Il diario di Enid

***

Конец путешествия наступил с резким, почти грубым переходом от райской идиллии к знакомой реальности. Самолет плавно приземлился в аэропорту Кеннеди, и как только шасси коснулись бетонной полосы, за иллюминатором поплыл знакомый, сероватый пейзаж терминалов, бесконечных рукавов и суетливой техники. Идиллия закончилась. Как только дверь открылась, на них обрушилась первая волна нью-йоркской атмосферы. Воздух, даже в конце мая, был густым, тяжелым и обладал особым привкусом - смесь выхлопных газов, горячего асфальта, далекого запаха океана и чего-то неуловимого, что было сутью этого города. Он был тусклым и плоским после кристально-чистого, напоенного солью и цветами воздуха Бе-Ил-Ан-Мер и даже после изысканной, слегка пыльной атмосферы Парижа. Энид, выйдя из прохладного салона самолета на трап, сделала глубокий вдох и тут же скривилась, будто почувствовала что-то неприятное.       — Фу-у, — Простонала она, недовольно сморщив нос и цепко хватая жену за руку. — Сразу пахнет работой, пробками и стрессом. Я хочу обратно на виллу. — Уэнсдей, напротив, казалось, вдохнула этот воздух с каким-то странным удовлетворением. Ее прямая спина стала еще прямее, а взгляд, скользящий по летному полю, был острым и собранным. Она не ответила, лишь слегка сжала пальцы жены в ответ на ее хватку - молчаливое "я понимаю, но деваться некуда". Их чемоданы бесшумно материализовались рядом на асфальте услужливым грузчиком. Уэнсдей кивком, не удостоив взгляда, отправила его прочь, щелчком набирая номер службы такси в своем телефоне. Все ее движения были выверенными, экономичными. Она уже вернулась в свою кожу Генерального Директора. Жара на улице была влажной, удушающей, совсем не похожей на сухое, ласковое тепло острова. Солнце, пробивавшееся сквозь дымку смога, было не ярким, а каким-то размытым. Энид прищурилась, подставляя лицо теплым, но неприветливым лучам, и вздохнула. Она прижалась к жене, ища защиты от наступающей реальности в прохладе ее черного костюма. Черный седан службы такси подъехал практически мгновенно. Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, молча вышел, помог погрузить вещи в багажник и открыл им дверь. Контраст с роскошью частного самолета был разительным. Салон пахло ароматизатором с приторным запахом "нового автомобиля", смешанным с легким духом пота и старой кожи. Воздух охлаждал кондиционер, работающий на максимуме, и от этого дуло прямо в лицо. Энид вжалась в угол сиденья, глядя в окно на проплывающие знакомые, но от этого не становящиеся роднее, пейзажи аэропорта. Уэнсдей же, устроившись рядом, уже достала свой телефон и без всякого переходного периода погрузилась в деловую переписку. Тихие, отрывистые звуки ее сообщений заполнили пространство салона. Энид наблюдала за ее профилем, освещенным мерцающим светом экрана. Острая линия брови была слегка сведена, губы поджаты - маска полной сосредоточенности. Она была уже не здесь, не в душном такси с уставшей женой. Она была в своем кабинете, в "Raven Shadow Press". Поездка до Манхэттена заняла вечность. Пробки, привычные для Нью-Йорка в любое время суток, казались сегодня особенно назойливыми. Энид закрыла глаза, пытаясь мысленно вернуться к шуму моря и запаху жасмина, но сквозь веки ей мерещились лишь красные стоп-сигналы бесконечной вереницы машин и слышался назойливый гудок где-то впереди. Наконец, они свернули на знакомую улицу, и знакомое здание, строгое и анонимное снаружи, выросло перед ними. Таксист получил щедрую оплату от Уэнсдей (она всегда платила без сдачи, это был ее принцип - не тратить время на мелочи) и уехал, оставив их на тротуаре рядом с чемоданами. Подъем на лифте до их квартиры был безмолвным. Энид прислонилась к зеркальной стене, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной. Уэнсдей стояла прямо, глядя на меняющиеся цифры над дверью. Дверь в их апартаменты открылась с тихим щелчком. И на них дунуло домом. Но это был не запах еды, цветов или свежего воздуха. Это был запах Уэнсдей. Чистый, холодный, сложный аромат - смесь дорогого черного мыла, старой кожи переплетов книг, сухих трав, которые она использовала для своих чернил, и едва уловимой ноты чего-то горько-сладкого, что было сутью ее духов. Воздух был неподвижным, стерильным, будто в музее. Ни пылинки. Энид, сбросив туфли на мраморный пол прихожей, прошла в гостиную, залитую последними лучами вечернего солнца сквозь панорамные окна. Вид на Центральный Парк и крыши Манхэттена был впечатляющим, но сегодня он казался ей серым и безжизненным после бирюзовой бесконечности моря. Не раздеваясь, она дошла до их огромной кровати в спальне, покрытой черным шелковым покрывалом, и рухнула на нее лицом вниз с глухим стоном. Она раскинула руки в стороны, как будто пытаясь обнять весь матрас, и замерла, чувствуя, как знакомый, прохладный шелк впитывает остатки тепла ее тела.       — Я больше не двигаюсь. Никогда. — Проговорила она в покрывало, ее голос был приглушенным и усталым. Уэнсдей, тем временем, поставила чемоданы у стены с идеальной точностью и, не снимая пиджака, подошла к своему рабочему столу - массивному, темному, заваленному стопками бумаг и старинными канцелярскими принадлежностями. Она включила свой ноутбук, и экран ожил, отбрасывая синеватый свет на ее бледное лицо. Затем она взяла телефон и, отойдя к окну, набрала номер. Ее голос, когда она заговорила, был ровным и деловым, без единой нотки усталости после перелета.       — Мара. Я в Нью-Йорке. Да, отпуск завершен. — Пауза, пока заместительница что-то говорила, Уэнсдей смотрела в окно на загорающиеся огни города. — Нет, сегодня не приду. Завтра. К девяти утра. Пришли все отчеты по "Raven Shadow Press" и финансовые сводки за последнюю неделю на мой сервер. Да, я в курсе ситуации с типографией. Разберемся завтра. Все. — Она положила трубку без прощания. Разговор занял не больше минуты. Дело было сделано. Она вернулась. Энид, тем временем, заставила себя подняться с кровати. С ней случилась вторая волна энергии - потребность обжить пространство, сделать его своим. Она сбросила с себя дорогую, но теперь казавшуюся чужеродной, броню и закинула в корзину для белья. Затем она направилась к своему гардеробу и достала оттуда свою униформу - мягкие, потертые спортивные штаны с забавным принтом и просторную футболку с мультяшным волком. Натягивая их на себя, она почувствовала первое облегчение за весь день. Это была ее кожа. Ее запах. Ее комфорт. Не теряя времени, младшая побежала на кухню - огромное, сверкающее хромом и черным глянцем пространство, которое она редко использовала по максимуму. Но сейчас ей захотелось деятельности. Она открыла холодильник, который гудел в углу, и принялась изучать его содержимое. Продуктов было немного, в основном вода, дорогие соусы и полуфабрикаты, которые Уэнсдей иногда ела, когда работала допоздна. Аддамс, тем временем, наконец-то сняла пиджак и повесила его на спинку стула с идеальной точностью. Затем она направилась прямиком в ванную комнату. Через мгновение Энид услышала знакомый шум душа - ровный, мощный, как водопад. Она знала, что жена стоит под ледяными струями, смывая с себя не только дорожную пыль, но и остатки того расслабленного, доступного состояния, в котором пребывала на острове. Возвращая себе свой привычный, защитный лак. Пока девушка принимала душ, Энид, быстро перекусив йогуртом, устроилась на диване в гостиной с телефоном в руках. Она пролистала ленту социальных сетей, но это было скучно. Затем ее взгляд упал на чат с Йоко. Улыбнувшись, она начала набирать сообщение.

Лучик: — Йоккоооо! Мы вернулись в Нью-Йорк! Скучно до ужаса. Уилла уже ушла в свои отчеты, как в монастырь. Приезжайте с Дивиной! Завтра вечером! Будем пить вино, болтать и я буду жаловаться на то, как мне не хватает моря!

Ответ пришел почти мгновенно.

Йо: — Эниии! Добро пожаловать обратно в реальность. Мы как раз в Париже соскучились по твоей безумной энергии. Дивина говорит, что если будет хорошее вино, она согласна. Завтра вечером - отлично. Только предупреди свою готическую половинку, чтобы не пугала нас своим взглядом!

