синхронизируют бешеный ритм. Но в глазах Энид, медленно возвращавшихся из глубины экстаза, снова загорелся знакомый, дерзкий огонек. Она обрела почву под ногами - не как проигравшая, а как соучастница нового, пугающего договора.       — Целую неделю, Аддамс. — Прошептала она, в голосе снова зазвучали игривые нотки, но теперь смешанные с хриплой, только что обретенной хрипотой. Прежде чем Уэнсдей успела отреагировать, "Синклер" резко двинулась. Она не просто села - она "взлетела", с грацией дикой кошки, и в одно мгновение оказалась сверху, оседлав бедра. Она тут же прижалась к ней всем телом, грудь к груди, живот к животу, чувствуя, как вздрагивает холодная кожа под ее горячим весом. Она наклонилась, так, что ее губы почти коснулись уха, и выдохнула в него слова, от которых по спине Аддамс пробежал ледяной, электрический разряд. — Жена. Целую неделю. Мы одни. Бери меня и делай что хочешь. — Это был не просьба. Это был вызов. И приглашение. И передача всех карт в одни руки. Но в этих руках теперь не было холодного расчета - только тлеющий, готовый вспыхнуть пожар. Контроль, и так висящий на волоске, лопнул окончательно. В ее черных глазах вспыхнуло что-то первобытное и дикое. Она не просто сорвалась - она взорвалась изнутри. Ее руки, казалось, обрели стальную силу. Одной она резко, почти грубо, притянула Энид за шею, впиваясь пальцами в белые волосы у затылка, прижимая ее лицо к своему так близко, что их носы сплющились. Другой рукой она вцепилась в ее бедро, впиваясь ногтями в мягкую плоть, прижимая таз к своему с такой силой, что у девушки вырвался сдавленный стон. А потом она впилась в ее губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Поглощение. Ее губы были холодными и требовательными, зубы задевали нежную кожу, язык немедленно вторгся в рот, встречая яростный, ответный натиск. Энид ответила с той же дикостью, кусая ее нижнюю губу, впуская в себя этот вкус - вкус своей собственной страсти, смешанный с уникальным, холодным, почти металлическим привкусом Уэнсдей. Блондинка стонала прямо в ее рот - хриплые, прерывистые звуки, которые брюнетка высасывала из нее вместе с дыханием. Потом стоны стали громче, переходя в сдавленные крики, когда рука вырвалась из ее волос и опустилась между их тел. Пальцы, холодные и влажные от нее самой, нашли цель без промедления, не церемонясь, не готовя, а сразу, глубоко, с силой, входя в нее двумя пальцами сразу. Энид взвыла, откинув голову назад, но Уэнсдей не отпустила захват на ее шее, удерживая максимально близко, продолжая терзать ее губы, пока рука внизу начинала движение. Быстрое, резкое, безжалостное. Каждый толчок заставлял все тело вздрагивать, как от удара током. Она трепетала на ее пальцах, грудь, прижатая к груди - прыгала и терлась о холодную кожу жены с каждым движением.       — У-Уилла... — Вырвался у нее прерывистый шепот, когда та ненадолго отпустила ее губы, чтобы перевести дыхание. — Губами... Коснись... Пожалуйста... — Она не договорила, но та поняла. Кофейные глаза, горящие темным огнем, скользнули вниз, очерчивая каждый изгиб голого тела, на котором четко вырисовывались два напряженных, твердых бугорка. Аддамс моментально наклонилась и впилась губами в один из сосков. Голубоглазая вздрогнула всем телом и закричала - громко, без стыда. Это был крик чистейшего, нефильтрованного наслаждения. Рука Уэнсдей внизу ускорила ритм, пальцы двигались с такой скоростью и силой, что звук влажных, быстрых толчков заполнил комнату. В то же время ее губы и язык нещадно атаковали грудь - кусая, посасывая, лаская.       — Да... Вот так... — Хрипела блондинка, ее руки впились в плечи жены, а аккуратные ногти вонзились в кожу, оставляя длинные красные царапины. — О, Боже... Миссис Аддамс... Ты... Ты нереальна... Не останавливайся... Трахни меня глубже. — Она восхваляла ее между криками, слова путались, теряли смысл, превращаясь в поток сознания, полный обожания и похоти. Она прыгала на ее пальцах, поддаваясь каждому толчку, двигая бедрами навстречу, полностью отдавшись этому бешеному ритму. Уэнсдей не произносила длинных фраз. Она лишь хрипела от напряжения, короткие, резкие выдохи, похожие на рычание хищницы. Иногда сквозь стиснутые зубы вырывались слова.       — "Mia moglie", "Accettami", "Pazzo". И каждое ее слово заставляло Энид содрогаться с новой силой. Оргазм нахлынул стремительно и сокрушительно. Она кончила с оглушительным, разбитым криком, ее тело выгнулось так, что чуть не соскользнуло с Уэнсдей, но та крепко держала ее за бедро и за шею, продолжая двигать пальцами внутри даже тогда, когда внутренности Энид судорожно сжимались вокруг них в серии мощных спазмов.       — Нет... Не останавливайся... — Умоляла девушка, едва переводя дыхание, слезы снова текли по ее лицу, но теперь это были слезы переизбытка, счастья, полной потери себя. — Продолжай... Умоляю... Я еще не... Еще... — Аддамс не останавливалась. Ее пальцы, скользкие и уверенные, продолжали свое движение, чуть замедлив темп, но не уменьшая глубины. Она смотрела, как лицо сверху снова искажается мукой предвкушения, как ее тело, еще не оправившееся от шока, уже начинает отвечать на новые ласки. Энид снова впилась ногтями в ее спину, на этот раз ниже, чуть ли не впиваясь в лопатки. Она застонала, длинно и глубоко, когда Уэнсдей сменила угол и нашла внутри новую, еще более чувствительную точку. — Еще... Чуть-чуть... — Шептала голубоглазая, ее дыхание сбивалось, а небесные глаза закатывались. Она была на грани края, и это ощущение было еще более интенсивным, более острым. — Вот... Вот там... Не останавливайся... — И тогда та остановилась. Ее пальцы замерли глубоко внутри, но движение прекратилось. Она оторвала губы от груди Энид и посмотрела на нее снизу вверх. На ее обычно непроницаемом лице играла едва уловимая, хитрая улыбка. Она знала. Она знала, что Энид, в своем азарте и желании удивить, купила кое-что неделю назад. И она знала, где это лежит. В глубине гардероба, под грудой черных платьев, в неприметной черной коробке. — Что... — Выдохнула Аддамс-младшая, ее глаза широко раскрылись от шока и невыносимого разочарования. Она буквально висела на волоске, и эта внезапная пауза была пыткой. — Уилла... Что ты делаешь? — Темноволосая медленно, с наслаждением растягивая момент, вынула пальцы. Энид аж зашипела от пустоты и неудовлетворенности.       — Ты была на грани. — Констатировала она своим низким, хриплым от страсти голосом. — Я почувствовала.       — Я БЫЛА НА ГРАНИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — Рявкнула блондинка. Злость и желание смешались в ней в гремучую смесь. Она попыталась двинуться, но Уэнсдей все еще крепко держала ее за бедро. — Ты это сделала специально! — В ответ Аддамс притянула ее к себе и поцеловала. Нежно, но с непререкаемым авторитетом. Потом отпустила захват и легко, почти без усилий, подняла ее с себя и поставила на ноги рядом с кроватью. Энид пошатнулась, ее ноги дрожали.       — Жди здесь. — Просто сказала девушка, ее голос звучал как приказ. Блондинка, опираясь на стену, лишь игриво, вызовно простонала в ответ, но не двинулась с места. Она наблюдала, как Уэнсдей, абсолютно нагая, с царственной осанкой, выходит из комнаты. Ее спина была исчерчена красными царапинами - отметинами страсти. Минута ожидания показалась вечностью. Энид прислушивалась к звукам в доме, чувствуя, как возбуждение внутри нее не утихает, а лишь тлеет, готовое вспыхнуть с новой силой. И когда та вернулась, у девушки перехватило дыхание. На бедрах был черный кожаный ремень, а в нем - внушительный, реалистичный страпон черного матового цвета. Он идеально сочетался с ее бледной кожей, выглядел одновременно пугающе и невероятно эротично. Он был ее продолжением, олицетворением той темной, доминирующей энергии, которую она сейчас излучала.       — Откуда... Начала та, ее глаза были прикованы к тому, что сейчас станет центром ее вселенной. — Откуда ты знала, где он? — Уэнсдей лишь слегка приподняла бровь, и в ее глазах мелькнула та самая, знакомая, сухая насмешка.       — Ты прячешь вещи с мастерством гиперактивного щенка, Аддамс. Под грудой черного в моем гардеробе - это не тайник, это крик о помощи. — Прежде чем блондинка успела что-то ответить на эту колкость, черноглазая снова двинулась. Она подошла к ней вплотную, и та почувствовала прохладу искусственной кожи у своей обнаженной, влажной плоти. Уэнсдей взяла за подбородок, приподняла лицо и поцеловала - долго, глубоко, забирая остатки протестов. Потом, не разрывая поцелуя, она легко, как перышко, подняла жену на руки. Энид инстинктивно обвила ее ногами вокруг талии, почувствовав, как страпон скользит по ее внутренней стороне бедра. Аддамс прижала ее спиной к стене, поддерживая одной рукой под ягодицы, а другой упираясь в стену рядом с ее головой. Их лица были так близко, что они дышали одним воздухом. Энид, не отрывая взгляда от черных глаз жены, опустила руку между их тел. Ее пальцы обхватили основание страпона, на ощупь прохладное и упругое. Она направила его кончик к своему входу, который был уже невероятно влажным и готовым принять ее.       — Пожалуйста... — В этом слове будто была вся ее вселенная сейчас. — Начни... — Брюнетка хмыкнула - низко, почти одобрительно. И медленно, с невыносимой, преднамеренной медлительностью, двинула бедрами вперед. Кончик страпона коснулся, надавил, и начал входить. Энид зажмурилась, издав долгий, дрожащий стон. Он был больше, чем пальцы. Наполнял по-другому. Глубже. Девушка не торопилась. Она входила миллиметр за миллиметром, позволяя почувствовать каждую деталь, каждое расширение. Когда он вошел полностью, Энид откинула голову назад, ударившись о стену, но не почувствовав боли - только невероятную, распирающую полноту. — Боже... Аддамс... — Выдохнула она. И тогда Уэнсдей начала двигаться. Сначала медленно, ритмично, вкладываясь в каждое движение всей силой своих бедер. Тело напротив дрожало на каждом толчке, оно извивалось, пытаясь принять этот новый, захватывающий размер. Ее грудь, полностью обнаженная - прыгала в такт движениям. — Как же восхитительно... — Шептала "Синклер", ее голос прерывался от каждого толчка. — Быть... На члене... Своей жены... Чувствовать... Как ты... Владеешь мной... — Уэнсдей стонала в ответ - тихие, сдавленные звуки, которые, казалось, вырывались у нее против воли. Фразы Энид, такие откровенные, такие унизительные и в то же время возносящие, действовали на нее сильнее любого прикосновения. Она ускорила ритм, ее бедра двигались быстрее, увереннее, каждый толчок был четким и глубоким, заставляя вскрикивать и цепляться за плечи, царапая их. Но затем Аддамс-младшая снова удивила ее. Она разжала ноги, обвивавшие талию, и опустилась на пол. Игрушка с глухим звуком вышла из нее, заставляя пошатнуться от внезапной пустоты. Не говоря ни слова, она повернулась к стене лицом, уперлась в нее ладонями и наклонилась, широко расставив ноги, выгибая спину в немом, откровенном приглашении. Намерение было кристально ясным. Уэнсдей поняла его мгновенно. Но она не двинулась с места. Она стояла, дыша тяжело, наблюдая, как свет лампы играет на влажной, розовой плоти, выставленной перед ней как дань. Она хотела посмотреть, как долго жена сможет ждать. Не долго. Энид обернулась через плечо. Ее лицо было раскрасневшимся, глаза блестели от вызова и нетерпения. Она протянула руку назад, поймала Уэнсдей за шею и притянула ее к себе так, что их лица снова оказались рядом.       — Трахни меня сейчас же, Аддамс. — Прошипела она, в голосе не было игривости, только стальная, не терпящая возражений потребность. — Иначе, клянусь, ты пожалеешь о своих играх до конца этой недели. — Глаза цвета кофе сузились. В них вспыхнул тот самый, опасный огонь, который Энид так любила провоцировать. Но вместо того чтобы немедленно подчиниться, Уэнсдей позволила гневу и желанию смешаться воедино. Она одним движением пригвоздила жену к стене. Но та лишь вздрогнув, перехватила ладони и повалила жену на кровать. Аддамс упала на матрас, и страпон, все еще прикрепленный к ней, встал как штык, указывая прямо в потолок. Прежде чем она успела что-либо предпринять, Энид была уже над ней. Ее глаза горели победным, хищным огнем. Она нависла над брюнеткой, ее белые волосы упали занавесом вокруг их лиц.       — Моя очередь устанавливать правила. — И затем, без малейшей нерешительности, опустилась на нее. Блондинка взяла страпон в руку, направила его к себе, и, не сводя глаз с горящего взгляда, медленно, очень медленно, опустилась на него. Аддамс видела каждую эмоцию на ее лице: концентрацию, преодоление легкого сопротивления, затем волну чистого, немого блаженства, когда он вошел полностью. Энид села, приняв его до самого основания, и замерла на секунду, ее внутренности судорожно обхватывали инородное тело, привыкая к новым, более масштабным ощущениям. Затем она начала двигаться. Сначала это были мелкие, пробные движения бедер - вверх-вниз, заставляя игрушку скользить внутри нее. Потом амплитуда увеличилась. Она поднялась почти полностью, оставив внутри лишь кончик, и затем с силой опустилась вниз, издав при этом громкий, хриплый стон. Она положила руки на грудь жены, пальцы впились в бледную кожу, и начала двигаться в своем ритме - быстром, яростном, ненасытном. Уэнсдей лежала снизу, и это было новое, оглушительное переживание. Она не контролировала глубину или скорость. Она могла только чувствовать. Чувствовать, как Энид, влажная и невероятно тугая, скользит по ней вверх-вниз. Чувствовать, как ее собственные бедра непроизвольно подражают этому ритму. Чувствовать, как каждое движение заставляет ремень страпона давить на ее лобок, передавая тупые, волнообразные импульсы удовольствия. Она видела, как над ней танцует тело ее жены - сильное, гибкое, покрытое легким слоем пота, которое искрится в полумраке. Видела, как грудь прыгает в такт ее бешеным движениям, соски налились кровью и стали темно-розовыми, почти бордовыми. Видела, как ее лицо искажается экстазом, губы приоткрыты, из них вырываются прерывистые стоны, смешанные с ее именем.       — Уилла... — Стонала блондинка, наклоняясь вперед, чтобы схватить ее за плечи для лучшего рычага. — О, Господи... Вот так... Ты чувствуешь... Как я тебя принимаю? Всю... До самого основания... — Она опустилась глубже, снова и снова, брюнетка не могла сдержать собственный стон. Ее руки сами потянулись к бедрам, впились в них, помогая ей двигаться, направляя, чувствуя, как под ее пальцами работают мощные мышцы. — Да... Хватай меня... — Зашипела та. — Не отпускай... Я хочу... Я хочу кончить на твоем члене... Хочу почувствовать, как ты... Как ты заполняешь меня, когда я сжимаюсь... — Ее слова, грязные и прекрасные, подливали масла в огонь. Уэнсдей почувствовала, как ее собственное тело, лишенное прямого воздействия, тем не менее, отвечает на эту бешеную скачку. Волны удовольствия накатывали от точки давления ремня, распространяясь по всему низу живота. Она была пассивной участницей, но это пассивное участие было не менее интенсивным. Ритм стал неистовым, почти хаотичным. Она уже не просто двигалась вверх-вниз - она вращала бедрами, делала мелкие, вибрирующие движения, снова и снова опускаясь с такой силой, что матрас скрипел под ними. Ее крики стали громче, отрывистее, они сливались в один непрерывный вопль наслаждения. — Я... Я близко... — Выдохнула она, ее движения стали резче, целенаправленнее. — Уилла... Смотри на меня... Смотри, как я кончаю на тебе... — И Аддамс смотрела. Захваченная, завороженная. Она видела, как все тело жены напряглось, как ее глаза закатились, как рот открылся в беззвучном крике. И затем она почувствовала мощную, пульсирующую волну, прокатившуюся по длине страпона. Энид сжалась вокруг него с невероятной силой, ее внутренности судорожно обхватывали его в серии долгих, мощных спазмов. Она замерла на месте, вжавшись в Уэнсдей всем весом, ее голова упала на плечо жены, а из горла вырывались хриплые, сдавленные звуки, похожие на рыдания. Уэнсдей держала хрупкую фигуру жены, ее руки скользили по потной спине, вжимая в себя. Она чувствовала каждую пульсацию внутри нее, и это ощущение, смешанное с давлением ремня на ее собственную плоть, довело до края. Тишина взорвалась не звуком, а движением. Еще не остывшая от спазмов, Энид лежала на брюнетке, тяжело дыша, ее тело было расслабленным и податливым, как теплый воск. Она чувствовала каждое биение своего сердца, отдававшееся эхом в глубине, где все еще пульсировало приятное, слабое эхо только что пережитого. Ее разум медленно всплывал из пучины экстаза, и первое, что она ощутила, - это властные, любимые руки на своей спине. Они не гладили, не успокаивали. Они лежали тяжело, властно, как якоря, удерживающие ее на месте. И прежде чем она успела издать хоть звук, понять, что происходит, мир перевернулся. Надежные руки, эти самые якоря, внезапно превратились в рычаги невероятной силы. Она не просто сдвинула Энид. Она перебросила ее через себя с такой легкостью и резкостью, что у той на мгновение перехватило дыхание. Пространство мелькнуло перед глазами - потолок, стена, лицо Уэнсдей, - и она с глухим стуком оказалась спиной на матрасе, раскинувшись, как пойманная бабочка. Страпон, все еще прикрепленный, вышел из нее с этим движением, оставив после себя мучительную, зияющую пустоту и прохладный след искусственной кожи. Энид ахнула, ее глаза широко раскрылись, но в них не было страха. Только дикое, предвкушающее любопытство и остаточная дрожь от оргазма, которая теперь смешалась с дрожью нового возбуждения. Уэнсдей была уже над ней. Она не встала на колени. Она осталась лежать, но теперь доминировала полностью, опираясь на локти по бокам от головы. Их лица снова оказались в сантиметре друг от друга. Дыхание темноволосой было горячим и прерывистым, ее черные глаза горели в полумраке, как угли, раздуваемые ветром. На ее обычно бесстрастном лице застыло выражение чистейшей, нефильтрованной концентрации. Не гнева, не ярости - а абсолютной, хищной целеустремленности. Она не сказала ни слова. Ее взгляд, тяжелый и неотрывный, скользнул с лица Энид вниз, к ее груди, к животу, к тому месту, где только что побывало ее искусственное продолжение. Голубоглазая видела, как зрачки расширяются, поглощая радужку, превращая глаза в две бездонные черные дыры желания. Затем Уэнсдей опустила бедра. Она не стала искать рукой, не стала направлять. Она двинулась с инстинктивной, животной точностью. Кончик страпона коснулся влажной, чувствительной плоти, скользнул по ней, нашел вход - уже знакомый, горячий, приветливо открытый - и без малейшего промедления, одним плавным, мощным движением бедер, вошел. Блондинка вскрикнула. Звук вырвался из ее горла высоко, звонко, почти визгливо - смесь неожиданности, острой боли от слишком быстрого вторжения и немедленного, всепоглощающего удовольствия. Она обхватила Уэнсдей за плечи, ее ноги инстинктивно обвились вокруг идеально отточенной талии, впиваясь пятками в напряженные мышцы спины. Аддамс вошла глубоко. Остановилась. Замерла в этой точке максимального проникновения, позволяя им обеим почувствовать эту новую, интимную полноту. "Синклер" чувствовала, как ее внутренности обжимают инородное тело, привыкая к его форме и размеру, как каждый миллиметр заполненного пространства посылает волны жара по всему ее телу. И только тогда Уэнсдей заговорила. Ее голос был низким, хриплым, каждое слово выходило с усилием, будто пробиваясь сквозь плотную ткань страсти.       — Ты... — Она сделала легкое, пробное движение бедрами вперед, заставив вздрогнуть и выдохнуть ее имя. — Ты думала это закончилось? — Она отступила почти полностью, оставив внутри лишь кончик, и та застонала от потери. — Ты думала, — Продолжила девушка, ее губы искривились в той самой, кривой, почти жестокой улыбке, — Что один крик... И я удовлетворюсь? — И она вошла снова. Быстрее. Сильнее. Удар бедер был точным и сокрушительным. Энид взвыла, ее голова откинулась назад, обнажив горло. Ее ноги сжались вокруг жены еще туже, притягивая ее глубже, ближе. — Нет. — Прошептала Аддамс прямо в ухо, одновременно начиная ритм. Не тот бешеный, неистовый темп, что был у Энид сверху. Это было нечто иное. Медленное. Методичное. Неумолимое. Каждый толчок был глубоким, вымеренным, вкладывающим всю силу ее бедер и корпуса. Она не спешила. Она владела. — Это только начало, Энид Аддамс. Начало нашей недели. Ты просила, чтобы я взяла тебя. Чтобы я делала что хочу. — Она усилила нажим, изменив угол, и блондинка вздрогнула, почувствовав, как страпон находит новую, невероятно чувствительную точку глубоко внутр. — Вот я и беру. — Выдохнула брюнетка, в голосе прозвучала неподдельная, темная нежность. — Я делаю. И я не остановлюсь, пока не изучу каждую твою слезу, каждый твой стон, каждую судорогу твоего тела. Finché non scopro come vieni per la decima volta. Nel centesimo. — Ее слова были похожи на заклинание, на обещание рая и испытания одновременно. Энид не могла ответить. Она могла только чувствовать. Чувствовать, как это медленное, глубокое движение раскачивает ее изнутри, как волны удовольствия накатывают с каждым толчком, не давая опомниться после предыдущего оргазма, а сразу строя фундамент для следующего. Ее собственное тело предательски отвечало, влага обильно выделялась, облегчая скольжение, делая каждый вход и выход громким, влажным, откровенным звуком, который заполнял комнату. Руки скользили по спине черноглазой, чувствуя, как под кожей играют мышцы, как лопатки движутся в такт этим мощным толчкам. Она впилась пальцами в черные волосы, притягивая лицо к своему и впиваясь губами в губы напротив. Поцелуй был яростным, голодным, полным слюны и прерывистого дыхания. Уэнсдей ответила тем же, ее язык завоевывал территорию, пока бедра завоевывали другое пространство. Она ускорилась, но не потеряла глубины. Ритм стал более настойчивым, более требовательным. Энид оторвалась от поцелуя, чтобы закричать, когда Уэнсдей особенно сильно вошла в нее, ударившись о самую глубокую точку.       — Да! Вот там! — Выдохнула она, Синие глаза закатились. — Боже, Уилла... Еще... Не останавливайся... Per favore! — Аддамс даже не думала останавливаться. Она лишь опустила голову и впилась зубами в ключицу, оставляя на бледной, чувствительной коже новый, темный след. Одной рукой она выпустила опору и опустила ее между их тел, пальцы нашли пульсирующий клитор, уже набухший и готовый. Она не стала тереть его быстро. Она прижала подушечку пальца и начала описывать медленные, давящие круги, идеально синхронизируя это движение с толчками своих бедер. Двойная атака была слишком мощной. Энид забилась под ней, ее тело выгнулось, оторвавшись от матраса. Крики слились в непрерывный, хриплый вопль, в котором уже не было слов, только чистый, животный звук нарастающего экстаза. Она была на грани, и на этот раз край был ближе, острее, страшнее от того, что ее только что уже сбрасывали с него, а теперь снова вели к обрыву. Аддамс чувствовала это. Чувствовала, как внутренности начинают судорожно сжиматься вокруг игрушки, как ее бедра дергаются в беспорядочных конвульсиях. Она прижалась лбом к плечу, ее собственное дыхание стало сдавленным, хриплым. Давление ремня на ее лобок, передаваемые вибрации - все это доводило и ее до какого-то нового, незнакомого предела.       — Sborra, — Прошипела она прямо в кожу жены, и это был приказ, мольба и признание все в одном. — Sborra per me. Mostrami. Dammi tutto. И Энид послушалась. Очередной оргазм накрыл ее не как цунами, а как черная дыра - беззвучно, всепоглощающе, с абсолютной гравитационной силой. Ее крик застрял в горле. Тело замерло в неестественно выгнутой дуге, каждое мускульное волокно напряглось до предела. Из глаз брызнули слезы, но она даже не почувствовала их. Внутри все сжалось, затрепетало, а затем взорвалось тихой, бесконечной пульсацией, которая, казалось, выжигала все мысли, все ощущения, кроме одного - чувства, что ее наполняют, владеют ею, растворяют ее границы. Уэнсдей почувствовала эту пульсацию через игрушку, через ремень, всем своим существом. Она зарычала - низко, глубоко, почти по-звериному - и впилась зубами в плечо, чтобы заглушить собственный, сдавленный стон, когда волна ответного, симбиотического удовольствия накрыла и ее, исходя из точки соприкосновения и разливаясь огненными кругами по низу живота. Она не остановилась. Даже когда тело Энид обмякло, когда та потеряла сознание на пару секунд, Уэнсдей продолжала двигаться. Медленнее, почти нежно, но все так же глубоко, поддерживая тот слабый, остаточный трепет, который все еще пробегал по внутренностям ее жены. Она смотрела на красное, запыхавшееся лицо - разбитое, прекрасное, абсолютно открытое. И в ее черных глазах, помимо темного огня желания, впервые за этот вечер появилось что-то, отдаленно напоминающее удивление. Удивление от той бездны страсти, что они открыли. И от понимания, что эта неделя только началась, а они уже стоят на краю пропасти, держась за руки, готовые падать снова и снова. Время в комнате растянулось, стало густым, как патока, и насыщенным звуками - прерывистым дыханием Уэнсдей, влажным шлепком кожи, биением двух сердец, готовых вырваться из грудных клеток. Оргазм Энид отступил не как волна, а как медленный, тягучий отлив, оставляя после себя не опустошение, а тлеющие угли в каждой клетке. Она лежала под женой, ее тело было расслабленным, но не обессиленным. Каждый мускул, каждое нервное окончание пело тихий, ликующий гимн, жаждущий не покоя, а нового витка, новой высоты. Аддамс ощущала это каждой клеточкой тела. Чувствовала, как внутренности, еще секунду назад судорожно сжимавшиеся вокруг страпона, теперь лишь слабо пульсируют, принимая его, обволакивая теплом. Она замедлила свой методичный, глубокий ритм почти до полной остановки, замерла в точке максимального проникновения, оперевшись на локти и наблюдая. Ее черные глаза, все еще расширенные от тьмы и страсти, изучали лицо жены. Энид не была потеряна в блаженном забытье. Нет. Ее глаза, влажные и сияющие, как два аквамарина в полумраке, были широко открыты и пристально смотрели на глубокие, темные океаны. В них не было просьбы о пощаде. В них горел вызов. Немая, дерзкая мольба. Ее губы, припухшие от поцелуев и укусов, приоткрылись в едва уловимой, задыхающейся улыбке. И она зашевелилась. Сначала едва заметно - легкое движение бедер навстречу, попытка ускорить замерший темп. Потом сильнее. Ее ноги, все еще обвивающие талию Аддамс, напряглись, пятки впились в ее ягодицы, пытаясь подтолкнуть, задать новый, более ярый ритм. Руки соскользнули со спины на ее зад, пальцы впились в упругие мышцы, сжимая, направляя.       — Не останавливайся, — Выдохнула девушка, хриплым, но твердым, как сталь, голосом. — Пожалуйста, Уилла... Еще. Мне нужно еще. — Она не просила. Она умоляла. Но в этой мольбе не было слабости. Была лишь ненасытная, хищная жажда. Все ее тело, послушное и гибкое, стало одним большим воплощением этой просьбы. Каждый изгиб, каждый жест, каждый вздох говорил: "Возьми больше. Дай больше. Разрушь меня до конца". Та смотрела на эту немую пляску требований, и ее собственное, обычно ледяное спокойствие, дало трещину. По ее губам, пухлым и серьезным, скользнула та самая кривая, почти невидимая усмешка - признак темного, безграничного удовольствия. Ее жена, ее яркая, буйная Энид, лежала под ней, разбитая оргазмами, и уже рвалась в бой за следующим. Это было прекрасно. Это было достойно ее.       — Moglie insaziabile. — Прошептала брюнетка. В этом слове прозвучала высшая форма лести. И она снова набрала темп. Но на этот раз не с медленной, неумолимой мощью, а с внезапной, взрывной яростью. Она оторвала бедра и вошла обратно резко, глубоко, заставив взвыть от неожиданности и восторга. Ритм ускорился, стал хаотичнее, яростнее. Уэнсдей перестала быть методичной машиной. Она стала штормом. Ее руки, до этого опиравшиеся на матрас, ожили. Они отправились в путешествие по карте тела Энид, которую Аддамс знала лучше любой анатомической схемы. Пальцы скользнули по влажной коже, впились в мягкие бока, обхватили узкую талию, поднялись к груди. Большие пальцы грубо провели по соскам, уже затвердевшим и сверхчувствительным, заставив тело выгнуться дугой и прошептать что-то нечленораздельное.       — Жестче! — Рыкнула блондинка, ее голова металась по подушке. — Пожалуйста, Уилла... Будь грубее со мной. Я могу это принять. Я хочу это. — Вызов был брошен открыто. И Уэнсдей Аддамс никогда не отказывалась от вызова. Ее движение было молниеносным, плавным и абсолютно властным. Одной рукой она крепко обхватила девушку за талию, другой - за плечо. Слегка приподняв, перевернула. Не сбрасывала, а именно перевернула - с той же легкостью и точностью, с какой перелистывает страницу дорогой, любимой книги. Энид оказалась на животе, ее лицо уткнулось в подушку, пахнущую их смешанными ароматами - жасмином, миндалем и сексом.       — Выгнись. — Прозвучал приказ. Голос Уэнсдей был низким, безэмоциональным, но в нем вибрировала сталь. Она не просила. Она констатировала факт. Блондинка на мгновение замерла, ее спина выгнулась в инстинктивной, грациозной дуге. Но в покорности всегда была капля яда, искра сопротивления, которая и зажигала пламя между ними. Она повернула голову, щека прижалась к прохладной наволочке, и в уголке ее рта играла дерзкая усмешка.       — Заставь. — Бросила она, почти насмешливо, лениво, вызывающе. Ответ не заставил себя ждать. Раздался резкий, громкий звук - не хлопок, а именно "шлепок", плотный и сочный. Ладонь, плоская и сильная, обрушилась на округлую, бледную плоть ягодицы. Удар был точен, сконцентрирован, оставив на коже мгновенное, алое пятно, которое тут же начало расходиться жаром. Энид вскрикнула - не от боли, а от шока, от остроты ощущения, которое смешалось с глубинным удовольствием, исходящим от ее набухшего клитора, прижатого к матрасу. Второй шлепок последовал почти сразу, на другую половинку. А затем третий, снова на первую, уже пылающую. Каждый удар был выверенным, ритмичным, как удары метронома, отмеряющего новый, более темный такт их близости. С каждым шлепком тело Энид вздрагивало, ее спина выгибалась все сильнее, а из горла вырывались прерывистые, хриплые стоны. Она не пыталась уклониться. Наоборот, ее таз слегка приподнялся, подставляясь под удары, а затем - под обещание чего-то большего.       — Хорошо? — Спросила брюнетка, ее пальцы впились в пылающую кожу, слегка раздвигая ягодицы.       — Да... — Мурлыкнула та в подушку. — Боже, да... Очень. — Аддамс одной рукой направила игрушку. Кончик, блестящий от их общей смазки, коснулся не влажного, гостеприимного входа, который уже знал, а другого - более тугого, более запретного. Энид замерла, ее дыхание остановилось. Она знала, куда это ведет. Они исследовали эту территорию и раньше, но всегда с бесконечной подготовкой, с морем лубриканта и нежностью. Сейчас не было ни того, ни другого. Была только влажная, скользкая готовность и жгучее желание подчиниться. Уэнсдей не стала входить сразу. Она надавила, позволив напряжению нарасти, позволив почувствовать угрозу и обещание одновременно. Затем, медленно, неумолимо, с непреодолимой силой, она начала входить. Это было не похоже ни на что предыдущее. Это было медленное, неотвратимое завоевание. Энид впилась пальцами в простыни, ее суставы побелели. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди, когда первая, самая тугая мышечная сопротивляемость была преодолена. Боль была острой, яркой, но тут же растворилась в море непривычного, огненного наполнения. Уэнсдей входила миллиметр за миллиметром, давая телу жены адаптироваться, но не останавливаясь. Она заполняла ее полностью, до самого основания, пока ее бедра не уперлись в пылающие ягодицы. Наступила пауза. Напряженная, пульсирующая. Энид лежала, полностью насаженная, ее тело дрожало от шока и нахлынувшего, извращенного удовольствия. А затем она пошевелилась. Легкое, инстинктивное движение бедер назад, навстречу. И все изменилось.       — Ах! — Крикнула девушка. Это уже был чистый, не скрываемый восторг. Она начала двигаться. Сначала осторожно, потом все увереннее, откидываясь назад, насаживаясь на страпон с той же жаждой, что и раньше, но теперь каждое движение отдавалось глухим, резонансным эхом глубоко внутри, задевая нервные окончания, о которых она почти забыла. Это было теснее, интенсивнее, невыносимее и прекраснее. Аддамс позволила ей задавать темп первые несколько движений, наблюдая, как ее жена, ее яркая, неукротимая Энид, сама берет то, что хочет. А затем взяла управление на себя. Ее руки крепко обхватили бедра, пальцы впились в пылающую кожу. Она начала трахать. Не просто двигаться, а именно "трахать" - резко, глубоко, с силой, от которой весь каркас кровати затрещал в такт. Каждый толчок был полным, выдергивающим почти до конца и вгоняющим обратно до упора. Комната взорвалась звуками. Хриплые, отчаянные крики Энид, которые уже не могла заглушить подушка. Влажные, громкие шлепки кожи о кожу, о страпон. Аддамс-младшая перестала просто принимать. Она встречала каждый толчок, откидываясь назад, виляя своими пылающими ягодицами, пытаясь принять его еще глубже, еще болезненнее, еще сладостней. Ее тело извивалось в экстазе, спина выгибалась и прогибалась в немом призыве.       — Ты... Ты лучшая! — Выкрикнула она между двумя глубокими толчками, ее голос сорвался на визг. — Моя прекрасная... Моя ужасная жена! Никто... Мммх... Никто не делал так! — Уэнсдей, обычно такая сдержанная на слова, не осталась в долгу. Одна ее рука отпустила бедро и впилась в распущенные, белые волосы. Она не погладила, не приласкала. Она схватила, собрав пряди в кулак у затылка, и потянула, заставляя выгнуть шею, оторвать лицо от подушки. Теперь ее крики лились свободно, заполняя комнату.       — Succoso, — Прошипела Уэнсдей прямо в ее ухо, алые губы коснулись раковины, и она чувствовала, как все тело Энид содрогнулось от этого слова. — Tutto bagnato. Fa tutto caldo. Tutto mio. Sia dalla parte anteriore che da quella posteriore. — Она усилила нажим, меняя угол, и блондинка взвыла, когда страпон нашел внутри ту самую точку, которая заставила ее увидеть звезды даже через закрытые веки. Брюнетка трахала с животной, нефильтрованной яростью, ее собственное тело покрылось легкой испариной, мышцы живота и бедер горели от напряжения. Она смотрела на свою жену: на выгнутую, покрытую каплями пота спину, на пылающие от шлепков и стыда-удовольствия ягодицы, на белоснежные волосы, зажатые в ее кулаке. И чувствовала, как темная, всепоглощающая волна нового оргазма начинает клубиться в глубине собственного существа, подпитываемая видом абсолютной власти и абсолютной отдачи. Энид была на грани. Ее крики стали непрерывным, высоким воем. Ее тело бешено двигалось навстречу каждому толчку, уже не контролируя себя. Она была инструментом, игрой, воплощением чистого экстаза в руках своей жены. И в этом не было унижения. Было лишь освобождение. Освобождение в том, чтобы быть взятой, использованной, доведенной до предела - той, кому она доверяла больше всего на свете.       — Кончай. — Приказала темноволосая, голос звучал хрипло, почти не свой. — Sborra sul mio cazzo. Dammi tutto quello che hai. — И та послушалась. Еще один оргазм накрыл не как взрыв, а как ураган, затягивающий в себя все вещество мира. Он выжег из нее последний крик, оставив лишь беззвучный, открытый рот и широко распахнутые, ничего не видящие глаза. Ее тело застыло в судорожном изгибе, внутренности сжались вокруг страпона с такой силой, что Уэнсдей почувствовала это всем своим существом, и это, наконец, сорвало ее с якора. С низким, глубоким рыком, больше похожим на звук раненого зверя, чем на человеческий голос, брюнетка впилась зубами в мышцу между шеей и плечом, заглушая собственный стон, и достигла своего пика вместе с ней, в той же бесконечной пульсации, что и ее жена, их тела и души на мгновение слившись в одном абсолютном, разрушительном катарсисе. Тишина, наступившая после бури, была густой и сладкой, как сироп. Воздух в спальне был тяжелым, насыщенным запахом пота, секса и дорогого миндального масла, которое Уэнсдей использовала для кожи. Энид лежала на спине, ее грудь тяжело вздымалась, выписывая в полумраке быстрые, неровные волны. Каждый вздох был неглубоким, прерывистым, словно ее легкие все еще не могли привыкнуть к тому, что их снова наполняет воздух, а не чистый, неразбавленный экстаз. Аддамс медленно, почти невесомо, вышла из нее. Звук отделения мокрой кожи от кожи был тихим, но в оглушительной тишине прозвучал как выстрел. Блондинка вздрогнула всем телом, и из горла вырвался тихий, жалобный скулеж - протест против пустоты, просьба, чтобы это никогда не заканчивалось. Брюнетка замерла, оперевшись на локти находясь сверху, ее черные волосы рассыпались по лицу, скрывая выражение. Но Энид знала, что там - та самая редкая, размытая мягкость, которая появлялась только в такие моменты полного взаимного уничтожения.       — Ты... — Выдохнула Энид, ее голос был хриплым, сорванным, но в нем звенела бездонная нежность. — Ты самая лучшая жена на свете. Самая ужасная. И самая лучшая. — Она слабо потянула ее за плечи, и Аддамс, не сопротивляясь, позволила рухнуть на нее всем весом. Они перекатились на бок, сплетясь конечностями, лицом к лицу. Энид прижалась лбом к ее мокрому плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Боже мой, Уилла, — Прошептала она, ее пальцы скользнули вниз, к собственным ягодицам, и она слабо потерла воспаленную кожу. — Моя задница... Она вся пульсирует. Как маленькое отдельное сердце. Спасибо за это. Это было... Восхитительно. — Та ничего не сказала, но голубоглазая почувствовала, как уголок губ прижался к ее виску в подобии поцелуя. Ободренная, блондинка приподнялась на локте, синие глаза блестели в темноте, отражая слабый свет ночника. — А ты знаешь, на кого ты сейчас похожа? — Она приблизила губы к уху жены, ее дыхание было горячим и влажным. — На мокрого, уставшего котенка. Такого гордого, но такого довольного. — Она мурлыкнула прямо ей в ушную раковину, низкий, довольный звук, и почувствовала, как тело под ней вздрогнуло. Ее рука, лежавшая на бедре Аддамс, медленно поползла вниз. Пальцы скользнули по прохладной коже, мимо талии, и остановились на страпоне, все еще прикрепленном к ее бедрам. Игрушка была мокрой и теплой от их общей смазки. Энид обхватила его ладонью и начала медленно водить вверх-вниз, имитируя фрикции. От этого движения основание игрушки стало сильнее давить на клитор девушки. Та увидела, как темные глаза жены закатились под веки, а губы беззвучно дрогнули. Она хихикнула, довольная своей властью.       — Ой-ой-ой. — Пропела она, продолжая движение рукой. — Смотри-ка, какая ты отзывчивая. Один лишь намек - и ты уже вся в моей власти. Моя великая, непобедимая Уэнсдей Аддамс тает от простого прикосновения к своему члену. Смешно, да? — Черноглазая не ответила. Она лишь стиснула зубы, пытаясь подавить новую волну возбуждения, которую вызвали эти слова и движения. Но ее бедра предательски едва заметно подрагивали. Энид наклонилась еще ближе, губы коснулись мочки уха, и она слегка прикусила ее, заставив вздрогнуть. — Мне все еще мало тебя, Уилла, — Пролепетала она прямо в ухо, обжигая кожу своим дыханием. — За этот вечер я не могу насытиться тобой. Никогда не смогу. — На этот раз брюнетка не сдержалась. Ее губы растянулись в той самой, редкой, кривой улыбке, которую жена обожала больше всего на свете. Она ерзнула на кровати, и ее тело, обычно такое статичное, выгнулось в немом приглашении. Голубоглазая не могла отвести взгляд от ее груди. Соски, темные и твердые, как две спелые ягоды, напряженно стояли на бледной коже. Она облизнула губы, смачивая их. — Боже, какие у тебя соски, — Выдохнула она с неподдельным восхищением. — Просто скульптурные. Идеальные. Настоящие сокровища королевы. — Она приблизила лицо и обдала их теплым дыханием, наблюдая, как кожа покрывается мурашками, а ареолы становятся еще темнее. От этого Уэнсдей не выдержала. Из ее горла вырвался тихий, сдавленный стон, который она тут же попыталась подавить, прикусив губу. Но ее уже услышали. — Ага! — Воскликнула она с торжеством. — Поймала! Великая Уэнсдей Аддамс снова издает звуки! Да еще какие! — Она покачала головой, ее пальцы медленно поползли к груди. — И все из-за этих двух маленьких, восхитительных точек. Твоя главная слабость, да, котенок? — Она нежно, почти невесомо, коснулась подушечками указательных пальцев самых верхушек сосков. Одновременно. Обе груди. Прикосновение было таким легким, что это было скорее обещание, чем ласка. — Что ты чувствуешь, Уилла? — Спросила она, нежным, игривым голосом, водя кончиками пальцев по твердым бугоркам, описывая крошечные круги. — Расскажи мне. Горит? Пульсирует? Хочешь, чтобы я прикоснулась сильнее? — Тело рядом начало так яростно ерзать под ее прикосновениями, что девушка еле удерживала пальцы на месте. Каждое движение было ответом, мольбой. Брюнетка закрыла глаза, ее лицо исказила гримаса наслаждения и борьбы за контроль. Энид продолжала терзать ее, то слегка пощипывая кончики, то проводя ногтем по чувствительной коже вокруг. Она не умолкала, ее шепот был полон ехидства и обожания. — Такая сильная, — Ворковала она, — Такая неприступная. А сломать тебя можно всего парой прикосновений к этим двум маленьким бугоркам. Твоя броня такая хрупкая, дорогая. И такая восхитительная. Ты просто создана для того, чтобы тебя свели с ума через твою же грудь. И ты это обожаешь. Признайся. — Ее слова, смешанные с невыносимо нежными пытками, сделали свое дело. Рука Уэнсдей, лежавшая на простыне, вдруг дернулась и опустилась между собственных ног. Пальцы впились в плоть, начав быстрый, отчаянный массаж клитора. Ее ноги инстинктивно раздвинулись шире, обнажая себя полностью для собственных прикосновений. Это было автоматически, бессознательно - тело просило того, чего не могла дать гордость. Блондинка опустила взгляд и хихикнула, наблюдая за ее рукой. — Ну конечно. — Сказала она с притворным снисхождением. — Не можешь удержаться. Когда я играю с твоими сокровищами наверху, твое второе сердце внизу требует такого же внимания. У тебя просто восхитительная эрогенная связь, знаешь ли? Одна из лучших, что я видела. — Она продолжала стучать по соскам кончиками пальцев, то оттягивая их, то отпуская, заставляя их пружинить. Каждое движение заставляло Уэнсдей вздрагивать и ускорять движения руки между ног. Ее дыхание стало частым и прерывистым.       — Да... — Выдохнула она, и в этом одном слоге была целая вселенная стыда и желания.       — Почти? — Спросила "Синклер", прекрасно все понимая.       — Да... — Повторила та, ее голос был хриплым и сдавленным.       — Остановись. — Скомандовала Аддамс-младшая мягко, но твердо. Рука между ног замерла. Все ее тело напряглось в мучительном ожидании. Она рыкнула - низко, злобно, протяжно, когда руки жены прекратили стимуляцию сверху.       — Руки... На грудь... Сейчас же. — Прошипела она сквозь стиснутые зубы, ее гордость снова попыталась взять верх. Энид рассмеялась, звонко и ядовито.       — Ох, извини, что? Приказываешь? После того как только что молила меня кончиками своих упрямых сосочков? Нет уж, милая. Проси. Красиво. — Она убрала одну руку с груди, оставив вторую лежать на соске без движения. Она видела, как ярость и отчаяние борются в глазах жены.       — Пожалуйста. — Выдавила наконец девушка. Это было почти неслышно.       — Не достаточно, — Покачала головой блондинка. — Понежнее. Как просят ту самую вещь, без которой не могут жить. — Аддамс закатила глаза, ее лицо исказила гримаса крайнего унижения и возбуждения. Она сглотнула ком в горле и прошептала, почти беззвучно.       — Пожалуйста... Котенок. Дотронься. — Голубоглазая вздрогнула вся, от макушки до пят. Нежность в этом слове, произнесенном таким голосом, обожгла ее сильнее любого приказа. Она немедленно опустила руку и легонько, почти шлепком, коснулась ее клитора, тут же надавив на него подушечкой пальца. Уэнсдей застонала, и податливое тело моментально затряслось. — Еще... Еще... Еще... — Забормотала она, уже не в силах сдерживаться. Энид набрала бешеный темп второй рукой, снова зажимая сосок, а пальцами между ног работая быстро и точно.       — Давай, малышка. — Прошептала она ей в ухо, ее губы коснулись раковины. — Кончай. Кончай для меня. Покажи, на что способна моя жена. — Это стало последней каплей. Спина Уэнсдей выгнулась, подставляя грудь ко рту, и она взорвалась тихим, продолжительным оргазмом, который выжег из нее все силы. Энид, не прекращая двигать рукой внизу, наклонилась и облизала каждый сосок, чувствуя, как они пульсируют у нее на языке, наблюдая, как жена медленно отходит от пика удовольствия. Когда судороги наконец стихли, Энид отстранилась, вся сияя от торжества.       — Ну что, — Сказала она, задыхаясь. — Кто тут у нас непослушный, а? Кто только что кончил, как сучка по первому требованию? — Уэнсдей, все еще тяжело дыша, открыла глаза. В них не было гнева. Была усталость, и странное, глубокое удовлетворение. Уголки ее губ дрогнули.       — Та, что... Спровоцировала это... Своим... Невыносимым... Воркованием. — Выдохнула она прерывисто. Блондинка расхохоталась и повалилась на нее, обнимая изо всех сил.       — Да, это я! Я невыносимая! И ты меня обожаешь за это! — Она поцеловала ее в шею, потом в щеку, потом в губы - быстрый, влажный, полный счастья поцелуй. — Потому что я знаю, как довести до края мою ледяную королеву. И знаю, как сильно она это любит. — Аддамс не ответила. Она просто обняла ее в ответ, крепко, почти до боли, позволив своей щеке прижаться к влажным белым волосам. Ее рука медленно поднялась и легла на затылок Энид, прижимая ее ближе. Но затем в черных глазах, прикрытых веками, пробежала тень. Воспоминание. Четкое, как фотография. Панорамная стеклянная дверь в гостиной, ведущая на террасу и к пляжу. Огромная, от пола до потолка, абсолютно прозрачная. И вид... Вид на ночное море, освещенное луной. Она представила себе Энид. Голую. Прижатую к этому холодному стеклу грудью и щекой. Ее спину, выгнутую в ожидании. Ее ягодицы, подставленные для... Нее. Аддамс медленно облизнула свои сухие губы. Уголки ее рта дрогнули в едва заметной, хищной улыбке. Энид, все еще хихикающая ей в плечо, почувствовала внезапное напряжение в мышцах под собой.       — Ой... — Прошептала она кокетливо. — О чем это задумалась моя злобная жена? Я чувствую, как у тебя снова включается моторчик. — Та не ответила. Вместо этого она плавно, но неотвратимо сдвинула Энид с себя и встала с кровати. Ее обнаженное тело, бледное и изящное в лунном свете, двигалось с той самой кошачьей грацией, которая всегда сводила с ума. Она не выглядела уставшей. Она выглядела собранной. Наполненной новой, тихой целью. Энид приподнялась на локтях, накрывшись сбитой простыней, и наблюдала, как жена подходит к стулу, на котором был аккуратно сложен ее черный шелковый халат. Она накинула его на плечи, ткань, прохладная и скользкая, мягко обвила ее тело. Девушка не стала завязывать пояс, лишь набросила полы друг на друга. Вид был одновременно и скромным, и бесконечно соблазнительным. — Куда это мы собрались, миссис Аддамс? — Сладким голосом спросила блондинка, кокетливо подтягивая простыню повыше к подбородку. — Уже сбегаешь от меня? — Уэнсдей обернулась. Ее взгляд скользнул по фигуре жены, прикрытой тканью, и она тихо хмыкнула.       — Одеяло тебе не идет. — Сухо заметила она. — Оно скрывает твои лучшие активы.       — Ах, вот как! — Рассмеялась девушка. — Тебе не нравится, что я прикрываюсь? Может, ты просто ревнуешь меня к одеялу? — Аддамс не удостоила это ответом. Она подошла к кровати и протянула руку.       — Пойдем. — Тихо мурлыкнула она, в голосе была та самая стальная нотка, которой невозможно было ослушаться. Энид на мгновение заколебалась, ее игривость сменилась легким замешательством.       — Уилла, я... Я голая. — Прошептала она, сжимая простыню в кулаках. Темные глаза сверкнули в полумраке.       — Так даже лучше. — Произнесла она с ледяной уверенностью, от которой по спине жены пробежали мурашки. — Идем. — И девушка послушно встала, позволяя простыне соскользнуть на пол. Она тут же прилипла к холодной фигуре жены, прижимаясь всем телом к шелковому халату, чувствуя его прохладу на своей горячей коже.       — Этот халат тебе абсолютно не нужен, — Прошептала она, запуская пальцы в разрез и находя под тканью голую талию жены. — Ты и так самая горячая вещь в этой комнате. На всей вилле. Во всей вселенной. — Ее руки скользнули ниже, лаская упругие ягодицы Уэнсдей через тонкий шелк. Энид хихикнула, сжимая их в ладонях. — Боже, какой же у тебя зад, Аддамс. Просто произведение искусства. Я бы его в Лувре выставила. В отдельном зале, под пуленепробиваемым стеклом. — Та лишь покачала головой, но блондинка почувствовала, как уголки ее губ дрогнули в сдержанной улыбке. Она позволила жене вести себя, не сопротивляясь, когда та развязала слабый узел пояса и халат распахнулся, обнажив ее тело. Энид тут же прижалась к ней кожей к коже, издав довольный вздох. — Вот так-то лучше. — Пропела она, целуя в ключицу, пока они медленно двигались через гостиную. Ее руки не прекращали свои исследования, скользя по спине, бедрам, снова возвращаясь к ягодицам, заставляя Уэнсдей слегка вздрагивать от каждого прикосновения. Они вышли в просторную гостиную. Лунный свет лился через панорамное остекление, превращая комнату в серебристо-голубое святилище. И тогда Энид увидела то, о чем думала Уэнсдей. Ту самую дверь. Огромную, от пола до потолка, абсолютно прозрачную стену, за которой открывался вид на террасу, песчаный пляж и бескрайнее, темное море, сливающееся с ночным небом. Это было одновременно пугающе и невероятно эротично. Аддамс подвела ее к самой стеклянной поверхности. Прохлада от нее тут же обдала горячую кожу.       — Какой прекрасный вид. — Тихо прошептала брюнетка прямо ей в ухо, прижимаясь сзади всем телом. Энид фыркнула, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшее волнение.       — Ты про меня или про океан? — Пошутила она, но голос заметно дрогнул. Темноволосая в ответ лишь тихо хмыкнула. Одной рукой она обхватила хрупкую талию, прижимая ее еще сильнее к холодному стеклу, а другой мягко, но настойчиво развернула ее лицом к двери. Энид оказалась прижатой к прозрачной стене грудью и щекой. Она видела свое отражение - запыхавшееся, с растрепанными белыми волосами - и бескрайнюю ночь за пределами виллы. Затем Уэнсдей слегка отодвинула ее бедра от стекла, создавая между ними и холодной поверхностью небольшой зазор. Энид поняла все без слов. Ее сердце забилось чаще.       — Ох... — Выдохнула она, в голосе снова зазвучали игривые нотки, хотя все ее тело трепетало от предвкушения. — Хочешь трахнуть меня смотря на море? Романтично. И немного извращенно. Мне нравится. — Она рассмеялась, коротким, нервным смешком. Ответом стал острый укус в мочку уха. Та вздрогнула и инстинктивно подала бедра назад, навстречу тазу жены, почувствовав твердость пресса. Уэнсдей хихикнула - низко, почти неслышно - и принялась покрывать поцелуями и легкими укусами ее шею, плечи, спину. Ее губы были прохладными, а язык - обжигающе горячим. Аддамс-младшая прижималась к стеклу всем телом, пытаясь найти точку опоры. Ее щека и грудь стали холодными от соприкосновения, а спина горела под ласками жены. Руки Уэнсдей медленно поползли вверх от ее талии, скользя по бокам, пока не достигли груди. Она взяла ее полную плоть в свои ладони, сжимая их с той самой хирургической точностью, что сводила Энид с ума.       — Ага, — Снова завела "Синклер", пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. — Опять за старое. Ты просто без ума от моей груди, признайся. Не можешь удержаться. — Аддамс ненадолго остановила свои ласки.       — Это единственная грудь на свете, которая сводит меня с ума. — Тихо и очень четко произнесла она прямо в самое ухо. От этих слов, сказанных с нехарактерной нежностью, смешанной с плохо скрываемой страстью, по телу Энид пробежала судорога. Она едва слышно ахнула, и ее колени подкосились. Именно этого Аддамс и ждала. Ее пальцы нашли соски - твердые, как камень, и невероятно чувствительные после всего, что было. Большим и указательным пальцем одной руки она ухватила один сосок и начала медленно, жестоко тереть его подушечкой пальца. Другой рукой она шлепнула Энид по ягодицам - не сильно, но звучно, заставляя ее вздрогнуть и вжаться в стекло.       — Ай! — Вскрикнула та, но в этом крике было больше наслаждения, чем протеста. Брюнетка не спешила. Она начала свою пытку - медленную, методичную. Ее руки двигались по телу, лаская, щипая, шлепая, но никогда не опускаясь туда, куда больше всего хотелось жене. Она дразнила, растягивая каждое прикосновение, заставляя все ее существо трепетать в ожидании. Энид извивалась, прижимаясь к стеклу и одновременно пытаясь тереться о бедра Уэнсдей. Ее ноги подкашивались, дышать становилось все труднее.       — Уилла... Пожалуйста... — Простонала она, уже не в силах сдерживаться.       — Пожалуйста, что? — Спокойно спросила девушка, не прекращая своих медленных, мучительных ласк.       — Дотронься... Там... — Выдохнула блондинка, ее лицо было прижато к стеклу, и она видела, как ее горячее дыхание оставляет влажный след на холодной поверхности. Уэнсдей лишь ухмыльнулась. Ее рука наконец скользнула вниз, по внутренней стороне бедра. Она почувствовала, как по коже жены течет струйка смазки - свидетельство ее невероятного возбуждения. Уэнсдей провела пальцами по влажному пути, стирая ее, а затем опустила руку чуть ниже. Кончики пальцев едва коснулись пульсирующего, воспаленного клитора. Энид проскулила - высоко, жалобно, как щенок. — Умоляю... Хоть на десять секунд... Просто дотронься... — Усмешка брюнетки стала шире. Она снова коснулась комка нервов, на этот раз чуть увереннее, но все так же нежно, водя по нему легкими кругами. Она слышала, как Энид пытается сдержать рыдания, как ее пальцы судорожно скребут по гладкому стеклу, пытаясь найти опору. — Сними... Сними этот чертов халат, — Взмолилась та, ее голос сорвался на хрип. — Я хочу чувствовать тебя всю... — Но Аддамс снова лишь едва коснулась ее между ног, вызывая новый взрыв дрожи. Она наблюдала, как тело жены становится все более податливым, как ее разум отключается, подчиняясь одному-единственному желанию. Они обе были на грани. Уэнсдей - от вида этой абсолютной, доверчивой отдачи, а Энид - от невыносимого, сладкого напряжения. Голубоглазая вцепилась в стекло так, что костяшки пальцев побелели. Ее тело выгнулось в дугу, предлагая себя, умоляя о пощаде, которая была бы желаннее любой ласки. — Сделай что-нибудь... Уилла, я не могу больше... Я сейчас взорвусь... — И брюнетка, наконец, сдалась. Но не так, как ждала Энид. Она не стала трахать ее сразу. Вместо этого она прижалась к ней всей грудью, ощущая, как собственные соски впиваются в горячую спину жены. Ее руки снова обхватили грудь, сжимая ее, а пальцы одной руки наконец опустились между ее ног, но не для быстрого решения, а для нового, еще более изощренного начала.       — Тише, — Мурлыкнула она ей в ухо, голос был полон темной, всепоглощающей нежности. — Все только начинается. Наша неделя. Я обещала. И я всегда держу свои слова. — И в этот момент, глядя на их отражение в стекле - ее собственную, полную власти фигуру и абсолютно покоренное, трепещущее тело жены на фоне бесконечного ночного моря - Уэнсдей Аддамс поняла, что это будет самая длинная и самая сладкая неделя в ее жизни. Луна, холодная и отстраненная, как взгляд самой Уэнсдей, лила серебристый свет через панорамное стекло, очерчивая контуры двух тел, слившихся в немом, напряженном танце. Энид, прижатая грудью и щекой к прохладной поверхности, видела свое запыхавшееся отражение и бескрайнюю тьму моря за ним. Она была полностью во власти жены, ее тело трепетало от каждого прикосновения, а разум плавился в котле возбуждения и стыда. Пальцы Уэнсдей, точные и безжалостные, продолжали свой медленный, дразнящий танец по самому чувствительному месту. Они не спешили, они растягивали каждое мгновение, доводя до белого каления. И в этот момент, когда голубоглазая уже готова была взвыть от нетерпения, она почувствовала, как губы жены приблизились к ее уху. Дыхание, прохладное и влажное, коснулось кожи, и тихий, низкий голос, похожий на скрип старого дерева, прошептал слова, от которых кровь застыла в жилах.       — Ты не кончишь, пока не ответишь на все, что я спрошу. — Каждое слово было отчеканено из льда и стали. — Как бы я ни трахала тебя, как бы ни доводила до края, ты будешь терпеть. Поняла? — Блондинка судорожно закивала, ее бедра непроизвольно двигались навстречу пальцам, умоляя о большем. Из ее горла вырвался жалобный, разбитый стон.       — Я... Я не смогу выдержать, Уилла... — Простонала она, в голосе звучала настоящая, животная паника. Ответом был лишь легкий, насмешливый хохоток прямо в ухо.       — Если ты кончишь без моего разрешения, — Продолжила девушка, пальцы слегка усилили нажим, заставляя вздрогнуть. — Я заставлю тебя целый час касаться себя самой, не позволяя закончить. Ты будешь мучиться, зная, что запретную черту переступить нельзя. Понятны правила игры, миссис Аддамс? — Энид проскулила, закрывая глаза, чувствуя, как по ее спине пробегает ледяная дрожь. Это была не пустая угроза. Она знала свою жену. Та выполнила бы обещанное с хирургической точностью. Игра началась. Пальцы Уэнсдей, до этого ласкавшие клитор, медленно поползли вверх, оставляя после себя мучительную пустоту. Они скользнули по животу, к груди, и остановились у самых сосков, уже набухших и невероятно твердых. Энид почувствовала, как все ее тело напряглось в ожидании.       — Не надо... — Тихо, почти молитвенно, выдохнула она. — Не нужно... Я... Я сразу же кончу, если ты тронешь их сейчас... — Уэнсдей усмехнулась. Ее губы снова коснулись уха.       — Тогда будь умницей и отвечай быстро. И честно. Первый вопрос. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — Какая твоя самая главная эрогенная зона, миссис Аддамс? — девушка замерла. Ее пальцы впились в холодное стекло. Признаться в этом? Вслух? Выдать свою самую уязвимую точку? Она сжала губы, пытаясь сохранить остатки гордости.       — Я... Я не скажу. — Прошептала она, но голос дрожал и выдавал ее слабость. Аддамс не стала спорить. Ее рука молниеносно вернулась между ног. Пальцы не ласкали, а набросились на воспаленный клитор с яростной, быстрой скоростью. Движения были резкими, точными, невыносимыми.       — Ах! Да! — Вскрикнула блондинка, ее тело выгнулось, подставляясь под атаку. — Еще... Чуть-чуть... Только не останавливайся! — Но та остановилась. Резко. Бесповоротно. Оставив ее висеть на самой грани, мучительной и недостижимой.       — Повторяю вопрос, — Голос прозвучал ровно, без эмоций. — Какая твоя главная эрогенная зона? — Капитуляция была мгновенной и безоговорочной. Гордость испарилась под жгучим давлением неудовлетворенного желания.       — Грудь! — Выпалила Энид, ее слова слились в скулеж. — Соски! И... И бедра! Внутренняя сторона бедер! — Удовлетворенная усмешка тронула губы брюнетки. Ее пальцы немедленно нашли свою цель на груди жены. Большие и указательные пальцы сжали оба соска, нежно, но твердо, заставляя их пружинить под нажимом.       — Dannazione! — Взвизгнула блондинка, но это был взвизг наслаждения. Она непроизвольно подала грудь вперед, вжимаясь в пальцы, пытаясь усилить трение. — Не нужно... Не используй эту информацию... — Попыталась она запротестовать, но ее тело говорило об обратном.       — О, я обязательно использую, — Парировала та, ее пальцы начали медленно вращать соски, то сжимая, то оттягивая их. — Ты сама мне все отдала. Добровольно. — Голубоглазая, теряя остатки стыда, сама прижималась к ее рукам, дыхание сбивалось.       — Твои соски... Они тоже... Твоя слабость. — Выдохнула она, пытаясь хоть как-то восстановить паритет. Уэнсдей лишь громче усмехнулась, но не стала отрицать. Вместо этого она задала следующий вопрос, пока ее пальцы продолжали свою работу на груди.       — Второй вопрос. Тебе нравится, когда я беру тебя сзади? — Та снова замолчала, сжимая веки. Ответ был очевиден, но произнести его вслух... — Раздался громкий, сочный шлепок по ее ягодице. Боль, острая и звучная, смешалась с волной удовольствия и заставила ее вздрогнуть.       — Да! — Крикнула она, сломленная этим двойным натиском. — Да, нравится! Особенно... Особенно когда ты дразнишь... Когда входишь не сразу, а медленно, заставляя ждать каждым миллиметром! — Уэнсдей хихикнула, довольная такой откровенностью. Ее рука ласково провела по только что отшлепанному месту.       — Я знала, что ты любишь немного пострадать, — Прошептала она. — Но чтобы так подробно... Ты просто жаждешь этого, да, la mia ragazza? — Энид лишь скулила в ответ, ее щеки горели от стыда, но тело требовало продолжения. — Следующий вопрос. — Продолжила допрос черноволосая, ее пальцы снова скользнули вниз, но на этот раз не к клитору, а чуть ниже, к влажному входу, едва касаясь его. — Тебе нравится мой стон? Или он слишком груб для твоих нежных ушек? — Блондинка затаила дыхание. Ее собственная рука непроизвольно сжала воздух. Пальцы Аддамс начали медленно, почти лениво, водить вокруг входа, дразня периферию, но не входя внутрь. — Отвечай. — Приказал был отдан, а палец слегка усилил давление.       — Да! — Выдохнула девушка, ее бедра затряслись. — Безумно нравится! Я... Я всегда стараюсь спровоцировать тебя, подстроить все так, чтобы услышать твой голос... От твоих стонов у меня... У меня постоянно мокрое белье, даже когда мы просто сидим в одной комнате! — Она замерла, ожидая реакции. Уэнсдей не засмеялась. Наоборот, ее собственное дыхание стало чуть слышнее. Она медленно, намеренно медленно, ввела кончик пальца внутрь, всего на сантиметр. Энид ахнула, впиваясь ногтями в стекло.       — Почему? — Спросила Аддамс, продолжая медленное, мучительное проникновение. — Что в нем такого?       — В нем... В нем есть все! — Закричала та, уже не в силах сдерживаться. — Власть! Контроль! Но еще... Еще хрипотца, когда ты теряешь голову... Как будто лед трескается! Я слышу, как ты горишь изнутри, и это... Это лучше любой музыки! — Палец вошел глубже. Уэнсдей издала тихий, сдавленный звук, который Энид тут же уловила. — Вот! Слышишь? Этот звук! — Восторженно прошептала она. — От него у меня подкашиваются ноги! — Брюнетка вынула палец так же медленно, как и входила, оставляя мучительную пустоту.       — Следующий вопрос. — Ее голос снова стал ровным, хотя дыхание все еще сбивалось. — Что тебя возбуждает больше всего, когда ты смотришь на меня? Не в постели. Просто так. — Аддамс-младшая, все еще содрогаясь от предыдущего вопроса, на мгновение задумалась. Ее взгляд упал на их отражение в стекле - на свою собственную, покорную фигуру и на темный силуэт жены за спиной.       — Твоя... Твоя уверенность. — Начала она, подбирая слова. — То, как ты двигаешься. Как будто весь мир принадлежит тебе, и ты просто позволяешь ему существовать. И... И твои руки. — Она посмотрела на длинные, бледные пальцы, лежащие на ее бедрах. — Когда ты что-то делаешь... Готовишь, работаешь за ноутбуком... Я смотрю на твои пальцы и представляю, как они касаются меня. Это сводит с ума.       — Конкретнее. — Потребовала девушка, рука снова нашла клитор и начала водить по нему легкими, быстрыми кругами.       — Задница! — Почти закричала Энид, поддаваясь нажиму. — Твой зад! Боже, Уилла, он идеален! Как будто высечен из мрамора! Я вижу, как ты идешь впереди меня по улице, и не могу оторвать глаз! Я мечтаю прикоснуться к нему, укусить, шлепнуть... Просто смотреть, как он движется под твоей одеждой! — Шлепок последовал немедленно. На этот раз сильнее. Энид взвыла от смеси боли и восторга.       — Ты получаешь от этого удовольствие, да? — Спросила Уэнсдей, потирая ладонью покрасневшее место. — Когда я шлепаю тебя? Когда унижаю такими вопросами?       — Да... — Призналась "Синклер", ее голос стал тихим и сломленным. — Мне нравится, когда ты владеешь мной. Когда знаешь обо мне все. Даже самое постыдное. Это... Это заставляет меня чувствовать себя твоей. Полностью. Без остатка. — Палец снова вошел в нее, на этот раз решительно и глубоко. Энид застонала, откинув голову.       — А что ты любишь больше всего? — Продолжала Аддамс, двигая пальцем внутри с той же медленной, неумолимой точностью. — Не момент. А действие. Что доставляет тебе наибольшее удовольствие? — Блондинка молчала, пытаясь собрать мысли в кучу, пока волны наслаждения раскачивали ее тело. Пальцы Уэнсдей не останавливались.       — Момент... — С трудом выговорила она. — Момент, когда ты... Когла ты заходишь в меня. Не важно, чем. Пальцами, языком... Игрушкой. Эта секунда, когда ты преодолеваешь сопротивление... Когда я чувствую, как ты заполняешь меня. Это... Это как будто я наконец нахожу свое место. Я становлюсь целой. — Энид сглотнула, пытаясь владеть голосом, пока палец Уэнсдей медленно и глубоко двигался внутри нее. Ее бедра непроизвольно подрагивали, следуя за этим неумолимым ритмом. — Еще... — Выдохнула она, и ее щеки залила новая волна краски стыда и возбуждения. — Твой... Твой итальянский. — Палец Уэнсдей внутри нее замер на мгновение. Не убираясь, а просто застыв в самой глубине, и это было почти невыносимо. Энид почувствовала, как тонкие пальцы на ее бедрах чуть сжались.       — Продолжай. — Голос прозвучал прямо у ее уха, низкий и безразличный, но Энид знала - она заинтригована. Более чем.       — Просто слова... — Застонала та, когда палец снова пришел в движение. — Или стоны. Или то, что ты выкрикиваешь, когда... Когда кончаешь. Любые звуки на этом языке. От них я... Я плавлюсь. Боже, Уилла, это сводит меня с ума. — Она чувствовала, как меняется дыхание у нее за спиной. Оно стало чуть глубже, чуть слышнее. Это была ее самая точная реакция - почти незаметная для постороннего, но для жены громче любого крика. Затем Аддамс медленно, почти театрально, наклонила голову так, что ее губы почти коснулись уха. Ее палец все так же неспешно двигался внутри, сводя блондинку с ума.       — La mia franca moglie... — Прошептала она, голос был густым, как мед, и обволакивающим, как бархат. — La mia tenera e amata moglie. — Аддамс-младшая вздрогнула всем телом, как от удара током. Слабый, сдавленный стон вырвался из ее глотки. Ее ноги подкосились бы, не будь она зажата между телом жены и холодным стеклом. Брюнетка позволила себе легкую, почти незримую ухмылку. Она почувствовала, как внутренние мышцы судорожно сжались вокруг ее пальца. — Ti piace sentirti così? — Продолжила она, ее губы скользнули по мочке уха, едва касаясь ее. — Così vulnerabile... così completamente mia?       — Да... — Простонала та, ее голос был поломанным и влажным от слез накатывающегося наслаждения. — Sì... Per favore... — Это было все, что она могла выдавить из себя. Признание на языке Уэнсдей, мольба, которая звучала еще покорнее, еще откровеннее. Черноглазая выдохнула короткую, горячую струйку воздуха ей на шею. Она была довольна. Крайне довольна. Она не просто обнаружила новую чувствительную точку у своей жены - она нашла новый рычаг давления, новый способ довести ее до исступления. И она, конечно же, собиралась им воспользоваться. Ее палец вышел, и та издала жалобный звук потери. Но почти сразу же она развернула ее лицом к себе. Ее темные глаза горели холодным, сосредоточенным огнем. Она прижала два пальца к губам Энид, вымазав их в блеске ее возбуждения.       — Allora bacia le tue confessioni, Enid, — Приказала она тихо, но непреклонно. — E ricorda a chi appartieni. — Блондинка, дрожа, послушно приникла губами к ее пальцам, целуя их, слизывая собственный сок, чувствуя вкус себя и власти жены. Ее взгляд был полным обожания, стыда и абсолютной, безоговорочной покорности. Это было именно то, чего хотела брюнетка. Полное обладание. Доведенное до совершенства новым, смертоносным оружием - ее родным языком. Она замерла на секунду. В момент, когда палец вышел, его сменил язык. Горячий, влажный, он скользнул по ее влажной плоти, заставив вздрогнуть всем телом. — А это? — Спросила она, ее голос прозвучал приглушенно. — Что ты чувствуешь, когда мой язык касается тебя?       — Все! — Закричала Энид, ее ноги задрожали. — Я чувствую твой вкус... Свою влагу... Я чувствую, как ты изучаешь меня, как будто я самый ценный экспонат в твоей коллекции! И ты не торопишься... Ты пробуешь каждую складочку... Каждый бугорок... Это безумие! — Язык стал работать быстрее, сосредоточившись на клиторе. Энид закусила губу, пытаясь сдержать крик. Она знала, что нельзя кончить. Нельзя.       — И последний вопрос... На сегодня. — Произнесла Аддамс, отрываясь на секунду. Ее губы блестели. — Что для тебя значит эта неделя? Почему ты так ее хотела? — Та закрыла глаза. Это был самый трудный вопрос. Он требовал не физического, а душевного признания.       — Я... Я хотела потерять себя, — Тихо прошептала она. — Не на час. Не на ночь. На целую неделю. Я хотела, чтобы ты стерла все мои границы. Чтобы я забыла, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Я хотела стать просто твоим желанием. Твоей вещью. На семь дней. Чтобы знать, что я могу быть абсолютно твоей, и ты не отвергнешь меня. Что ты примешь всю меня... Даже вот такую... Ненасытную, жаждущую быть униженной... — Она замолчала, переводя дух. Аддамс поднялась, уверенные пальцы снова легли на ее соски, сжимая их с новой силой.       — И что ты чувствуешь сейчас? — Голос прозвучал неожиданно мягко.       — Я чувствую... Что я почти там. — Выдохнула Энид. — Что мои границы тают. Что я готова отдать тебе все. И это... Это самый страшный и самый прекрасный момент в моей жизни. — Уэнсдей выдержала паузу. Воздух в комнате казался густым и тяжелым. Затем она снова наклонилась и продолжила то, что начала. Ее язык и пальцы работали в унисон, доводя Энид до той самой грани, за которой был оргазм. Но теперь, после всех признаний, эта грань казалась не страшной, а желанной.       — Теперь можешь. — Тихо сказала Уэнсдей прямо в ее влажную плоть. — Кончай для меня. Покажи мне, на что способна моя жена. — И Энид, не в силах больше сдерживаться, сдалась. Ее тело взорвалось тихим, глубоким, бесконечным оргазмом, который выжег из нее все мысли, все страхи, оставив лишь чувство абсолютной принадлежности и безумной, всепоглощающей любви. Когда спазмы наконец стихли, Аддамс медленно поднялась и снова прижалась к ней сзади, обняв за талию. Она смотрела на их отражение в стекле - на свое лицо, на котором читалась редкая, глубокая удовлетворенность, и на лицо жены, разбитое, прекрасное и абсолютно беззащитное. — Семь дней. — Тихо повторила она, и в ее голосе прозвучало обещание. — Я выполню твое желание, Энид Аддамс. Я сотру тебя. А потом соберу заново. Такой, какой ты должна быть. Моей. Полностью. — Блондинка, все еще дрожа от пережитого, кивнула, прижимаясь спиной к ее груди. Она боялась. Но это был сладкий, желанный страх. Страх перед тем, что ждало ее впереди. И она не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Резкий, ехидный смешок Уэнсдей, прозвучавший прямо у нее над ухом, стал тем спусковым крючком, который перевернул все с ног на голову. Он был тихим, влажным, полным торжества и абсолютной власти. И этот звук, как удар хлыста, пронзил затуманенное удовольствием сознание Энид. Волна жгучего стыда и осознания всей глубины своих признаний накрыла ее с головой. Но следом за стыдом пришла ярость. Дикая, животная, опьяняющая ярость униженного хищника, которого спровоцировали ровно настолько, чтобы он вспомнил о своих когтях. Ее тело, только что расслабленное и податливое, мгновенно напряглось. Она резко выпрямилась, с силой оттолкнувшись от стекла, и в этом движении была такая энергия, что Уэнсдей, не ожидавшая такого, на мгновение потеряла равновесие. Блондинка развернулась с грацией пантеры. Ее рука молниеносно впилась в шею жены - не душа, а контролируя, прижимая. Влажным от пота и ее собственных соков телом она навалилась на жену, с силой придавив ее к тому же холодному стеклу, к которому только что была прижата сама.       — Cazzo! — Шипящий возглас Уэнсдей был полон не столько боли, сколько шока и ярости. — Руки прочь, Аддамс! Ты забыла правила? — Она попыталась вырваться, ее тело изогнулось в попытке сбросить с себя внезапно оживленную супругу, но хватка была стальной.       — Заткнись. — Прорычала Энид, ее голос, обычно звонкий и мелодичный, стал низким и хриплым, почти как у жены. — Просто заткнись и не двигайся. — Она не стала стаскивать с жены короткий шелковый халат, в котором та была. Вместо этого она прижалась к ней всем телом, чувствуя через тонкую ткань каждый изгиб, каждую мышцу. Ее ладони скользнули по бокам, ощупывая ребра, талию, бедра сквозь шелк. Это было дразняще, медлительно и невыносимо унизительно для той, кто секунду назад чувствовала себя полновластным хозяином положения. Уэнсдей замерла, ее черные глаза, расширенные от гнева и изумления, смотрели на отражение в стекле. Она не подавала вида, что ее это задевает, но напряженная линия плеч выдавала с головой.       — Никакой реакции? — Тихо прошипела блондинка, приближая губы к ее уху. — Хорошо. Тогда теперь моя очередь устанавливать правила. — Ее пальцы, быстрые и точные, нашли под тонким шелком два твердых, напряженных бугорка. Большие пальцы уперлись в соски, и девушка с силой, заставившей ту аж подпрыгнуть, сжала и провернула их. Из груди вырвался тихий, сдавленный выдох. Не стон, а скорее резкий звук вытесненного воздуха. Но для Энид это было победой. — Вот так-то лучше. — С удовлетворением прошептала она, не прекращая свои пытки. Она наклонилась еще ближе, ее губы почти касались мочки уха. — Слушай внимательно, Уилла. Я буду задавать вопросы. Ты будешь на них отвечать. Быстро. И честно. Если промолчишь или солжешь... — Девушка сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — Я буду дразнить тебя всю оставшуюся неделю. Я буду касаться тебя каждую минуту, но не позволю тебе кончить. Ни разу. Ты будешь гореть и извиваться, а я буду смотреть и улыбаться. Понятно? — Аддамс сжала губы, ее челюсть напряглась. Она пыталась сохранить маску безразличия, но ее тело, предательски откликавшееся на каждое прикосновение, выдавало с потрохами. "Синклер" чувствовала, как под ее ладонями бегут мурашки. Молчание.       — Хорошо, — Вздохнула она с притворной печалью. — Значит, выбрала сложный путь. — И она начала свою месть. Ее руки ожили, превратившись в инструменты изощренной пытки. Она знала все слабые места жены, все те тайные рычаги, о которых та когда-то проговорилась в минуты слабости или которые Энид вычислила за годы отношений. Ее пальцы скользили по внутренней стороне бедер, едва касаясь нежной кожи, заставляя ее непроизвольно ерзать. Ладони обхватили упругий зад, сжимая ягодицы сквозь ткань халата, и она почувствовала, как тело жены подается вперед, бессознательно ища большего контакта. Она водила кончиками ногтей по спине, по линии позвоночника, вызывая легкую дрожь. Она прижималась своей грудью, все еще чувствительной и набухшей после недавнего оргазма, к спине и чувствовала, как учащается дыхание жены. Уэнсдей отчаянно пыталась сохранить самообладание. Она впивалась пальцами в стекло, ее костяшки побелели. Но тело предавало с каждым движением рук. Оно изгибалось, прижималось к холодной поверхности, пытаясь хоть как-то облегчить мучительное напряжение. И когда блондинка почувствовала, что Аддамс уже на грани, что ее сдержанность вот-вот треснет, она решила нанести решающий удар. Ее руки ухватились за пояс халата. Одно резкое движение и шелковый узел развязался. Он бесшумно соскользнул с плеч и упал на пол, оставляя ее абсолютно обнаженной перед своим отражением и перед голодным взглядом жены. Брюнетка вздрогнула, пытаясь инстинктивно прикрыться, но та тут же прижала ее запястья к стеклу, не давая пошевелиться. — Смотри, какая ты красивая, — Прошептала девушка, ее взгляд скользил по обнаженной спине, идеальной линии талии, упругим ягодицам. — И вся дрожишь от желания. От моих прикосновений. — Ее руки снова обхватили изящную талию, а затем сползли вниз, сжимая ягодицы уже без преград, чувствуя упругую плоть под пальцами. Уэнсдей не выдержала. Ее голова упала на стекло с глухим стуком, и из ее груди вырвался сдавленный, разбитый звук, нечто среднее между рычанием и стоном.       — Хорошо! — Выдохнула она, в интонации звучала настоящая, не притворная ярость от собственной слабости. — Ok, idiota, dannazione! Risponderò! Solo... Smettila! — Аддамс-младшая торжествующе хихикнула, не ослабляя хватку.       — Ой, нет, дорогая. Сначала ответы. Потом, может быть, пощада. Может быть. — Ее пальцы снова нашли твердые бугорки, теперь уже обнаженные, и принялись крутить и сжимать их с новой силой, заставляя жену выгибаться и прижиматься задом к ее собственному плоскому животу. — Первый вопрос. — Начала младшая, ее губы снова оказались у уха жены. — Что ты подумала о моей внешности, когда зашла в кабинет будучи моей учительницей по итальянскому и увидела меня за партой? — Аддамс напряглась, ее спина стала жесткой, как доска. Энид почувствовала сопротивление и тут же наказала ее. Рука вцепилась в темные волосы жены и резко оттянула ее голову назад. В следующее мгновение зубы легонько впились в шею, в то чувствительное место прямо под ухом, которое сводило ее с ума.       — Stupidità! — Вскрикнула черноволосая, больше от неожиданности, чем от боли. И сопротивление сломалось. — Подумала... Что ты красива, — Выдохнула она, голос звучал хрипло и сдавленно. — И что твое тело... Невероятно сексуальное. Я едва смогла отвести взгляд. — Та удовлетворенно хихикнула, ее пальцы ласково погладили покусанное место.       — Хорошая девочка. Теперь следующий. Когда я добивалась тебя, ты хотела меня, но специально отталкивала? — Брюнетка снова попыталась уйти в молчание, но девушка уже знала, как на нее воздействовать. Она знала, что у Уэнсдей была особая чувствительная точка на пояснице, чуть выше копчика. Ее палец нашел эту точку и начал давить на нее, не сильно, но настойчиво, вызывая волну мурашек и заставляя Уэнсдей непроизвольно выгибаться.       — Да! Хотела. — Сдавленно призналась она, ее голос дрожал от унижения. — Мне приходилось упорно сдерживать свое дыхание, когда ты подходила слишком близко. Стискивать зубы. — Блондинка залилась счастливым, звонким смехом. Это была чистая вода после долгой жажды.       — А когда я целовалась с Томасом, ты ревновала? — На этот раз Уэнсдей ответила почти сразу, с рычанием, полным старой, затаенной злобы.       — Да, черт бы тебя побрал, прекрати эти вопросы! — Но Энид не собиралась прекращать. Ее рука скользнула между ног сзади, не касаясь самого главного, а лишь проводя пальцами по внутренней стороне бедер, дразня и обещая.       — А когда я добивалась тебя... Ты мастурбировала на меня? Хоть раз? — Аддамс зажмурилась, ее лицо исказила гримаса стыда и наслаждения. Ответ последовал мгновенно, вырвался, как признание под пыткой.       — Боже. Да. Только заткнись! — Энид снова поцеловала ее в шею, влажным, требовательным поцелуем.       — То есть ты хотела, чтобы твоя ученица взяла тебя? Даже несмотря на то, что я хотела тебя просто для коллекции? — Темноволосая закрыла глаза, ее губы плотно сжались. Она пыталась собрать остатки гордости. Энид почувствовала это и решила действовать решительнее. Сильная рука, влажная от ее же соков, скользнула между ягодиц Уэнсдей. Она не стала долго готовить ее. Один палец, уверенный и быстрый, вошел в нее сзади, задавая бешеный, беспорядочный ритм, и так же резко остановился, выйдя наружу, оставив мучительную пустоту. Аддамс вздрогнула всем телом, из горла вырвался сдавленный крик.       — Да, Энид! — Выкрикнула она, ее тело обмякло, окончательно сломленное. — Ti volevo, dannazione, alla follia! Sempre! Ma avevo paura! Avevo paura di essere usato! Per essere una di quelle puttane! Ti odio per questo. — Блондинка выдержала паузу, давая жене прочувствовать всю горечь ее поражения. Затем она мягко, почти нежно, вошла в нее снова, на этот раз одним пальцем, двигаясь медленно и глубоко.       — Хорошо, — Прошептала она. — А теперь давай поговорим о настоящем. Что ты больше всего любишь, когда я касаюсь тебя? Здесь? — Ее палец слегка пошевелился внутри. Аддамс, побежденная, прошептала, прижимаясь лбом к стеклу.       — Когда ты... Когда ты входишь медленно. И останавливаешься. Заставляешь ждать.       — А что ты думаешь обо мне сейчас? В эту секунду? — Продолжала блондинка, ее свободная рука скользила по животу, поднимаясь к груди.       — Думаю, что ты дьявол во плоти. И что я не могу дышать без тебя. — Голос брюнетки был тихим, разбитым, но в нем звучала странная искренность. Голубоглазая улыбнулась, ее сердце забилось от странной смеси торжества и нежности.       — А как ты хочешь, чтобы я брала тебя? Скажи. Честно. — Аддамс глубоко вздохнула, ее тело выгнулось навстречу пальцу.       — Жестко. — Выдохнула она. — Чтобы я чувствовала твою силу. Чтобы я не могла думать ни о чем, кроме тебя. Чтобы ты... Чтобы ты заставила меня кричать. — Энид замерла, слушая эти слова. Она смотрела на их отражение - на свою фигуру, властную и торжествующую, и на фигуру жены, обнаженную, покорную и невероятно прекрасную в своей утрате контроля. Она вынула палец и развернула жену к себе лицом. Уэнсдей не сопротивлялась. Ее кофейные глаза, обычно такие холодные, теперь горели темным, почти черным огнем стыда, ярости и невероятного возбуждения.       — Хорошо, — Тихо сказала младшая, глядя ей прямо в глаза. — Ты получишь то, что хочешь. Но помни, Уилла. На этой неделе правила устанавливаю я. И твоя очередь отвечать только началась. — И прежде чем Аддамс успела что-то сказать, ее жена наклонилась и захватила ее губы в поцелуй: жесткий, властный и полный обещания той самой мести, которая только-только начинала разгораться. Тишина в гостиной была густой и звенящей, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Уэнсдей. Отступив от поцелуя, Энид увидела в ее глазах не просто покорность, а тревожный, темный омут желания, который та годами скрывала под маской ледяного безразличия. Эта бездна манила, обещая не просто власть, а полное, тотальное понимание существа, ее жены. Улыбка тронула губы Энид; ее ярость трансформировалась в нечто более сладостное и изощренное - в жажду раскрыть каждую тайну, спрятанную за высокомерным фасадом жены. Она не отпускала ее, все еще прижимая к холодному стеклу, но теперь руки стали не инструментом наказания, а инструментом дознания. Медленно, почти ласково, она провела ладонями от висков жены вниз, по шее, к ключицам, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс. Уэнсдей вздрогнула от неожиданной нежности после грубой силы - этот контраст пугал ее куда больше.       — Мы только начали, дорогая, — Прошептала младшая, ее губы снова коснулись мочки уха, заставляя ту сжать зубы. — И теперь вопросы станут... Глубже. Гораздо глубже. И за каждый твой отказ или ложь я буду находить новую струнку на твоем теле и дергать за нее, пока ты не взвоешь. Понятно? — Уэнсдей молча кивнула, ее горло сжалось. Она была готова к боли, к унижению, но эта обволакивающая, методичная игра сводила ее с ума. — Отлично. Тогда начнем. — Энид опустила голову и коснулась губами места, где начиналась грудь жены, оставляя легкий, горячий след на коже. — Что ты любишь во мне больше всего? Не во внешности, а во мне самой. Та вещь, которую ты никогда бы не признала вслух. — Та замерла. Это был вопрос не о физическом влечении, а о чем-то гораздо более интимном. Она попыталась отвернуться, но Энид мягко, но неумолимо вернула ее лицо к себе. Молчание затягивалось.       — Я предупреждала, — Вздохнула блондинка, в ее голосе прозвучала игривая угроза. Ее руки скользнули вниз. Она положила раскрытую ладонь на низ живота жены и начала водить большим пальцем по той самой чувствительной области, где ткань обычно плотно прилегала к телу. Движение было легким, почти невесомым, но Уэнсдей резко вдохнула, почувствовав, как по ее жилам разливается жар.       — Энид... — Ее голос звучал хрипло, но это была не мольба, а скорее предостережение, которое тут же потеряло силу.       — Говори, Уилла. Что ты любишь в своей жене? — Повторила девушка, не прекращая своих дразнящих движений. Ее палец теперь описывал медленные круги прямо по коже, усиливая давление ровно настолько, чтобы вызвать мучительное, нарастающее напряжение. Та закусила губу, ее тело бессознательно подалось навстречу ладони. Она ненавидела эту слабость, эту власть жены над ее собственными реакциями.       — Твою... Твою настойчивость, — Наконец выдохнула она, срываясь на шепот. — Твою чертову неутомимую настойчивость. То, как ты никогда не сдаешься. Даже когда я отталкивала тебя, ты возвращалась. Снова и снова. — Блондинка улыбнулась, ее улыбка стала теплее. Она слегка надавила ладонью, заставляя девушку ахнуть.       — Хороший ответ. Но слишком общий. Давай конкретнее. Следующий вопрос. — Энид наклонилась так, что ее губы обдавали лицо жены горячим дыханием. — Что тебя возбуждает во мне больше всего? Не в постели, а в жизни. Какая моя черта сводит тебя с ума даже тогда, когда мы просто завтракаем? — Уэнсдей снова замкнулась. Признаться в этом было равносильно полному разоружению. Голубоглазая почувствовала сопротивление и решила усилить натиск. Ее рука спустилась ниже, и пальцы легли на центр ее влажности. Она не двигалась, просто лежала там, тяжелая и горячая, демонстрируя, что прекрасно видит результат своего воздействия. — Я жду. — Мягко напомнила девушка, палец слегка пошевелился, создавая едва уловимое трение.       — Твое... Твое бесстрашие, — Выдавила Аддамс, ее лицо пылало. — То, как ты не боишься ничего. Ни меня, ни никого либо еще, ни чертовых законов природы. Ты идешь и берешь то, что хочешь. И эта... Эта дикая энергия, которая исходит от тебя. Как от животного. Она заставляет мое сердце биться чаще. Всегда.       — Приятно слышать. — Прошептала та. Ее пальцы начали двигаться - интенсивно и медленно. Это было нестерпимо дразняще и невероятно возбуждающе. Уэнсдей зажмурилась, ее бедра непроизвольно затряслись. — Но это все еще про меня. А теперь давай поговорим про тебя. Про твои маленькие, постыдные секретики. — Блондинка остановилась, оставив Уэнсдей на пике мучительного ожидания. Она обняла ее сзади, прижавшись грудью к ее спине, и прошептала прямо в ухо. — Признайся. Ты обожаешь, когда я так с тобой играю. Когда я дразню тебя. Соблазняю. Когда ты делаешь вид, что тебя это абсолютно не волнует, а внутри у тебя все горит. Ты любишь эту игру, не так ли? — Аддамс попыталась вырваться, но жена держала ее крепко. Сопротивление было слабым, почти ритуальным.       — Я... — Голос сорвался. Она ненавидела эти признания, но ее тело предавало с головой. — Да. Черт возьми, да.       — И что именно? — Настаивала девушка, ее губы скользнули по шее жены. — Что тебе нравится больше всего?       — Мне нравится... — Уэнсдей сделала глубокий вдох, сдаваясь окончательно, — Когда ты трогаешь меня через одежду. Когда ты просто кладешь руку и ничего не делаешь. Или делаешь едва-едва. И я знаю, что ты видишь, как я мокну. Ты всегда видишь. И это сводит меня с ума. От этого я таю, как последняя идиотка. — У блондинки аж перехватило дыхание от откровенности. Это было именно то, что она хотела услышать - чистое, нефильтрованное признание в самой извращенной форме слабости ее жены.       — О, Уилла, — Выдохнула она, удовлетворенно. Ее рука снова активизировалась, на этот раз растирая более активно, с нажимом, обещая, но не давая полного удовлетворения. — А я-то думала, тебя заводит только моя грудь. Ошибалась. Теперь расскажи мне о самом первом разе. Что ты чувствовала, когда я лишила тебя девственности? Не приукрашивай. Помнишь тот день? — По лицу пробежала тень. Эта память была для нее одновременно и болезненной, и святой. Она снова попыталась закрыться, но блондинка была начеку. Она прекратила ласки, оставив Уэнсдей наедине с нарастающим, неудовлетворенным желанием. — Раз ты не хочешь говорить, может, ты хочешь показать? — Голос прозвучал сладко и ядовито. Аддамс резко обернулась. В ее глазах, еще секунду назад полных стыда и покорности, вспыхнул знакомый огонь. Игрушка внезапно решила, что с нее достаточно.       — Нет. — Сказала она, голос обрел стальную твердость. — Я сказала достаточно. — Прежде чем Энид успела среагировать, та резко развернулась, схватила ее за запястья с такой силой, что у голубоглазой вырвался короткий возглас удивления, и, прижав ее руки к стеклу, сама перехватила инициативу. Ее лицо было всего в дюйме от лица, и по нему пробегали судороги ярости, смешанной с невыносимым возбуждением. — Ты получила свои ответы, — Прошипела она. — Ты выудила их из меня, как червь из ракушки. А теперь хватит игр. — И прежде чем младшая поняла, что происходит, Уэнсдей, используя свою нечеловеческую силу, которую она редко демонстрировала, легко подняла ее на руки, перекинула через плечо, как мешок с углем, и направилась к двери.       — Уэнсдей Аддамс! Что ты делаешь? Выпусти меня! — Возмущенно кричала девушка, брыкаясь, но хватка жены была железной.       — Ты хотела правды? — Рявкнула та, распахивая дверь и выходя из гостиной. — Ты ее получила. А теперь получишь и последствия. Ты разожгла огонь, дорогая. И теперь ты будешь тушить его там, где я скажу. — Она пронесла изумленную и возбужденную жену через дверь и вышла в ночь. Влажный, соленый воздух ударил им в лица. Уэнсдей, не сбавляя шага, потащила свою ношу по холодному песку по направлению к грохочущим волнам.       — Куда ты меня несешь? — Визжала девушка, но в ее визге уже слышалось не возмущение, а азарт. Игра продолжалась, но правила внезапно изменились.       — На пляж, — Коротко бросила брюнетка, ее голос заглушал шум прибоя. — Ты так любишь быть главной? Любишь задавать вопросы? Отлично. Теперь твоя очередь отвечать. А интервью будет проходить в море. — Она дошла до самой кромки воды, где пена уже лизала ее босые ноги. Луна, полная и холодная, освещала ее разгневанное, прекрасное лицо. Она опустила Энид на песок, но не отпустила ее, а лишь перевела в положение, чтобы та стояла лицом к лицу с ней и с бушующей стихией.       — Ну что, миссис Аддамс? — Уэнсдей оскалилась в волчьей ухмылке. — Готова к купанию? — Игра власти только что перешла на новый, совершенно непредсказуемый уровень. И Энид, с бешено колотящимся сердцем, понимала, что это именно то, чего она хотела все эти годы. Ледяная пена моря обожгла их ступни, но это было ничто по сравнению с внутренним пожаром. Уэнсдей, все еще пылая от ярости и желания, сбросила Энид на влажный песок у самой кромки прибоя. Та приземлилась с глухим хлопком, но тут же, как дикая кошка, перевернулась, готовая к атаке. Однако Аддамс была быстрее. Она обрушилась на нее сверху, их тела сплелись в яростном объятии, а их пальцы безжалостно бродили по телам друг друга. Они лежали голые под полной луной, их тела, бледные и совершенные, контрастировали с мокрым песком. Воздух звенел от их тяжелого дыхания, смешанного с ревом воды. Они были двумя возбужденными зверьми, отбросившими последние остатки цивилизованности.       — Ну что, холодная королева, — Выдохнула блондинка, ее губы растянулись в дикой ухмылке, когда она прижималась мокрым телом к жене. — Готова признать, что стонешь, как заправский котенок, когда я тебя касаюсь? — Аддамс в ответ впилась зубами в ее плечо, не больно, но с обещанием. Ее руки скользнули по спине, оставляя следы ногтей.       — Котенок? — Она фыркнула, ее горячее дыхание обожгло лицо. — Может, тебе стоит вспомнить, как ты скулила у моих ног, умоляя о внимании. Лучше бы я не давала тебе так быстро тогда. Ты бы до сих пор бегала за мной, как верный щенок, мастурбируя в одиночестве на мой уходящий силуэт и представляя, вместо своих девиц - мое тело. А я бы трахала кого-то другого. — Слова, отточенные как лезвие, попали точно в цель. Энид замерла на мгновение, и в ее глазах вспыхнула не просто ярость, а жестокая, первобытная ревность. Она откинула голову назад, и лунный свет заливал ее разгоряченное лицо. Молчание было гуще, чем шум волн.       — Да что ты говоришь? — Наконец прошептала Энид, но ее голос звучал не как вопрос, а как начало заклинания. Она медленно поднялась с песка, становясь на колени над лежащей женой. Взгляд скользил по обнаженному телу с таким благоговейным голодом, что у Аддамс перехватило дыхание. — Твое тело сейчас такое податливое и голое. Я так долго мечтала о том, чтобы просто раздеть тебя и насладиться этим видом. Не торопясь. — Она склонилась, но не для поцелуя, а чтобы изучать. — Твое лицо... — Говоря эти слова она провела кончиками пальцев по скулам, по ее влажным от морской воды губам. — Это шедевр. Каждая черта - высечена из мрамора и льда. Но я знаю, как растопить этот лед. Руки поползли ниже, к шее, где яростно стучал пульс. — Твоя шея... Это моя слабость. Я могла бы провести здесь часами, чувствуя, как под кожей бьется твоя жизнь. — Ладони мягко легли на грудь, облегая ее небольшие, упругие области. — Твоя грудь... Мое сокровище. Небольшая, но идеальная. — Большие пальцы медленно, с наслаждением провели по ареолам, задевая набухшие, твердые пеньки. Уэнсдей вздрогнула, издав сдавленный стон. — А твои соски... Моя любимая игра. Смотреть, как они твердеют от моего прикосновения. — Руки скользнули вниз, охватывая талию. — Твоя талия... Мое желание. Охватить ее и притянуть к себе так близко, чтобы между нами не осталось и воздуха. — Девушка наклонилась еще ниже, ее губы почти коснулись кожи живота, пока руки сжимали ягодицы. — Твоя попка... Мое тайное оружие. Я вижу, как ты ходишь, и знаю, какая сила скрыта в этих мышцах. — И наконец, ее взгляд упал вниз, в темную область между дрожащих бедер. — И твоя плоть... Моя награда. Та самая, за которую я готова была продать душу. И я ее продала. И ни о чем не жалею. — Аддамс, лежавшая все это время, затаив дыхание и приподнявшись на локтях, смотрела на нее со смесью вызова и обожания. Когда Энид закончила свою речь и приблизилась к ней, чтобы слиться в поцелуе, девушка остановила ее, положив ладонь ей на грудь.       — Жена моя, — Прошептала она, ее голос, обычно холодный, звучал хрипло и горячо. — Ты ошибаешься, разбирая меня на части. Ты - моя самая главная и единственная эрогенная зона. Весь твой вид, твое дыхание... Твое присутствие сводит с ума и лишает рассудка сильнее, чем любое прикосновение. И я... — Она замолчала, подбирая слова, — Я ничуть не жалею, что позволила тебе трахнуть меня тогда. И любить все эти годы. Потому что эта ярость, эта страсть... Это и есть наша любовь. Дикая, неприрученная и всепоглощающая. — Эти слова стали сигналом. Словно плотина прорвалась. Энид с хриплым стоном, который утонул в шуме волн, набросилась на нее, и их тела слились в безумном танце. Песок прилипал к мокрой коже, соленые брызги моря смешивались с потом и слюной. Они не просто занимались любовью; они сражались, они доказывали свое право друг на друга, они сливались в экстазе, который граничит с болью. Младшая покрывала шею и грудь жены жадными поцелуями и укусами, оставляя метки владения. Уэнсдей, в ответ, впивалась ногтями в ее спину, издавая низкие, гортанные стоны, которые та вырывала из нее каждым движением своих бедер. Они перекатывались по песку, то одна оказываясь сверху, то другая, их подколки и шепот тонули в общем гуле страсти.       — Вот так, моя ледяная королева... — Рычала блондинка, чувствуя, как тело жены содрогается под ней.       — Молчи... И делай свое дело. — Задыхалась брюнетка, но бедра сами искали ритма, ноги обвивались вокруг талии, притягивая глубже, ближе. Они были двумя стихиями, встретившимися в одной точке: море и луна, огонь и лед. И в этой яростной, неистовой близости они нашли то самое, абсолютное понимание, которое искали с самого начала. Нежность в их объятиях проявлялась не в ласках, а в полном принятии этой дикой, необузданной сути друг друга. Они были друг для друга и болью, и исцелением, и ядом, и противоядием. И в эту лунную ночь на пустынном пляже их брак, построенный на сарказме, власти и невысказанной страсти, достиг своей совершенной, жестокой и прекрасной кульминации. Ярость постепенно перетекала в неистовую, всепоглощающую страсть. Их тела, покрытые песком и соленой водой, слились в едином порыве. Блондинка, все еще тяжело дыша, оторвалась от пухлых губ, ее глаза горели голубым огнем в лунном свете.       — Хватит валяться в грязи, аристократка, — Прохрипела она, ее голос был низким и властным. — Пора тебя помыть. — Прежде чем Аддамс успела что-то возразить или вцепиться в нее с новой силой, она мощным движением подхватила ее на руки. Черноволосая, несмотря на свой протестующий вид, инстинктивно обвила ее шею руками, ноги обхватили талию. Она была удивительно легкой, но при этом плотной и живой в ее объятиях. Энид шагнула в ледяные объятия моря. Вода обожгла кожу, заставив обоих резко выдохнуть. Первые шаги были нестабильными: волны бились о бедра, песок уходил из-под ног. Но девушка шла уверенно, неся свою драгоценную ношу все глубже. Когда вода достигла ее талии, она остановилась, чувствуя, как мощные волны пытаются сбить их с ног. Кожа Уэнсдей, горячая от страсти, встретилась с холодной морской водой, и по телу побежали мурашки. Младшая прижала ее к себе сильнее, ощущая каждый изгиб спины, каждое ребро под влажной, прохладной кожей.       — Холодно? — Спросила Голубоглазая, прижимаясь лбом ко лбу напротив.       — Жгучий ад. — Выдохнула та в ответ, но ее губы уже искали губы жены. Их поцелуй в ледяной воде был еще более жарким, чем на песке. Это был не просто поцелуй; это было слияние, утоление жажды. Язык Энид властно вторгался в рот, выискивая, исследуя, доминируя. Звуки моря - грохот волн, шипение отступающей пены - смешивались с их хриплым, прерывистым дыханием и приглушенными стонами. Руки скользили по мокрой спине жены вниз, к ее ягодицам, сжимая их, прижимая промежность к своему животу. Уэнсдей ответила на поцелуй с равной яростью, ее пальцы впились в мокрые волосы, притягивая ближе, если это было возможно. Она была как пантера в ловушке, дикая и прекрасная. Блондинка медленно опустила одну руку между их тел, ее пальцы скользнули по мокрой коже внутренней поверхности бедра, затем выше, к самой горячей точке. Уэнсдей вздрогнула, ее тело выгнулось навстречу прикосновению.       — Моя жена... — Пропела Энид прямо в ее губы. И без лишних церемоний, уверенным движением, она вошла в нее двумя пальцами. Уэнсдей вскрикнула, ее крик утонул в шуме волны, накатившейся на них. Тело на мгновение застыло, затем плотно обхватило ее пальцы. — Ох, черт, — Выдохнула "Синклер", чувствуя знакомую, но всегда новую тесноту. Она усмехнулась, ее губы коснулись уха, обдавая теплым дыханием. — Помнишь наш первый раз? Ты была такой тугой, что я едва могла войти одним пальцем. А сейчас... Смотри, как легко ты принимаешь два. Я так растянула тебя за эти годы, моя ненасытная девочка. — Уэнсдей откинула голову назад, ругаясь на итальянском. Ее ногти впились в плечи напротив.       — Ты... Sciocco arrogante... — Просипела она, ее голос дрожал от наслаждения, пока жена начинала двигать пальцами с медленным, глубоким ритмом. — Которая вечно лезет ко мне трахаться... В самых неподходящих местах... — Блондинка только хихикнула, ускоряя темп. Ее пальцы скользили легко, благодаря воде и ее собственному соку.       — И знаешь что? Мне это чертовски нравится! — Крикнула младшая, подхваченная новой волной, которая чуть не сбила их с ног. Волны болтали их, как щепки, но блондинка крепко держала девушку, а та, в свою очередь, цеплялась за нее. Ритм движений становился все более яростным. Уэнсдей, потеряв опору под ногами, полностью отдалась власти жены. Она прижималась к ней, пытаясь глубже насаживаться на ее пальцы, каждый толчок заставлял издавать короткие, отрывистые стоны. Именно тогда, когда Энид почувствовала, что тело жены начало содрогаться в преддверии оргазма, та наклонилась к ее уху, голос, тихий, но отчетливый, прорезал шум океана:       — Добавь третий. — Блондинку аж подхватило от этих слов. Ухмылка сползла с ее лица, сменившись выражением чистого, животного желания.       — Третий? — Переспросила она, притворно-невинно, но пальцы уже замедлили ход, готовые к повиновению. — Моя ледяная леди просит еще? Ну, раз ты настаиваешь... — Она медленно, с нажимом, ввела третий палец. Уэнсдей застонала протяжно и громко, гибкое тело на мгновение сопротивлялось новой полноте, затем сдалось, приняв ее. Аддамс-младшая почувствовала невероятное напряжение вокруг своих пальцев.       — Вот так... Совершенно... Идеально... — Прошептала она и, схватившись другой рукой за спину жены для устойчивости, начала трахать ее с бешеным, неудержимым ритмом. Вода вокруг них забурлила от их движений. Энид наклонилась и губами захватила набухший, твердый сосок, вбирая его в рот, лаская языком и слегка покусывая. Одновременно она приподняла хрупкое тело выше на воде, чтобы иметь лучший угол, и вошла в нее пальцами с новой силой.       — Двигайся! — Приказала она хрипло, обращаясь к жене. — Насаживайся на мои пальцы, я хочу чувствовать, как ты их хочешь! — Аддамс, уже почти без сознания от наслаждения, оперлась руками о ее плечи и начала яростно, с отчаянием двигать бедрами, насаживаясь на ее руку. Она прыгала на пальцах с такой силой и скоростью, что та едва удерживала равновесие, покачиваясь под натиском волн и страсти своей жены.       — Энид! — Кричала та, ее голос срывался. — Аддамс! Да, вот так! Не останавливайся! — Блондинка, продолжая свою работу ртом и пальцами, чувствовала, как приближается кульминация. Она ускорилась, ее пальцы двигались глубоко и быстро.       — Скажи "стоп", Аддамс, — Прошептала она ей в грудь, — Только когда кончишь в третий раз. А я буду ждать. Я всегда буду ждать. — Брюнетка что-то прошептала в ответ, но это утонуло в грохоте моря. Ее тело затряслось, она издала долгий, сдавленный крик, и волна удовольствия накрыла ее с головой. Но вместо того чтобы расслабиться, она, все еще содрогаясь, прокричала.       — Non fermarti! Continua così! — Энид, сама на грани, лишь кивнула и продолжила, чувствуя, как плоть жены пульсирует вокруг ее пальцев. Уэнсдей, уже не в силах держаться, буквально повисла на ней, но ее бедра продолжали судорожно двигаться, ища новой точки напряжения.       — Più ruvido... Seni. Usalo! — Простонала девушка. Энид послушно усилила нажим зубами и языком, заставляя взвыть. Она чувствовала каждое движение жены, каждое содрогание.       — Какой же ты настырный котенок, — Говорила "Синклер", ее голос был полон обожания и похоти. — Какая же ты милая, прекрасная сучка. Ты так прекрасно прыгаешь на моей руке... Я не хочу, чтобы это прекращалось. — Но Аддамс, опьяненная оргазмом и близостью воды, прошептала то, что заставило жену замереть.       — Жестче... Вынеси на берег... Сделай это жестче. — Блондинка без колебаний развернулась и, все еще держа ее на себе, с трудом выбралась на берег. Вода стекала с них ручьями. Она опустилась на колени на влажный песок у самой кромки прибоя и усадила девушку сверху, лицом к себе, так, чтобы она оказалась на ее пальцах, которые все еще были глубоко внутри. Уэнсдей на секунду замерла. Вода скрывала их безумие, давала анонимность. А здесь, под открытым небом, на песке, ей внезапно стало стыдно. Стыдно от этой откровенности, этой полной потери контроля. Она сидела неподвижно, чувствуя, как три пальца жены наполняют ее, грудь колыхалась от тяжелого дыхания, и она попыталась прикрыться руками. Блондинка все поняла без слов. Она не стала торопить ее. Вместо этого она мягко обняла жену за талию свободной рукой и притянула ближе, чтобы ее губы касались нежной кожи.       — Ты не представляешь, насколько это сексуально, — Тихо мурлыкнула она. Ее голос был ласковым и полным убежденности. — Когда ты так прыгаешь на моих пальцах, голая, мокрая и вся в песчинках... Я смотрю на тебя и хочу трахать тебя без перерыва всю оставшуюся жизнь. Потому что я помню, какая ты на работе - холодная, неприступная, Аддамс. А со мной ты отчаянная, готовая на все. Ты - произведение искусства в этой позе. И я безумно люблю тебя именно такой. — Эти слова подействовали как бальзам. Напряжение в плечах постепенно спало. Она медленно, почти невесомо, начала двигаться вверх-вниз на пальцах. Та закатила глаза от наслаждения, а ее свободная рука поднялась, чтобы мягко массировать твердый бугорок. Аддамс ускорилась совсем чуть-чуть, все еще стесняясь.       — Быстрее, — Вдруг взмолилась голубоглазая, ее голос сорвался. — Пожалуйста, я так прошу тебя... — Аддамс подняла взгляд и встретилась с ее голубыми, полными желания глазами. Она лишь хмыкнула, и в ее взгляде промелькнул знакомый огонек насмешки. Энид покраснела до корней волос от собственной мольбы. — Трахай мои пальцы, Аддамс, — Выдохнула она, теряя остатки самообладания. — Насаживайся на них. Дай мне увидеть, как ты это делаешь. Я хочу это видеть! — Брюнетка, словно бросая вызов, закрыла ладонями свою грудь, пытаясь остановить ее соблазнительные колебания, и ускорила движения. Ее бедра двигались быстрее, а пальцы уходили все глубже.       — Нет, — Резко сказала блондинка, ее тон сменился с молящего на приказывающий. — Убери руки. Я хочу видеть твою грудь.       — Non pulirò, — Бросила ей вызов Аддамс, не сбавляя темпа.       — Уилла, я сейчас кончу от одного лишь вида, как ты двигаешься. — Призналась та, в ее голосе не было лукавства. — Я безумно хочу видеть эту божественную грудь. Пожалуйста. Умоляю. Я этого жажду. — Они смотрели друг другу в глаза - вызов против мольбы. Длилась эта битва всего несколько секунд, но показалась вечностью. Наконец, Уэнсдей сдалась. Медленно, почти неохотно, она убрала руки от груди, замедляя при этом темп своих движений. Ее грудь, упругая и бледная в лунном свете, теперь была полностью открыта взгляду Энид. Та рыкнула от нетерпения, ее руки сжали талию с такой силой, что должны были остаться синяки.       — Быстрее! — Прошипела она. — Верни тот же ритм! Дай же мне, черт возьми, увидеть твою плоть в движении! — Она притянула жену к себе и впилась губами в ее шею, оставляя красные отметины, одновременно шепча. — Мой милый, дикий котенок... — Слова подействовали. Аддамс отбросила последние остатки стыда. Она полностью ускорилась, ее бедра двигались в быстром, отчаянном ритме. Ее грудь подпрыгивала в такт этим движениям, и голубоглазая смотрела на это, завороженная, ее губы были приоткрыты, а дыхание стало прерывистым.       — Боже, ты прекрасна, — Шептала девушка, не в силах отвести взгляд. — Идеальна. Я не могу насытиться тобой. — Она продолжала сыпать комплименты, хваля каждое движение. Потом ее взгляд стал серьезным. — Посмотри на меня. — Приказала она тихо. Брюнетка, вся во власти физического удовольствия, с трудом подняла на нее взгляд. Их глаза встретились. И тогда девушка сделала нечто, от чего у Уэнсдей перехватило дыхание. Свободной рукой - той, что не была занята глубоко внутри жены - она опустилась между своих собственных ног. Ее пальцы скользнули по влажным губам и нашли клитор.       — Что? — Выдохнула Аддамс, ее движения на секунду замедлились. — Ты сама?       — А что? — Энид уже массировала себя быстрыми, опытными движениями, не отрывая от нее голубых глаз. — Вид того, как ты насаживаешься на мои три пальца, сводит меня с ума. Я не могу это терпеть. — Обладательница кофейных глаз хмыкнула, и во взгляде снова вспыхнула знакомая искорка насмешки, даже несмотря на то, что ее тело продолжало яростно двигаться.       — И кто же здесь ненасытная сучка? — Подколола она, ее голос дрожал от наслаждения. Блондинка только застонала в ответ, ускоряя движения обеих рук - той, что была внутри, и той, что ласкала себя. Она смотрела на грудь жены, которая танцевала перед ее глазами, и это зрелище доводило до исступления. Уэнсдей, видя ее реакцию, на секунду снова прикрылась руками, возможно, из-за остатков смущения, а может, просто чтобы подразнить ее. Рык, который вырвался из груди, был низким, диким, почти животным. Он прозвучал не как просьба, а как приказ, рожденный чистейшим инстинктом.       — Руки... Убери. Немедленно, — Прошипела она, в тоне было столько первобытной власти, что Аддамс почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь, смесь страха и невероятного возбуждения. Но она не была бы собой, если бы не нашла ответ. Она лишь тихо хихикнула - короткий, хриплый звук, полный торжества, - и медленно, с преувеличенной нежностью, убрала руки, снова открывая взору свою грудь. Она наблюдала за женой, за тем, как та, не отрывая от нее горящего взгляда, продолжала яростно трахать тремя пальцами и с той же неистовой скоростью ласкать себя. Зрелище было поистине сюрреалистичным и откровенно порочным. Они сидели на холодном песке, у ног которых разбивались волны, их тела были мокрыми, покрытыми песчинками, которые блестели на коже в лунном свете, словно крошечные алмазы. Энид, с разметавшимися по плечам влажными прядями волос, с лицом, искаженным гримасой наслаждения, была воплощением необузданной страсти. Ее правая рука, скрытая между ног, двигалась в быстром, глубоком ритме, ее пальцы до предела заполняли узкое пространство, и по влажному хлюпанью и сдавленным стонам было ясно, насколько эффективна ее работа. Левая рука была занята собой. Ее пальцы быстро и уверенно скользили по собственному клитору, движения были отточенными, отчаянными. Она не сводила глаз, ее взгляд был полон такого обожания, такой жгучей похоти, что девушка, обычно столь сдержанная, чувствовала, как тает под этим напором.       — Нравится? — На полувыдохе спросила Аддамс хриплым и прерывистым голосом. Она сама ускорила движения, насаживаясь на пальцы жены с новой силой, желая усилить ее наслаждение, стать его причиной. — Нравится смотреть, как я... Как я беру тебя... В себя... В то время как ты... Трогаешь себя? — Энид не ответила словами. Она лишь закатила глаза и глубже вошла, заставив ее вскрикнуть. Собственные движения между ног стали еще быстрее, почти яростными. Пальцы левой руки были смазаны ее собственной влагой, и звук ласк смешивался со звуками, которые издавало тело Уэнсдей. Аддамс наблюдала, зачарованная. Она видела, как мышцы на животе жены напрягаются, как грудь тяжело вздымается, как губы разомкнуты в беззвучном стоне. Это была редкая привилегия - видеть Энид Аддамс, всегда такую яркую и экспрессивную, в таком состоянии полной потери контроля, и все это - из-за нее, из-за того, как она двигалась на ее руке.       — Ты... Ты близко. — Констатировала брюнетка, не как вопрос, а как факт. Ее собственное тело было на грани, но сейчас ее больше интересовала жена. Та кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее пальцы внутри ускорились до предела, теперь это был не просто секс, это было утверждение власти, соединения. Она тянула девушку к себе, одновременно выгибаясь навстречу своим собственным пальцам. И Уэнсдей, видя это, решила подлить масла в огонь. Она замедлила свои движения, сделав их томными, чувственными, почти невыносимо медленными, заставляя ее скулить от нетерпения.       — Уилла, пожалуйста... — Взмолилась та, ее голос был полон отчаяния.       — Что "пожалуйста"? — Тихо спросила девушка, наклоняясь к ее лицу так близко, что теплое дыхание обеих смешалось. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи мне.       — Двигайся! — Вырвалось у нее. — Черт возьми, двигайся быстрее! Я не могу... — Удовлетворенная мольбой, Аддамс уступила. Она снова начала двигаться в быстром, отчаянном ритме, подпрыгивая на ее пальцах, грудь танцевала перед лицом Энид. И этого оказалось достаточно. Стон, который вырвался, был долгим, сдавленным и полным такого облегчения, что эхо от него, казалось, заглушило на мгновение даже шум океана. Ее тело затряслось в мощной судороге, пальцы внутри Уэнсдей на мгновение замерли, глубоко и окончательно, а рука между ее собственных ног замедлила свой бешеный ритм, закрепляя волны удовольствия, прокатившиеся по ней. Она тяжело дышала, обхватив Уэнсдей за талию, прижимая ее к себе, пока собственное тело постепенно не начало приходить в себя. Но ее пальцы, все еще находящиеся внутри, не оставались неподвижными. Почувствовав, что пик миновал, они снова ожили, возобновив свой настойчивый, требовательный ритм. Голубоглазая подняла взгляд. Голубые океаны были влажными, затемненными от только что пережитого оргазма, но в них горел новый огонь.       — Теперь твоя очередь, — Прошептала она хрипло. — И я не остановлюсь, пока не услышу, как ты кричишь мое имя так громко, что его услышат даже чайки. Кончай для меня, Аддамс. Дай мне это. — Рык "Синклер", низкий и властный, все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом морской соли и их пота. Но теперь в ее глазах, помимо животной потребности, читалась яростная, почти отчаянная сосредоточенность. Она трахала Уэнсдей с такой силой, что их тела подпрыгивали на мокром песке, а пальцы руки были смазаны собственным соком. Именно в этот момент, брюнетка, пойманная в ловушку собственного нарастающего удовольствия, решила перехватить инициативу. Ее темные глаза, обычно такие бездонные и спокойные, вспыхнули огнем вызова. Она резко схватилась обеими руками за плечи жены, ее пальцы впились в мокрую кожу, цепко, почти болезненно. Это был не просто жест страсти; это был акт доминирования, попытка установить контроль над бушующей стихией, которой была ее жена.       — Хочешь скорости? — Прошипела девушка, голос стал хриплым от наслаждения. — Получи ее. — И она начала двигаться. Не просто подчиняясь ритму, заданному Энид, а активно насаживаясь на ее пальцы, задавая новый, максимально быстрый, почти неистовый темп. Ее бедра плясали в бешеном ритме, тело стало инструментом, на котором она играла сама, используя руку. Блондинка, завороженная, издала долгий, прерывистый стон. Ее взгляд прилип к груди, которая отчаянно подпрыгивала в такт этим яростным движениям. Каждое падение вниз, каждое глубокое принятие пальцев заставляло грудь танцевать соблазнительным, неистовым танцем. Свет луны скользил по мокрой коже, освещая каждое движение, каждый изгиб. Энид смотрела, не в силах оторваться. Видя это, Уэнсдей ухмыльнулась. Ее ум, всегда работающий на несколько шагов вперед, придумал новую пытку, новую игру. Пока ее тело продолжало бешено двигаться, она опустила одну руку с плеча вниз, между ее дрожащих ног. Цель была ясна. Но Уэнсдей Аддамс никогда не делала ничего просто. Ее собственные прыжки были такими резкими и частыми, что удержать руку точно на цели было практически невозможно. Ее пальцы скользнули по вспухшему бугорку, едва коснувшись его, лишь обдав электрической искрой обещания, и тут же, из-за очередного мощного толчка бедер, рука сместилась, потеряв контакт. Энид закатила глаза от этого мимолетного, дразнящего прикосновения. Она инстинктивно раздвинула ноги еще шире, предлагая себя, умоляя о более стабильном касании. Ее тело выгнулось, подставляясь под руку жены.       — Уилла... — Простонала она, в ее голосе была не просто просьба, а мольба. Та хихикнула, коротко и тихо. Ее грудь, все так же бешено прыгающая, была теперь не просто объектом вожделения, а орудием пытки. Она наклонилась чуть вперед, подвигая плоть ближе к лицу Энид, как бы говоря: "Смотри, восхищайся, но не получай". И снова ее пальцы скользнули вниз, на этот раз намеренно неточно, снова едва задев, прежде чем бешеный ритм ее собственного тела отбросил руку прочь. Игра была жестокой и восхитительной. Энид уже не могла терпеть. Ее терпение лопнуло. Взгляд стал стеклянным, сосредоточенным только на одной цели. Она перестала замечать все вокруг, кроме груди жены и того обещанного наслаждения, что ускользало от нее с каждым ложным касанием. И тогда Энид, движимая чистейшим инстинктом, приняла решение. Она резко, с силой, на которую была способна только в таком состоянии, насадила Уэнсдей глубже на свои три пальца, вогнав их до самого предела. Для Аддамс это стало последней каплей. Внезапная, глубокая полнота внутри, совпавшая с ее собственным бешеным ритмом, сломала все барьеры. Оргазм накрыл не волной, а ударом цунами, мгновенным и всесокрушающим. Ее тело затряслось в сильнейших судорогах, спину выгнуло дугой, и из ее горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, полный такого первобытного облегчения, что он показался громче любого крика. Ее пальцы впились в плечи, оставляя синяки и отметины от ногтей. Она замерла, бедра непроизвольно сжимались вокруг руки жены, продлевая спазмы удовольствия. И именно в этот момент, сквозь туман собственного пика, она услышала сдавленный, торопливый голос Энид, которая сама была на краю.       — Коснись сейчас, пожалуйста... Прошу... Я почти! — Слова были обрывистыми, задыхающимися. Просьба, граничащая с отчаянием. Уэнсдей, находясь в объятиях собственного оргазма, подчинилась. Ее разум был затуманен, но приказ был ясен. Ее рука, та самая, что до этого лишь дразнила, наконец обрела твердость. Она не просто коснулась. Она прижала ладонь к лобку, а большой палец нашел клитор - твердый, горячий, пульсирующий - и начал массировать его. Быстро, уверенно, с нажимом, которого так не хватало. Это было не просто ласка. Это было завершение. Это было согласование их ритмов. Энид взвыла. Ее голова откинулась назад, но тут же она потянулась вперед, к груди жены. Ее губы, горячие и жадные, нашли твердый, влажный сосок и сомкнулись вокруг него. Она не просто сосала; она впивалась в него, прикусывала, цеплялась, как за якорь в бушующем море наслаждения. Брюнетка, все еще дрожащая от собственного оргазма, чувствовала, как по телу пробегают новые разряды от боли и удовольствия, исходящих от ее груди. Но она не останавливала пальцы. Умелые руки продолжали массировать плоть с методичной настойчивостью. Брюнетка наблюдала, как тело жены напрягается до предела. И затем это случилось. Сверхсильный оргазм. Мгновенно, мощно, без каких-либо полустонов. Ее тело взорвалось тихим, сдавленным криком, который был поглощен кожей Уэнсдей. Глубокие, протяжные судороги прокатились по животу и бедрам, ее пальцы внутри сжались в последнем спазме, а губы на соске замерли, издавая тихий, вибрирующий стон. Они застыли так на несколько секунд - сцепленные, дрожащие, полностью опустошенные и полностью наполненные друг другом. Шум моря снова вернулся в их сознание, но теперь он звучал как колыбельная. Их общая, любимая мелодия.