Энид рассмеялась и быстро ответила утвердительным смайликом. Договорившись о времени, она почувствовала прилив радости. Вечеринка! Пусть и маленькая. Это был лучший способ вернуться к жизни. Она вскочила с дивана и побежала в кабинет. Уэнсдей уже вышла из душа и сидела за своим столом, облаченная в домашний черный халат, плотно завязанный на талии. Ее волосы были влажными и распущенными, а на лице - очки в тонкой оправе для работы. Она смотрела на экран монитора, на котором были открыты сложные таблицы и графики. Энид подкралась к ней сзади и обвила руками ее шею, прижимаясь щекой к мокрым волосам.       — Уилла! Отличные новости! Йоко и Дивина завтра вечером приезжают! Будем тусить! Вино, чипсы, девчачьи сплетни! Ты же не против, да? — Она посыпала макушку жены легкими поцелуями. Аддамс не вздрогнула, лишь слегка повернула голову, чтобы губы жены коснулись ее кожи. Пальцы продолжали бегать по клавиатуре.       — При условии, что Танака не будет пытаться обсуждать мои методы управления издательством, а ее жена не станет читать мне лекции о "гармонии пространства". — Невозмутимо ответила девушка, не отрывая взгляда от экрана. Энид радостно пискнула и расцеловала ее обе щеки, оставляя влажные следы от своих губ.       — Ты лучшая! Я их предупрежу! Обещаю! Буду самой образцовой хозяйкой! — Она сияла, как ребенок, получивший разрешение на праздник. Брюнетка наконец оторвалась от экрана и повернулась к ней. Ее темные глаза за очками смягчились. Она взяла руку жены, поднесла ее к своим губам и мягко поцеловала тыльную сторону ладони. Ее прикосновение было прохладным и нежным. Затем она потянулась ближе и прижалась губами к губам напротив. Поцелуй был медленным, глубоким. Она слегка прикусила пухлую нижнюю губу, заставляя ту вздрогнуть.       — Прекрасно. А теперь, моя неугомонная жена, дай мне закончить эту отчетность. Иди, займись своими приготовлениями к завтрашнему... "Тусованию". — Блондинка, счастливая, но слегка недовольная тем, что ее отстранили, нежно фыркнула. Она отпустила шею жены и с игривой ухмылкой нанесла ей легкий, любящий подзатыльник - не больно, а скорее игриво.       — Ладно, ладно, работай, моя трудяга. Только не забывай, что есть вещи поважнее твоих графиков. — Та цокнула языком, но уголки ее губ дрогнули. Она поправила очки на носу.       — Вещи поважнее? Например, твоя одержимость ярким цветом и глупыми романтическими комедиями? Напомни мне еще раз о приоритетах, миссис Аддамс.       — Ага, цокай! — Не сдавалась Энид, уперев руки в боки. — Зато я не трачу всю свою жизнь на скучные цифры! И, кстати, если уж на то пошло, то совсем недавно, в самолете, ты была куда как более... Сговорчивой. — Она намеренно сделал многозначительную паузу, ее глаза блестели озорством. Она снова обвила ее сзади, но на этот раз руки скользнули под халат, ладони легли на плоский живот жены. — Помнишь? Когда ты так красиво краснела и мой язык был... Ну, ты знаешь где. — Уэнсдей замерла. Ее пальцы застыли над клавиатурой. Она медленно повернула голову, и через плечо их взгляды встретились. В ее темных глазах вспыхнула знакомая смесь раздражения и скрытого удовольствия.       — Моя память, в отличие от твоей, избирательна. И она предпочитает забывать моменты, когда моя жена ведет себя как невоспитанный щенок, не способный контролировать свои порывы. — Но голос звучал не сердито, а скорее с вызовом.       — О, да? — Энид прижалась губами к ее шее, чуть ниже мочки уха, и провела кончиком языка по коже. Она чувствовала, как тело под халатом вздрагивает. — А я-то помню все. Каждый твой стон. Каждое движение твоих бедер. Как ты сказала... "Да, Энид, именно там"... — Она намеренно понизила голос до чувственного шепота, пародируя жену. Аддамс резко, но без грубости, отстранила ее руки и встала с кресла. Она повернулась к ней, и теперь они стояли лицом к лицу.       — Твое фантазерство принимает поистине эпические масштабы, — Холодно парировала она. — Видимо, солнце на острове ударило тебе в голову. Тебе бы отдохнуть. Или, на худой конец, найти себе занятие, не связанное с приписыванием мне несуществующих слабостей.       — Несуществующих? — Энид фальшиво ахнула, поднося руку к сердцу. — Так кто же это тогда чуть не расплакался от счастья, когда я... — Она не закончила, лишь многозначительно подняла бровь и облизнула губы. В ответ Уэнсдей сделала шаг вперед. Ее лицо было абсолютно серьезным, но в глубине глаз плясали чертики. Она положила ладони на плечи Энид, а холодные пальцы сжались.       — Если я и плакала, моя дорогая, — Прошептала она с ледяной вежливостью. — То исключительно от жалости к твоим явно недостаточным навыкам. Требуется практика. Много практики. — Энид расхохоталась, ее смех прозвучал громко в тихой, строгой комнате. Девушка знала, что выиграла этот раунд. Она потянулась и быстро чмокнула жену в нос.       — Ну, тогда, миссис Аддамс, я пойду тренироваться. Готовься к интенсивному курсу. А я пойду планировать нашу вечеринку! — И она, весело подпрыгнув, выпорхнула из кабинета, оставив брюнетку стоять с ее напускной суровостью и дрожащим уголком губ, который все же выдавал улыбку. Девушка смотрела ей вслед, пока та не скрылась за дверью. Затем она медленно вернулась к своему столу, поправила очки и устроилась в кресле. Но прежде чем снова погрузиться в отчеты, она на несколько секунд закрыла глаза, и на ее лице появилось редкое, абсолютно искреннее выражение глубокого, безмятежного спокойствия. Возня Энид на кухне, ее напевание какой-то глупой песенки - все это было музыкой ее дома. И это было важнее любых графиков. Она открыла глаза, взгляд снова стал собранным и острым. Она ткнула пальцем в клавиатуру, и экран ожил. Но теперь даже ряды цифр казались ей не такими уж скучными. Потому что за стеной бушевала ее личная, вечная, прекрасная буря по имени Энид Аддамс. И завтра их ждала вечеринка. А это всегда означало новые вызовы, новые словесные дуэли и новые поводы для той самой, сокровенной игривости, которую она так тщательно скрывала ото всех, но которую обожала провоцировать в своей жене. Жизнь возвращалась в свое привычное, странное и идеальное для них обоих русло.

***

Вечер навис над квартирой тяжелым, но уютным покрывалом. За панорамными окнами Нью-Йорк загорался миллионами огней, превращаясь в россыпь искусственных звезд на бархатно-черном небе. Но внутри царил свой, особый микрокосмос. Энид, облаченная в свои мягкие, потертые спортивные штаны и просторную футболку нежного, пудрово-голубого цвета (с забавным принтом, изображающим улыбающегося щенка-оборотня), закончила разбирать чемоданы. Она действовала с энергией, граничащей с одержимостью, будто пытаясь ритуалом обустройства быта изгнать тоску по белоснежным пляжам. Ее вещи, яркие и мягкие, она аккуратно разложила по полкам и бережно повесила платья. Вещи Уэнсдей - строгие, черные, безупречно скроенные - она разобрала с почти религиозным трепетом, поглаживая пальцами ткань и улавливая знакомый, горьковато-сладкий аромат, который казался ей самым дорогим парфюмом на свете. Затем она накинула на себя фартук с надписью "Kiss the Cook" и устроила на кухне небольшой хаос. Гремели кастрюли, шипело масло на сковороде. Она приготовила простой, но сытный ужин - пасту с соусом болоньезе, единственное сложное блюдо, которое она освоила в совершенстве. Аромат чеснока, томатов и базилика смешался со стерильной атмосферой кухни, одержав небольшую, но значимую победу. Она накрыла на стол на двоих, зажгла высокую черную свечу, но... Аддамс не вышла. Из кабинета доносился лишь мерный, неумолимый стук клавиатуры. Энид вздохнула, и съела свою порцию в одиночестве, уставившись в стену. Потом сходила в душ, и долго стояла под почти что кипятком, пытаясь смыть с себя липкое чувство обиды и одиночества. Она надела свою самую мягкую пижаму - короткие шорты и майку - и вернулась в гостиную. Уэнсдей уже сидела на диване, поджав под себя ноги, погруженная в светящийся экран ноутбука. Она переоделась в домашнее - черные лосины, облегающие, как вторая кожа, и простой черный топ без рукавов, открывающий гладкую, бледную кожу плеч и ключиц. Энид, с мокрыми волосами и благоухающая запахом своего сладкого геля для душа, плюхнулась на противоположный конец дивана с таким видом, будто ее обидели. Она взяла телефон, листала ленту, смотрела сторис, но ничто не могло отвлечь ее от немой, сосредоточенной фигуры жены. Ее взгляд снова и снова скользил по Уэнсдей, жадно выхватывая детали: как топ обтягивает ее упругую грудь, как лосины подчеркивают каждый мускул на ногах, как на прессе, когда она слегка наклонялась к экрану, проступал легкий, совершенный рельеф. Это зрелище одновременно сводило с ума и бесило.       — Ты целый день в этом дурацком ноутбуке. — Буркнула блондинка, не глядя на жену, уткнувшись носом в экран телефона. Ответа не последовало. Лишь тихий щелчок клавиши. Девушка фыркнула, встала и с размахом застелила их огромную кровать свежим черным шелковым бельем, швыряя подушки с таким негодованием, будто они были лично виноваты в ее беде. Потом вскипятила воду и заварила себе чай с ромашкой, надеясь, что он успокоит нервы. Она пила его, стоя у окна и глядя на город, с грустью вспоминая вид на пляж. Девушка позвонила Йоко, и они минут двадцать смеялись и строили планы на завтрашний вечер. Это ненадолго подняло ей настроение. Но когда разговор закончился, тишина в квартире снова стала оглушительной. Энид посмотрела на Уэнсдей, все так же неподвижную, и ее будто что-то толкнуло. Она натянула кроссовки на босу ногу, схватила кошелек и, бросив на ходу "Я скоро!" - выскочила из квартиры. Она сбегала в круглосуточный магазин на углу и вернулась с громоздкой пластиковой сумкой, из которой торчали банки. Целых десять банок разного крафтового пива - светлого, темного, с фруктовыми нотами. Она словно готовилась к осаде. Переодевшись обратно в свою пижаму, она снова плюхнулась на диван, на этот раз ближе к Уэнсдей, и с хрустом открыла первую банку. Горьковатый, прохладный напиток немного смягчил ее раздражение.       — Уже почти двенадцать. — Снова начала голубоглазая, на этот раз голос звучал более обиженно. Она подобрала ноги и обхватила их руками, уткнув подбородок в колени. — Я по тебе соскучилась. Целый день ты только и делаешь, что смотришь в этот чертов ящик. — Уэнсдей наконец оторвалась от экрана. Она медленно повернула голову, кофейные глаза, отражающие мерцание монитора, встретились со взглядом голубых морей. На ее губах дрогнула едва заметная улыбка.       — Нетерпеливая девчонка. — Произнесла она тихо, в тоне прозвучала нежность, которую она никогда не проявляла при посторонних.       — Ага, вот именно! — Энид недовольно шлепнула ладонью по бедру Уэнсдей, чувствуя под пальцами упругий мускул. — Хватит работать! Выключи эту штуку! — Брюнетка тихо хихикнула, низким, бархатным звуком, который заставлял девушку вздрагивать.       — Что такое? Нехватка внимания? — Спросила она, дразняще подняв одну бровь.       — Да! — Выпалила та, уже не скрывая своей потребности. — Именно! Выключи, пожалуйста.       — Еще пара минут, — Уэнсдей снова повернулась к экрану, ее пальцы вновь замерли над клавишами. — Мне нужно закончить этот отчет. — Младшая громко, драматично простонала и откинулась на спинку дивана, надув губы и скрестив руки на груди. Она смотрела в потолок, демонстративно покачивая ногой. Пять минут тянулись вечностью. Ничего не изменилось. Тишину нарушал только стук клавиш и ее собственное тяжелое дыхание. И тут терпение Энид лопнуло. Она резко, почти с яростью, двинулась вперед. Ее рука метнулась к ноутбуку и с громким, решительным щелчком захлопнула крышку, едва не прищемив пальцы Уэнсдей. Та вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову, глаза вспыхнули от неожиданности. Но было уже поздно. Аддамс-младшая, не дав ей опомниться, взгромоздилась на колени, обхватив ногами бедра. Она прижалась всем телом к жене, вцепилась пальцами в черные волосы и притягивая ее ледяное лицо к своему. Поцелуй был не нежным, а страстным, требовательным, почти яростным. В нем была вся ее накопившаяся за день тоска, ревность к работе и отчаянное желание вернуть ее внимание, вернуть ее себе. Уэнсдей на мгновение застыла в напряжении, тело стало жестким и дубовым. Но затем, под натиском этого шквала, оно дрогнуло и сдалось. Ее руки скользнули по бокам, а ладони легли на спину, прижимая ближе. Она ответила на поцелуй с той же силой, ее губы раздвинулись, пропуская натиск жены. Она сама углубила поцелуй, а язык встретился с языком жены в жарком, знакомом танце. Звуки города за окном, гул лифта в шахте - все это исчезло. Мир сузился до них двоих, до этого дивана, до смешения запахов сладкого геля и горьковатых духов, до вкуса пива на ее губах и едва уловимой сладости на языке. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, Энид тяжело дышала, прижавшись лбом ко лбу брюнетки. Ее губы были влажными и запекшимися.       — Ты закончила? — Выдохнула девушка, в голосе звучала и победа, и мольба. Аддамс смотрела на нее расширенными зрачками. Ее обычная маска холодной собранности треснула, обнажив усталую, но счастливую натуру. Она медленно провела большим пальцем по мокрому уголку рта Энид, смазывая следы помады.       — Кажется, на сегодня - да. — Тихо ответила она. И впервые за весь вечер руки обняли жену не машинально, а по-настоящему, плотно и тепло, прижимая к себе так крепко, будто боялись отпустить. Воздух в гостиной все еще был наполнен электричеством от их поцелуя. Энид, сидя верхом и чувствуя, как та окончательно расслабилась под ней, позволила себе маленькую, победоносную ухмылку. Она не слезала с ее колен, а напротив, слегка поерзала, устроившись поудобнее, как котенок, принимающий лучшую позу для сна. Ее пальцы, все еще вплетенные в черные волосы жены, нежно перебирали пряди.       — Ладно, хватит этого трудового подвига. — Объявила она, в голосе зазвенела игривая команда. — Сейчас же идешь в спальню. Будешь со мной смотреть тот новый триллер про призраков. И мы будем обсуждать завтрашний приезд Йоко и Дивины. Подробно. Будешь мне помогать решать, что надеть. — Уэнсдей закатила глаза, но в в кофейных зрачках плескалась не тень, а теплая, смиренная усталость. Она сдалась. Сдалась полностью и безоговорочно, лишь коротко кивая и улыбаясь почти невидимой улыбкой. — И нечего тут не фыркать! — Тут же отчитала ее девушка, тыча пальцем в грудь. — Сию же минуту, Уэнсдей Аддамс, поднимайся и иди в комнату. И жди меня там! — Тон был таким властным и комично-строгим, что Аддамс не сдержала тихого, хрипловатого хихиканья. Она обняла Энид за талию и, с удивительной легкостью подняв ее вместе с собой, вставая с дивана. Младшая повисла на ней, обвив ногами бедра, как коала. — Эй! — Фальшиво возмущалась голубоглазая и шлепнула ее ладонью по затылку, но беззлобно, скорее по привычке. — Кто разрешил так делать? Ставь на пол! Сию же минуту! — Черноглазая, не смея ослушаться, хоть и с немым вопросом в глазах, аккуратно опустила ее на ковер. Но Энид, не дав ей опомниться, тут же надула губы и скрестила руки на груди. — И чего это ты теперь даже жену свою до спальни донести не можешь? Совсем силы воли нет? — В интонации было преувеличенное оскорбление. Она явно наслаждалась этой игрой. Уэнсдей Аддамс, та самая, что одним взглядом заставляла замирать целые аудитории, стояла перед своей разъяренной, хрупкой женой и откровенно не понимала, чего от нее хотят. Она смотрела на нее, широко раскрыв свои черные глаза, и фыркая, словно обиженный ворон. Но протеста не последовало. Она просто наклонилась, снова обхватила ее и подняла на руки, на этот раз намеренно более торжественно, как принцессу. Энид снова обвила ее шею и бока ногами, и теперь, по пути в спальню, принялась тыкать указательными пальцами в щеки, растягивая их в смешные гримасы.       — Прекрати. — Сказала та, но в ее голосе не было и намека на приказ. Она даже позволила уголкам губ поползти вверх.       — Молчи и иди. — Отрезала блондинка, все еще изображая гнев, но ее глаза сияли от восторга. Она зажала ладонью рот жены. — Молча! Шагай! — Брюнетка донесла ее до огромной кровати с черным шелковым покрывалом и бережно уложила на подушки. Сама же сделала шаг назад, по направлению к двери.       — Я пойду принесу воды. — Тихо сказала она.       — Стоять! — Как выстрел, прозвучало из кровати. Энид уже сидела, поджав ноги, и смотрела на нее сверкающим взглядом строгой учительницы. — Легла и не двигаешься. Ни шага с места. Иначе свой драгоценный ноутбук не увидишь до следующих выходных. Поняла? — Девушка открыла рот, чтобы возразить, но "Синклер" была быстрее. Она поднялась, подошла к ней и снова, уже по-домашнему, шлепнула ее по затылку. — Я сказала, лежать! — Она взяла ее за руку и почти силой уложила на кровать рядом с собой, затем устроилась рядом, облокотившись на подушку. Аддамс перевернулась на бок, чтобы быть лицом к жене, и прошептала, уже без тени упрека:       — Я просто хотела попить воды. Горло пересохло. — Голубоглазая посмотрела на нее несколько секунд, и наигранная злость мгновенно растаяла. Она рассмеялась, наклонилась и громко, сочно чмокнула жену сначала в одну щеку, потом в другую.       — Ладно, твоя взяла. — Вздохнула она с преувеличенной покорностью. — Лежи. Я принесу. — Она спрыгнула с кровати, побежала на кухню и вернулась с двумя стаканами прохладной воды. Подала один Уэнсдей, та сделала несколько глотков, и Энид забрала стакан, поставив его на тумбочку. — Все, — Объявила она, снова забираясь на кровать и нависая над брюнеткой. — Теперь ты никуда не пойдешь. Ты вся моя. — Она не стала ждать ответа, а снова накрыла ее собой, впившись в пухлые, прохладные губы. Этот поцелуй был уже менее яростным, но более глубоким, влажным, полным обещаний. Уэнсдей ответила ей, сильные руки легли на бедра, притягивая ее ближе.       — Ты просто недовольный маленький зверек. — Прошептала черноволосая, отрываясь на секунду, дыхание сбивалось и становилось чуть чаще обычного, ровного ритма. Энид в ответ лишь прикусила нижнюю губу чуть сильнее, заставляя Уэнсдей вздохнуть и выдохнуть одновременно - звук, средний между стоном и смехом. Это был не укус от злости, а скорее игривое, но требовательное напоминание о том, кто здесь главный в данный конкретный момент. Атмосфера в спальне была плотной, теплой, наполненной смесью их запахов, звуков их дыхания и тихого шепота шелка под телом Энид. Никакого триллера, никаких планов на завтра. Был только этот миг, эта комната и две половинки, которые, несмотря на всю свою разность, нашли в этих вечных играх и притворных ссорах свой собственный, идеальный способ быть вместе. Игривость витала в воздухе, как духи, смешиваясь с любовью, которая была такой же прочной и вечной, как темнота за панорамными окнами их квартиры. Шелковистый полумрак, нарушаемый только мягким светом настольной лампы в форме ворона, окутывал их огромную кровать. Блондинка, все еще сидя верхом на бедрах жены, погружалась в поцелуй все глубже, словно пытаясь выпить из нее всю накопившуюся за день усталость и напряжение. Ее пальцы медленно водили по вискам, затем спускались к основанию шеи, ощущая под кожей ровный, начавший учащаться пульс. Аддамс ответила на поцелуй с той самой редкой, почти незаметной сторонней наблюдателю страстью, которую она хранила только для одной девушки. Ее руки лежали на талии жены, большие пальцы легонько водили по ребрам сквозь тонкую ткань пижамы. Казалось, ничто не может нарушить эту идиллию. И в этот самый момент на тумбочке, рядом с недопитым стаканом воды, завибрировал телефон Уэнсдей. Резкий, назойливый звук привычной для Аддамс вибрации врезался в тишину, как нож. Тело под женой мгновенно напряглось. Ее пальцы непроизвольно сжали бока, и она попыталась оторваться от поцелуя, ее взгляд машинально метнулся в сторону экрана. Энид не позволила ей даже закончить это движение. Она не отстранилась, а лишь глубже вдавилась в губы жены, словно пытаясь заткнуть этот звук собственным телом. Но брюнетка была уже не здесь. Ее разум, как хорошо обученная охотничья собака, уже унесся на звонок. Она с упрямой настойчивостью, которая сводила Энид с ума, потянулась к телефону длинными, бледными пальцами. Но блондинка была быстрее. Ее рука молнией метнулась вперед и перехватила холодный корпус телефона раньше, чем пальцы Уэнсдей успели его коснуться. Не прерывая поцелуя, хотя он уже стал скорее формальностью, голубоглазая поднесла аппарат к своему уху и, нажав на зеленую иконку, проговорила в микрофон голосом, хриплым от недавней страсти, но твердым и не терпящим возражений:       — Вся работа - завтра. Меня сейчас ничего не волнует. — На другом конце провода раздался знакомый, слегка насмешливый смешок. Голос Мары прозвучал весело и немного уставше:       — Эни! Приветствую. А где мой босс? Я просто по поводу завтрашнего контракта с японскими инвесторами, минутное дело. — Та смягчила тон, но не сдала позиций. Она знала, что Мара была единственным человеком, способным хоть как-то управлять рабочим хаосом Уэнсдей, и относилась к ней с теплотой.       — Привет, Мар, все хорошо. — Сказала она ласково, но тут же вернулась к своему. — Но я серьезно. Никакой работы. Ни минутных дел, ни часовых. Она сегодня уже отработала свою норму. Позвони завтра утром. Спокойной ночи. — И, не дожидаясь ответа - нажала на красную кнопку и швырнула телефон обратно на тумбочку так, что тот подпрыгнул и съехал на шелковое покрывало. Затем она обернулась к жене, которая лежала, оперевшись на локти, и наблюдала за ней с нечитаемым выражением в темных глазах. На ее лице застыла смесь вины, раздражения и какого-то странного облегчения.       — Ну вот, — "Синклер" снова надула губы и с преувеличенной строгостью посмотрела на жену. Ее рука взметнулась и легонько, с привычным шлепком, опустилась на затылок Уэнсдей. Звук был скорее символическим, чем болезненным. — Опять! Вечно ты как заведенная, стоило только чему-то позвонить! Уэнсдей Аддамс, я тебя сейчас сама в гроб вколочу, честное слово! — Она потянулась к пульту от телевизора, встроенного в стену напротив кровати, и резко нажала кнопку. Экран ожил, заливая комнату синеватым светом. Начались тревожные титры триллера. Энид устроилась поудобнее, подтянув под себя ноги, и жестом показала лечь рядом. Та медленно опустилась на подушки, и на ее обычно бесстрастных губах дрогнула та самая, крошечная, но для девушки яркая, как солнце, улыбка. Она не была широкой, это был скорее легкий изгиб уголков рта, но он значил все.       — Ой, смотрите, она еще и улыбается! — С комичным негодованием воскликнула та, щелкнув языком. Она повернулась к жене, упираясь ладонями в колени. — Уэнсдей Аддамс. Я тебе заявляю официально. Если ты еще раз посмеешь думать о работе после девяти вечера, мы поженимся второй раз. Но только церемония будет прямо в твоем проклятом офисе, среди кип бумаг и мерцающих экранов! И кольца будут не из платины, а из скрепок! — Аддамс не сказала ни слова. Вместо ответа она перекатилась на бок и прижалась лбом к плечу жены. Ее движение было внезапно мягким, почти по-кошачьи ласковым. Она вдохнула запах ее духов, и напряженные плечи слегка расслабились. Блондинка фыркнула, но ее яркое сердце окончательно растаяло. Она обняла хрупкие плечи, притягивая ближе и провела рукой по обсидиановым, идеально гладким волосам. — И нечего теперь подлизываться. — Проворчала она уже без прежней суровости, а скорее с нежным упреком. — Думаешь, я на это куплюсь? — Похоже, Аддамс так и думала. Потому что, услышав это, она с тихим, почти неслышным фырканьем откатилась назад на подушки, поднимая руки и закидывая их за голову, обнажая в вырезе своего черного, обтягивающего топа ту самую часть тела, которую Энид, хоть и старалась не показывать, обожала больше всего - ее изящную, хрупкую на вид, но с четкими линиями ключиц, грудь. Топ из тончайшей шерсти плотно облегал ее, подчеркивая изящные формы, которые так контрастировали с мрачным образом. Энид, уставившись в экран, на секунду отвлеклась. Ее взгляд непроизвольно скользнул вниз, задержался на этом виде на долгую, красноречивую секунду. Она даже слегка прикусила губу. Аддамс не могла этого не заметить. Ее острый, всевидящий глаз уловил этот мгновенный проблеск внимания. И тут же, не меняя позы, глядя прямо в потолок, она произнесла своим ровным, низким голосом, в который умудрилась вложить целую вселенную ехидства:       — Твои глаза, жена, опустились ниже линии приличия. Кажется, ты сама только что нарушила наш договор о нерабочем настроении. Но в данном случае объект твоего... Профессионального интереса... Явно не связан с бухгалтерскими отчетами. — Энид аж подпрыгнула на месте, пойманная на месте преступления. Ее щеки залил румянец, но не от стыда, а от яростного, игривого возмущения. Она развернулась к девушке со сверкающими глазами.       — Ах так! — Выдохнула она. — Значит, я не могу просто полюбоваться своей собственной законной женой? Это что, теперь запрещено? — Брюнетка лишь приподняла одну бровь, и ее едва уловимая ухмылка стала чуть шире. Она знала, что выиграла этот раунд. И это молчаливое торжество было слаще любой словесной победы. Энид, фыркнув, снова уткнулась в экран, но было ясно, что ее мысли теперь витали далеко от призраков на экране. Плечо по-прежнему оставалось теплым и твердым рядом с плечом Уэнсдей, которая, закрыв глаза, казалось, наконец-то начала по-настоящему расслабляться. Война за внимание жены была окончена. Наступило перемирие, полное тишины, понимания и мерцающего света телевизора. Тишина в спальне стала гуще, тяжелее. Ее нарушал только приглушенный шепот актеров из телевизора. Голубоглазая сидела, поджав ноги, стараясь всем видом показывать, что полностью поглощена фильмом, но напряжение между ними витало в воздухе, как электрический заряд перед грозой. Аддамс лежала неподвижно, ее лицо было обращено к потолку, а руки по-прежнему были закинуты за голову. Казалось, она дремлет или медитирует, отрешившись от всего. Но Энид, знавшая каждую ее мышцу, каждый нерв, чувствовала - она не спит. Ее сознание бодрствовало, работало, и эта тишина была для нее не отдыхом, а продолжением внутреннего диалога, который Энид так старалась прервать. И тогда, без единого слова, Аддамс нарушила хрупкое перемирие. Ее движение было настолько плавным и бесшумным, что поначалу показалось частью окружающей темноты. Она не села, а скорее перекатилась с подушек на край кровати, ее ноги, длинные и бледные в черных лосинах, бесшумно опустились на прохладный паркет. Поднявшись во весь рост, она была похожа на тень, отбрасываемую колеблющимся светом лампы-вороны. Она не посмотрела на Энид, не издала ни звука, просто направилась к большому дубовому гардеробу в дальнем углу комнаты. Блондинка перестала дышать. Ее взгляд, будто против воли, оторвался от экрана и устремился вслед за невысокой, прямой фигурой жены. Она наблюдала, как та останавливается перед тяжелыми дверцами шкафа, а ее острый профиль вырисовывался на темном дереве. И тут началось то, от чего у девушки перехватило дыхание. Уэнсдей, все так же не глядя в сторону кровати, скрестила руки на животе, ухватилась пальцами за нижний край облегающего черного топа и одним уверенным, почти небрежным движением стянула его через голову. Ткань скользнула вверх, обнажая сначала плоский, напряженный живот, затем ребра, и, наконец, исчезла, отброшенная на полку шкафа с едва слышным шуршанием. Хрупкая спина, освещенная мягким светом, предстала перед голубоглазой во всей своей аскетичной, скульптурной красоте. Хребет отчетливо прорисовывался под идеально гладкой, фарфорово-бледной кожей, образуя тень в ложбинке между лопатками. Плечи были отточенными, линия ключиц - хрупкой и четкой. И на этой белизне, чуть левее позвоночника, контрастно выделялась маленькая, темная родинка - та самая, которую Энид в шутку называла своей "путеводной звездой". Все это было знакомо до боли, до дрожи, но в этот момент, в этой тишине, вид обнаженной спины жены, ее абсолютное неведение (или притворное?) о пристальном взгляде, подействовал на нее, как удар током. Блондинка сидела, завороженная, забыв о дыхании, о фильме, о всем на свете. Ее губы приоткрылись, а пальцы непроизвольно сжали шелковое покрывало. Она впивалась в подтянутое тело взглядом, жадным, влажным, полным немого вопроса и обожания. Уэнсдей, будто чувствуя этот взгляд спиной, протянула руку вглубь шкафа. Ее пальцы нащупали то, что искали - большую, до невозможности мягкую футболку цвета маренго, ту самую, которую Энид втайне обожала, потому что она пахла мятой, чистым бельем, книгами и домом. Не поворачиваясь, она надела вещь. Ткань скрыла ее обнаженную спину, но силуэт остался тем же - стройным, загадочным, невероятно притягательным. И вот тогда, все так же глядя прямо перед собой в темноту шкафа, Аддамс прервала тишину. Ее голос прозвучал низко, ровно, без единой эмоциональной ноты, но каждое слово было отточенной иглой.       — Интенсивность твоего визуального сканирования, милая, достаточна, чтобы перегреть сенсоры охранной системы. Я начинаю опасаться за сохранность отделки шкафа. Или ты уже выбрала себе новый гроб и проверяешь мои габариты на предмет совместимости? — Это была чистейшей воды провокация. Подколка, идеально выверенная и безжалостно точная. Энид аж подпрыгнула на месте, как будто ее ошпарили. Мягкие щеки снова залились ярким румянцем, на этот раз от стремительной смеси смущения и яростного, игривого возмущения. Сомнений не оставалось - Аддамс все прекрасно знала, все видела, все чувствовала и намеренно довела эту ситуацию до точки кипения, чтобы затем с холодным торжеством уколоть ее. Младшая не выдержала. С громким, театральным фырканьем, которое скорее походило на рычание раненого зверька, она спрыгнула с кровати. Ее движения были резкими, угловатыми, выдавшими всю девичью взволнованность. Она пересекла комнату за несколько быстрых шагов и, не говоря ни слова, прижалась к сильной спине. Ее тело, теплое и мягкое, плотно прильнуло к строгому, одетому в хлопковую ткань силуэту жены. Энид обвила руками ее талию, прижимаясь щекой к лопаткам, сквозь тонкую футболку чувствуя знакомый, успокаивающий запах. Ее ладони, горячие и чуть влажные от волнения, легли на живот, а пальцы принялись водить по нему медленные, успокаивающие круги, ощущая под тканью ровное дыхание и биение сердца. Она не произнесла ни слова. Просто стояла так, прижавшись к спине, пытаясь передать через прикосновение все, что бушевало у нее внутри: и досаду, и обожание, и желание, и эту безумную, всепоглощающую нежность. Уэнсдей не шелохнулась. Она позволила обнять себя, ее собственные руки оставались опущенными вдоль тела. Но спина, сначала напряженная, под ладонями, постепенно начала расслабляться. Казалось, даже воздух вокруг них стал теплее. И тогда, выдержав идеальную, невыносимую паузу, брюнетка снова заговорила. Ее голос прозвучал прямо над ухом, тихо и насмешливо. — Твои тактильные манипуляции напоминают попытку успокоить взведенный курок. Не уверена, что это эффективный метод. Но с точки зрения нарушения супружеского договора о нерабочем времени... — Она слегка повернула голову, и Энид почувствовала на своей щеке движение ее волос. — ...Это, несомненно, квалифицируется как саботаж высшей категории. С последующим нападением на главу семейства. — Блондинка застонала, зарывшись лицом в мягкую ткань. Ее пальцы сжались на животе жены.       — Ах ты ж... Чертова... Машина для сарказма! — Выдохнула она в кожу, голос был приглушен тканью. — Я тебя просто... Обнимаю! Это запрещено? Хочешь, я издам официальное уведомление? В трех экземплярах? — Уэнсдей наконец повернулась в ее объятиях. Черные, глубокие глаза встретились с взволнованным, сияющим взглядом голубого неба. И на губах снова дрогнула та самая, редкая и драгоценная, почти невидимая улыбка.       — Предложение принято к рассмотрению. — Произнесла она своим ровным тоном. — Но для начала проследуем к месту происшествия. На кровать. Фильм, кажется, достигает кульминации. Было бы невежливо его пропустить. — И, не выпуская девушку из легких объятий, она начала медленное движение назад, к кровати, увлекая за собой ворчащую, но безмерно счастливую жену, чьи руки так и не разжались вокруг ее талии. Война была проиграна, но капитуляция оказалась сладкой. Подчиняясь мягкому, но неоспоримому давлению, младшая сделала несколько шагов назад, не отпуская свою драгоценную ношу. Их движение к кровати было неловким, синхронизированным лишь отчасти - шаг Уэнсдей, маленький шажок Энид, снова шаг... Они напоминали пару пьяных матросов или сросшихся причудливым образом существ, не желавших разъединяться ни на секунду. Голубоглазая прижималась к ней всем существом, впитывая прохладу ее тела сквозь мягкую ткань, а тонкие пальцы все так же рисовали тайные узоры на животе. Когда ноги "Синклер" наткнулись на край матраса, Аддамс остановилась. Ее руки, до сих пор висевшие вдоль тела, наконец поднялись и легли поверх теплых рук, обхватывающих талию. Это был не жест объятия, а скорее тактильное подтверждение, направляющий импульс.       — Падение неизбежно. Рекомендую смягчить посадку. — Произнесла она своим мертвенным тоном, и это прозвучало как самая странная и восхитительная эротическая команда, какую только можно было вообразить. И они плюхнулись. Не изящно, не страстно, а именно плюхнулись - обмякшей, расслабленной грудой тел и эмоций на мягкую гору подушек и одеял. Матрас пружинно вздохнул под их весом, а перья в подушках взметнулись легким облаком. Уэнсдей приземлилась на спину, а Энид, не выпуская ее, почти что рухнула на нее сверху, их ноги переплелись в хаотичном узле. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Энид и ровным, чуть слышным шумом телевизора. Младшая лежала, прижавшись ухом к ее груди, и слушала, как под ребрами девушки ровно и спокойно стучит странное, загадочное сердце. Затем она приподнялась на локтях, оперлась о матрас по обе стороны от головы жены, и ее взгляд, сияющий, влажный, полный обожания и торжества, утонул в двух бездонных черных озерах. Брюнетка не сопротивлялась. Она лежала, раскинув руки, ее угольные волосы растрепались по черной наволочке, создавая жутковатый, но безумно притягательный ореол. Ее лицо оставалось маской невозмутимости, но в глубине глаз, если присмотреться, плескалось что-то теплое, почти уступчивое.       — Ну что, миссис Аддамс? — Проурчала младшая, дрожащим голосом от сдерживаемых эмоций. — Каков вердикт по поводу саботажа? — В ответ лишь медленно, с преувеличенной серьезностью, подняли одну бровь. Но Энид этого и ждала. Она опустила голову и прильнула губами к той самой, невероятно чувствительной точке на шее, чуть ниже мочки уха, там, где бился пульс. Это было место, которое она открыла для себя давно, тайная кнопка, запускавшая в ее обычно столь сдержанной жене самые неожиданные реакции. Первый поцелуй был легким, почти воздушным, просто прикосновением теплых губ к прохладной коже. Энид почувствовала, как под ней дрогнуло хрупкое тело. Второй поцелуй был более настойчивым. Она провела кончиком языка по той же линии, ощущая солоноватый вкус кожи, вдыхая чистый, незамутненный аромат, который был уникален для Уэнсдей. Затем она снова прижалась губами, на этот раз чуть сильнее, задерживаясь, и начала оставлять целую вереницу медленных, влажных, бесконечно нежных поцелуев вдоль линии шеи, от уха до ключицы. И вот тогда произошло то, ради чего блондинка была готова на все. Сначала это был едва уловимый звук, скорее вибрация. Глубокий, гортанный, совершенно непроизвольный выдох, который зародился где-то в глубине груди и вырвался наружу, едва слышный. Затем еще один. И вот уже по телу Уэнсдей пробежала легкая, предательская дрожь. Ее голова сама собой откинулась назад, обнажая шею для дальнейших "исследований", а из горла вырвалось тихое, низкое, похожее на мурлыканье большого дикого кота, урчание. Это было не просто урчание. Это был звук абсолютного, безоговорочного растворения. Звук того, как лед, которым была скована Уэнсдей Аддамс, таял под ласковым солнцем Энид Аддамс. Оно было тихим, но для девушки громче любого оркестра. Оно означало победу. Оно означало любовь. Блондинка не могла удержаться. Она оторвалась от шеи, ее глаза сияли от торжества и бесконечной нежности. Она наблюдала, как веки жены медленно сомкнулись, а ее пухлые, сжатые губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Ее тело, всегда напряженное и готовое к атаке, наконец расслабилось, обмякло под Энид, отдаваясь ей целиком и полностью.       — Ох, уж это мурлыканье. — Прошептала голубоглазая, ее губы коснулись чувствительной мочки. — Самый громкий звук в нашей тихой комнате. Что на это скажут твои протоколы о тишине, а? Нарушение, миссис Аддамс. Серьезнейшее нарушение. — Уэнсдей попыталась сохранить маску, но это было бесполезно. Ее рука поднялась и неуверенно, почти робко, легла на затылок Энид, вжимая пальцы в мягкие, светлые волосы.       — Это... Не мурлыканье, — Выдавила она, но голос был непривычно хриплым и сдавленным. — Это... Акустическая вибрация, вызванная... Нестабильным давлением в дыхательных путях.       — Конечно, конечно. — Засмеялась та, ее смех был звонким, счастливым, переливчатым, как колокольчик, врывающийся в мрачную готическую усыпальницу. — Просто "акустическая вибрация". Ага, конечно. Она такая же "акустическая", как и мое желание сейчас зацеловать тебя до полусмерти. — И она продолжила свое сладкое наступление. Ее поцелуи стали более уверенными, страстными. Она покусывала ее кожу, но не больно, а ласково, оставляя едва заметные розовые следы, которые к утру исчезнут. Она нашла другую точку, чуть выше ключицы, и принялась за нее с тем же желанием, и в ответ тело Уэнсдей снова издало ту самую, желанную вибрацию, на этот раз громче и продолжительнее.       — Ммм... — Доносилось из ее груди, заглушая диалоги с телевизора.       — Слышишь? Это твой личный котеночек просыпается, — Шептала младшая между поцелуями. — А ты говорила мне, что у тебя нет мягкой стороны. Но вот она, вся тут, мурлычет, как довольная кошка на печке.       — Я... Не котеночек. — Попыталась возразить брюнетка, но ее протест утонул в новом приступе мурлыканья, когда блондинка провела языком по ключице. Ее пальцы, вцепившиеся в белоснежные волосы, сжались сильнее, прижимая ближе. — И печка... В данном контексте... Совершенно нерелевантна...       — Ой, да? — Энид приподнялась снова, ее лицо сияло озорной, победоносной улыбкой. Она смотрела на свою жену, распластанную под ней, с прищуренными глазами и раскрасневшимися щеками. Это было самое честное лицо. Лицо девушки, которая любима и которая позволяет себе быть любимой. — А по-моему, очень даже релевантна. Потому что ты вся горишь. Ну-ка, проверю лобик. — Она приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изображая серьезность. — Ой-ой! Температура явно выше нормы! Диагноз: острое мурлыканье! Лечение: продолжительные поцелуи и полный запрет сарказма как минимум на десять минут! — Аддамс наконец открыла глаза. В них не было ни капли раздражения, только та самая, редкая и уязвимая нежность, которую она позволяла видеть только жене. Ее губы дрогнули в почти улыбке.       — Твои методы диагностики, доктор Аддамс, антинаучны и граничат с шарлатанством. — Прошептала она. Но руки обвили шею, притягивая вниз, к своим губам. Их поцелуй был не страстным и жадным, а медленным, глубоким, бесконечно сладким. Это был поцелуй примирения, понимания и той тихой, всепоглощающей радости, что рождается из таких маленьких, глупых и прекрасных ссор. Энид почувствовала, как мурлыканье в груди передалось и ей, превратившись в тихое, довольное урчание где-то в собственной душе. Они лежали так, спутанные в объятиях, пока финал фильма освещал комнату светом. Но им было уже все равно на кино. У них была своя собственная, гораздо более захватывающая драма, комедия и мелодрама, разворачивающаяся здесь, в их общей постели, под приглушенный аккомпанемент мурлыканья и счастливых вздохов. Война закончилась. Наступил мир. И он был сладок, как сама ночь, окутавшая их своим бархатным покрывалом. Их поцелуй, медленный и сладкий, начал постепенно менять свою природу. Инициатива, до этого безраздельно принадлежавшая Энид, начала по капле перетекать к Уэнсдей. Та самая "акустическая вибрация" в ее голосе переросла в низкое, глубокое урчание, которое Энид почувствовала скорее кожей, чем услышала ушами. Это был звук пробудившегося хищника, сытого и довольного, но оттого не менее опасного. Аддамс медленно, почти церемонно оторвалась от губ жены. Ее кофейные глаза, обычно такие бездонные и холодные, теперь пылали сдержанным, томным огнем. Ее дыхание, всегда такое ровное, стало чуть сбивчивым. Взгляд скользнул вниз, и блондинка почувствовала, как по телу пробежала волна жара. Футболка, та самая, задралась в этой маленькой войне за одеяло, обнажая плоский, упругий живот Энид и нижний край ее ребер. А взгляд брюнетки, тяжелый и пристальный, как физическое прикосновение, упал на выпуклости ее груди, отчетливо проступавшие под тонкой тканью. Голубоглазая не удержалась от смущенного, но довольного хихиканья. Она знала этот взгляд. Она обожала этот взгляд.       — Что, миссис Аддамс? Нашли еще один объект для своего клинического исследования? — Подколола она, ее голос дрожал от возбуждения и попытки сохранить игривый тон. Та не ответила сразу. Она медленно провела кончиком языка по своим чуть припухшим от поцелуев губам. Этот простой жест был настолько откровенно сладострастным, что у девушки перехватило дыхание.       — Если мы продолжим в том же духе, — Произнесла наконец Аддамс низким, хриплым и обволакивающим, как черный бархат, голосом. — То этот процесс логически завершится лишь с рассветом. А то и позже. — Энид вздохнула. Глубоко, театрально, с комичной грустью. Разум брал верх над телом, и это было мучительно.       — Ты права, — Прошептала она, закрывая глаза на секунду, пытаясь отогнать нахлынувшие образы. — Завтра рано вставать. Нам обоим. Нужно выспаться. Хотя бы немного. — Но Уэнсдей уже не слышала. Вернее, слышала, но ее мозг отфильтровал эти слова как информационный шум, не имеющий значения в новой, более важной реальности. Ее пальцы, лежавшие на боках, пришли в движение. Большие пальцы медленно, с хирургической точностью, начали описывать маленькие, плавные круги на ткани футболки как раз над тем местом, где скрывались твердые камушки. Давление было легким, почти невесомым, но Энид вздрогнула, как от электрического разряда. Через тонкий хлопок она чувствовала каждую микроскопическую неровность ее подушечек пальцев, каждую линию. А потом старшая облизнула губы. Медленно, смакуя, с видом гурмана, предвкушающего изысканное блюдо. Ее глаза сузились, в них читалось чистейшее, неразбавленное вожделение. Это было настолько неприкрыто, настолько не характерно для нее, что Энид пронзила волна такой силы, что она невольно выгнулась всем телом, издав тихий, прерывистый стон.       — Уилла... Подожди... — Простонала она, уже чувствуя, как ее собственная решимость тает, как лед на раскаленной сковороде. — Мы же... Мы же договорились...       — Non posso. — Ответила та, и в этих двух словах прозвучала не просто страсть, а настоящая, глубинная правда. Это была не капризная прихоть, а констатация факта, столь же неоспоримого, как закон тяготения. Ее руки стали более настойчивыми. Пальцы перестали водить круги и теперь легкими, щиплющими движениями ласкали уже не ткань, а сами соски, заставляя их набухать и твердеть под футболкой. Энид снова изогнулась, на этот раз как кошка, которую гладят по спине. Ее голова запрокинулась, обнажая горло, а из груди вырвался еще один, более громкий и отчаянный стон. Аддамс, не отрывая от нее горящего взгляда, начала поднимать ткань. Движения были медленными, намеренно затянутыми, растягивающими удовольствие. Сначала обнажился живот, затем нижние ребра, и вот уже край ткани подобрался к самой груди. Энид, дрожа, подняла руки, чтобы помочь ей, но в последний момент разум снова вступил в свои права.       — Уилла, прошу... — Выдохнула она, хватая за запястья. Ее пальцы сжались на прохладной коже, но не чтобы оттолкнуть, а скорее чтобы удержаться, найти опору в этом водовороте ощущений. — Нам... Правда... Нужно выспаться. Иначе завтра будем как зомби. — Брюнетка замерла. На ее лице промелькнула настоящая, почти детская досада. Она смотрела на жену, на ее раскрасневшееся лицо, на ее грудь, вздымающуюся под почти задраной футболкой, и Энид увидела, как в ее глазах идет борьба. Древний, как мир, конфликт между желанием и долгом. Или, в их случае, между желанием и необходимостью быть функциональным взрослым человеком. С невероятным, почти героическим усилием Аддамс убрала руки. Но прежде чем окончательно отступить, она быстрым, точным движением собранных вместе пальцев слегка, по-щелчку, стукнула по каждому набухшему соску через ткань. Это было не больно, но невероятно вызывающе и по-хозяйски.       — Ты... Непозволительно соблазнительна, — Прошипела она, в голосе звучали и досада, и восхищение, и та самая "акустическая вибрация", которая все никак не унималась. — Это нечестно. — Блондинка, все еще дрожа, сумела найти в себе силы для слабой улыбки.       — Ой, а кто говорил, что честность - удел скучных людей? — Подколола она, натягивая футболку обратно на живот. Уэнсдей фыркнула, но в обсидиановых глазах блеснула искорка.       — Я также говорила, что сарказм - последний аргумент проигравших, — Парировала она мгновенно. — А ты, похоже, проигрываешь битву со своим собственным либидо.       — Мое либидо просто очень... Здоровое! — Возразила младшая, уже чувствуя, как смех побеждает остатки возбуждения. Она резко натянула на себя одеяло, скрывая свою грудь, как драгоценность, которую слишком больно показывать, но нельзя иметь. — Просто очень буйное! — Уэнсдей недовольно фыркнула еще раз, но теперь уже с оттенком капитуляции. Она перевернулась на бок и прильнула к жене, обвив ее руками поверх одеяла. Ее тело, прохладное и гладкое, прижалось к ней всей длиной.       — Это не буйное. Это садистское, — Проворчала она, зарываясь лицом в ее шею. — Дразнить, а потом прятаться под одеяло. Это изощренная пытка. Я внесу ее в свой список самых эффективных методов допроса. — Блондинка рассмеялась, звонко и счастливо, обнимая ее в ответ, прижимая к себе.       — Ох, уж это твое либидо! — Воскликнула девушка, целуя в макушку. — Оно у тебя, кажется, вообще проснулось только после того, как мы познакомились. До меня, я уверена, тебя интересовали только твои пробирки да трактаты по средневековой токсикологии. — Уэнсдей на секунду задумалась, как будто проверяя этот факт.       — Это утверждение не лишено оснований, — Согласилась она с притворной серьезностью. — До знакомства с тобой я считала, что самая сильная химическая реакция - это взаимодействие цианида с желудочным соком. Оказалось, я сильно заблуждалась. — Энид снова захихикала, счастливая и умиротворенная. Она прижала девушку к себе еще крепче, чувствуя, как их тела идеально подходят друг к другу, даже через барьер одеяла и футболки. Война действительно закончилась. Наступило перемирие, сладкое и нежное, полное обещаний на будущее. Они лежали в тишине, теперь уже не обращая внимания на телевизор, прислушиваясь к биению своих сердец, которые постепенно успокаивались, сливаясь в один общий, мирный ритм. Завтра будет трудный день. Но он будет. А сегодня была эта ночь, их ночь, полная смеха, глупых ссор и невыразимой нежности, которую они носили в себе, как самый ценный и страшный секрет. Прерывая идеальную тишину, Уэнсдей усмехнулась, зарывшись лицом в шею жены. Ее дыхание было прохладным и щекотным на коже.       — Я не могу уснуть, — Провозгласила она с видом человека, объявившего научный факт. — Мой мозг отказывается переходить в режим сна. Он требует продолжения. — Энид сладко потянулась под одеялом, ее тело лениво и удовлетворенно выгнулось. Она знала, что брюнетка права. Ее собственное тело все еще гудело, как натянутая струна, и каждый нерв помнил прикосновения жены.       — Меньше нужно было нам двоим трахаться до утра на вилле, — Лениво и с укором протянула она, но в голосе звучала такая сладость и ностальгия, что слова потеряли всякий смысл упрека. — Теперь расплачиваемся. Ты всякий раз после этого становишься... Гиперактивной. — Аддамс приподняла голову. В полумраке комнаты, подсвеченной лишь мерцанием экрана, ее глаза были двумя бездонными озерами, в которых плескалась откровенная хищная усмешка.       — Я? Гиперактивной? — Она провела пальцем по ключице, заставляя ту вздрогнуть. — Это ты - провокаторша. Начинаешь, дразнишь, а потом притворяешься уставшей овечкой.       — Овечкой? — Возмутилась блондинка, но ее губы уже растянулись в улыбке. — Я? Да никогда! И ты это прекрасно знаешь! А вот ты... Ты - самая настоящая провокаторша. Со своей... Своей идеальной фигурой, которая так и просит, чтобы к ней прикоснулись. И с этим лицом... Таким красивым, что на него можно смотреть вечно и все равно мало. — Она сказала это с такой искренней, неподдельной нежностью, что даже черноглазая на секунду смутилась. Но лишь на секунду.       — Потрясающе, — Парировала она, не меняя выражения лица. — Ты только что описала самое банальное клише из дешевого романтического романа. "Идеальная фигура". "Красивое лицо". Ужасающе неточно. Моя фигура функциональна и эффективна. А лицо... — Она сделала небольшую паузу. — ...Лицо, как мне кажется, выражает ровно то, что я хочу в него вложить. А сейчас, например, оно выражает скептицизм по поводу твоего вкуса к банальностям.       — Ага, конечно, — Не сдавалась та, ее пальцы принялись расчесывать пряди черных как смоль волос. — Функционально. Эффективно. Именно поэтому я не могу оторвать от тебя рук. Потому что ты так... Функциональна. И твой скептицизм - это просто маска. Под ней прячется девушка, которая обожает, когда я называю ее красивой.       — Ты находишь красивым мой интерес к бальзамированию? — Поинтересовалась брюнетка с притворной серьезностью.       — Нет, я нахожу красивым твой острый ум, который придумал, как использовать формальдегид для сохранения роз, чтобы они никогда не вяли, — Мгновенно ответила Энид. — И то, как ты шепчешь мне на ухо итальянские слова, когда мы... Ну, ты знаешь. — На сей раз Уэнсдей не нашла, что ответить. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. Она позволила ей играть со своими волосами, зажмурившись от удовольствия.       — Твоя собственная... Фигура, — Наконец выдавила она, будто признаваясь в чем-то постыдном, — Тоже не лишена определенной... Эстетической ценности. А твоя манера издавать эти... Звуки, когда тебя что-то особенно сильно радует... Напоминает пение цикад в ночи. Гипнотизирует.       — Цикад? — Рассмеялась младшая. — Обычно говорят "соловей".       — Соловьи банальны и надоедливы. Цикады же - древние, загадочные, их песня - это песня самой ночи. Это комплимент, Энид. Прими его.       — Ох, простите, миссис Аддамс, — С фальшивым подобострастием сказала девушка. — Я, глупая, не распознала в сравнении с насекомым высшую форму лести.       — Ты быстро учишься, — Констатировала Аддамс. Они еще несколько минут перебрасывались такими колкостями, приправленными самой настоящей, глубокой нежностью. Каждое "оскорбление" было замаскированным признанием в любви, каждое подкалывание - напоминанием о том, насколько хорошо они знают друг друга. Это был их уникальный язык, танец двух противоположностей, которые нашли идеальный ритм. Постепенно шутки стали тише, паузы между ними - длиннее. Усталость, настоящая, физическая, наконец начала накрывать их тяжелым, теплым покрывалом. Телевизор все бубнил в углу, но его звук стал просто фоновым шумом, убаюкивающим гулом. Энид почувствовала, как тело жены полностью расслабилось, стало тяжелым и податливым в ее объятиях. Ее собственные веки налились свинцом. Она последним усилием воли потянулась к пульту на тумбочке и выключила телевизор. Комната погрузилась в почти полную темноту, нарушаемую слабым светом фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. В этой новой тишине их дыхание стало синхронным. Энид притянула девушку еще ближе, если это было возможно. Она уткнулась носом в ее волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, на этот раз аромат черной лилии и чего-то еще, неуловимого, что было чистой Уэнсдей. Та в ответ прижалась лбом к ее груди, словно ища там убежища от всего мира. Их ноги переплелись под одеялом, пальцы блондинки бессознательно продолжали легкие, убаюкивающие движения по спине. Это был не страстный жест, а жест обладания, бесконечного утешения. Жест, который говорил: "Я здесь. Ты в безопасности. Спи". Последней, перед тем как погрузиться в сон, мыслью Энид было осознание абсолютной, безоговорочной правильности этого момента. Все невзгоды дня, все стрессы и тревоги растворились в тепле тела, прижатого к ней. Не было ни вчера, ни завтра. Был только этот тихий, темный покой, наполненный дыханием любимого человека. И это было совершенством. Уэнсдей, уже на грани сна, прошептала что-то неразборчивое. Возможно, это было имя Энид. Возможно, просто обрывок мысли. Но для младшей - это прозвучало как самая сладкая колыбельная. Она ответила беззвучным вздохом, и ее сознание наконец отпустило поводья, унося в глубины сна, где они вместе продолжали свой танец, уже в мире грез, еще более прекрасном, чем явь.

***

Прошло несколько месяцев, эти месяцы были сотканы из дисциплинированной продуктивности, тихого взаимопонимания и той особой алхимии, которая превращает два отдельных "я" в единое, неразрывное целое - в Аддамсов. Их жизнь в Нью-Йорке обрела ритм, столь же отточенный и сложный, как механизм швейцарских часов. "Raven Shadow Press" под железной, но гениальной рукой Уэнсдей превратилось из просто успешного издательства в культурный феномен. Она не просто публиковала мрачные готические романы, сложную философскую прозу и изысканные иллюстрированные альбомы по мрачному искусству. Она создавала тренды, диктовала моду на интеллектуальную тьму, открывала имена, которые потом гремели на литературных премиях. Ее боялись за бескомпромиссность и ледяную проницательность на переговорах. Ее уважали за безупречный вкус и деловую хватку, которая могла бы сделать ее королевой Уолл-стрит, если бы ее душа не лежала к чернилам и бумаге. Кабинет Уэнсдей на стал местом паломничества для агентов и амбициозных авторов - войти туда без приглашения значило совершить профессиональное самоубийство. А недалеко расцвел "Lune Blanche Press" - детище Энид. Если "Воронья Тень" была ночью, то "Белая Луна" - тем волшебным, серебристым светом, что преображает ночной пейзаж. Энид нашла свою нишу: красивые, умные книги о магии в повседневности, очаровательные графические романы с глубокими сюжетами, поэзия, которая говорила о свете, а не о тьме, но без тени слащавости. И что стало для всех самым большим сюрпризом - Энид Аддамс, так называемая "бывшая взбалмошная жена", оказалась невероятно талантливым управленцем. Она переняла у супруги выверенность жестов, экономию слов, ту самую способность одним леденящим взглядом остановить любой спор. Она научилась читать контракты так, что юристы нервно курили в стороне. Она стала такой же серьезной, требовательной, непоколебимой в своих решениях. Но была одна кардинальная разница. Если Уэнсдей была ледником - холодным, величественным, неумолимым, то Энид стала айсбергом. На поверхности - та же мощь, та же внушающая трепет твердость. Но под водой, в глубине, таилось тепло, жизнерадостность и та самая "нотка ребячества". Она могла провести изматывающую встречу, разгромив нерадивого поставщика, а через пять минут, оставшись одна, танцевать в кабинете под какой-нибудь залихватский трек, или украсить строгий отчет наклейкой с милым волком. Она привнесла в мир серьезного бизнеса свою эстетику: на ее переговорах иногда стояли вазочки с полевыми цветами, а под строгим пиджаком могла внезапно мелькнуть яркая, забавная майка. Это не делало ее слабее. Это делало ее непредсказуемой и оттого еще более устрашающей. Ее уважали, но и побаивались этого внезапного перехода от ледяной логики к озорной, сбивающей с толку улыбке. Они стали Дуэтом. "Аддамсы". Когда они вместе входили на светское мероприятие или деловой ужин, разговор затихал. Две фигуры в безупречно скроенных костюмах (черный шелк и сталь у Уэнсдей, лавандовый шифон или кремовая шерсть у Энид), два пары острых глаз, сканирующих помещение. Они дополняли друг друга, как инь и ян, как тень и лунный свет. Их совместные проекты, редкие, но тщательно выверенные, становились сенсацией. Город шептался об их силе, их влиянии, их почти мистическом единодушии. Но все это оставалось за порогом их апартаментов. За тяжелой дверью, в парижской теперь уже квартире (дистанционная работа позволила им вернуться в город, который они оба, каждый по-своему, полюбили), царил совершенно иной мир. Здесь не было Генеральных Директоров. Здесь были Уилла и Эни. Две девушки, безумно влюбленные и позволяющие себе быть уязвимыми только друг перед другом. Энид, с ее неуемной фантазией, добавила в их интимную жизнь новые краски. В одном из ящиков туалетного столика, рядом с черными шелковыми повязками на глаза Уэнсдей, теперь лежал изящный, почти бесшумный вибратор перламутрового цвета. Он должен был стать инструментом в их играх или орудием сладкой пытки. Эти мгновения были их тайными, чувственными секретами от всего мира. Лето в Париже текло, как медленная, золотистая река. Их дни были полны простых, совершенных радостей. Долгие прогулки по набережным Сены, когда их пальцы были сплетены, а разговоры касались всего и ничего. Поддержка Йоко и Дивины, чья совместная дизайн-студия, специализирующаяся на слиянии японской эстетики ваби-саби с французским шиком, неожиданно для всех (кроме Аддамсов, которые в них верили) взлетела до небес. Теперь они были не просто женами, а успешными коллегами по креативной индустрии, и их вечеринки в парижских апартаментах или на свежеприобретенной Йоко и Дивиной мансарде с видом на Монмартр были легендарными - смесь изысканного вина, умных споров, безудержного смеха и тихой, понимающей поддержки. А тот вечер, в конце августа, был одним из тех, что отливаются в памяти чистым золотом счастья. Воздух за окном был теплым, бархатистым, напоенным запахом нагретого за день камня, далеких цветов и свежести от приближающегося вечера. Небо над Парижем плавно перетекало из лазурного в персиковое, а затем в сиренево-розовые тона. Они только что вернулись с прогулки по Люксембургскому саду, где кормили уток и спорили о достоинствах разных сортов макарон, купленных по дороге. Дверь в их парижскую гостиную (более светлую, чем нью-йоркская, с высокими потолками, лепниной и большими окнами, выходящими в тихий зеленый двор) закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Энид, еще находясь в приятной истоме от солнца и долгой ходьбы, не дала Уэнсдей даже снять пальто. Она прижала ее к стене в прихожей, в полумраке, где пахло деревом и ее духами. Поцелуй был не страстным, а благодарным, сладким, глубоким - поцелуй возвращения домой, в их общее гнездо. Она чувствовала, как прохладные губы жены под ее напором постепенно согреваются, размягчаются, отвечают.       — Я тебя обожаю. — Выдохнула младшая, отрываясь всего на сантиметр и глядя ей в глаза, в которых уже не было ледяного директорского блеска, а только усталое, теплое удовлетворение.       — Это взаимно. — Тихо парировала Уэнсдей, проводя пальцем по ее раскрасневшейся щеке. — Хотя твои методы выражения чувств граничат с хулиганством. Я еще не разделась.       — А я уже нетерпима. — Игриво щелкнула ее по носу Энид и отпрыгнула назад, как будто сделав ход в шахматах. — И голодна! Иди, переодевайся в свою штаб-квартирную униформу, а я устрою магию на кухне! Ужин через... Сорок минут! — И она, сбросив на ходу свои балетки и легкое льняное платье, оставшись в одних кружевных трусиках и лифчике, босиком помчалась по паркету в сторону кухни, ее светлые волосы развевались следом. Уэнсдей, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку, наблюдала за ее исчезающей фигуркой. На ее губах, в полном одиночестве прихожей, расцвела та самая, редкая, беззащитная и бесконечно нежная улыбка, которую не видел никто, кроме Энид. Она была ее личным солнцем, ее вечным летом. Пока на кухне начинался привычный, уютный хаос, Уэнсдей направилась в спальню. Ее движения здесь, дома, были иными - не такими резкими и экономичными, а более плавными, почти ленивыми. Она сняла строгое платье-футляр цвета мокрого асфальта, чулки, аккуратно сложила все на стул. Затем открыла свой гардероб. Рядом с безупречными костюмами висела ее настоящая домашняя "униформа": мягкие, потертые до состояния невесомости черные шорты из хлопка и несколько просторных футболок - одна черная, одна темно-серая, одна с едва заметным принтом в виде мелкого скелета летучей мыши (подарок Энид, который она носит только дома). Она выбрала серую футболку. Ткань была мягкой, пропахшей стиральным порошком с ноткой кедра и чем-то еще, что было просто запахом дома, их дома. Одевшись, она почувствовала почти физическое облегчение. Все маски, все доспехи были сброшены. Она была просто Уиллой. Брюнетка прошлась босиком по прохладному паркету в гостиную, поправила на полке криво стоящую книгу (инстинкты директора издательства никуда не делись), и подошла к открытому окну. В дворовую тишину вплетались далекие городские голоса, звонок велосипеда, смех. Она стояла, оперевшись о косяк, и слушала симфонию из кухни. Оттуда доносилась настоящая музыка их будней. Звонкий смех Энид над чем-то своим, вероятно, удачной шуткой, которую она сказала сама себе. Ритмичный, быстрый стук ножа по разделочной доске - ровный, уверенный, будто она рубила не овощи, а дирижировала оркестром. Шипение масла на сковороде, в которое что-то шлепнулось, и тут же довольное "Ага!". Звук открываемой бутылки вина - негромкий хлопок пробки, затем тихое журчание жидкости в бокал (она знала, что Энид непременно сделает себе один "аперитивный" глоток прямо у плиты). Потом напевание - что-то из поп-хитов 80-х, бессвязное, но радостное. Уэнсдей закрыла глаза, впитывая эти звуки. Это была музыка ее покоя. Ее антидот от всего мира. Она решила не мешать, а насладиться этим моментом ожидания. Устроилась на большом диване, поджав под себя ноги, взяла в руки книгу, которую читала - трактат о средневековых ядах, но сегодня слова плыли перед глазами. Внимание все равно цеплялось за звуки с кухни. Она ловила знакомые запахи, которые начали просачиваться в гостиную: чеснок и лук, томящиеся в оливковом масле - основа, фундамент. Потом сладковатый дух томатов, свежих, с рынка. Травы - орегано, базилик. И что-то еще, мясное, глубокое - это готовился ее любимый соус болоньезе, который Энид отточила до совершенства. Прошло около получаса. Сумерки сгустились, и Уэнсдей уже зажгла торшер, создав островок теплого света в комнате. И вот, наконец, раздался звонкий голос.       — Уилла! Тащи свое красивое, важное лицо сюда! — Брюнетка с легкой, почти неуловимой усмешкой отложила книгу и направилась на кухню. Картина, открывшаяся ей, стоила любых шедевров Лувра. Кухня, обычно стерильная и почти неиспользуемая, сияла теплым светом подвесных ламп. Стол был уже накрыт простой, но красивой льняной скатертью. Стояли два бокала с темно-рубиновым вином. В центре дымилась большая миска пасты, от которой шел божественный аромат. Рядом - тарелка с хрустящим багетом и салат из свежих овощей, яркий, как акварель. А посреди этого всего стояла Энид. Она успела накинуть на себя один из фартуков Уэнсдей - черный, минималистичный, который выглядел на ней нелепо и в то же время очаровательно, будучи повязан поверх кружевного белья. Щеки ее горели от жара плиты, на лбу блестела легкая испарина, светлые волосы были собраны в небрежный, но милый пучок, из которого выбивались пряди. Она сияла. Сияла от счастья создания, от удовольствия быть хозяйкой этого вечера, этого дома.       — Ну? — Спросила она, уперев руки в боки и делая вид, что сердится. — Будешь стоять как вкопанная, или поможешь благородной даме донести сыр? Он, между прочим, очень капризный и требует немедленного появления на столе! — Уэнсдей подошла, не говоря ни слова. Она не взяла сыр. Она обняла Энид за талию поверх фартука, притянула к себе и прижалась губами к ее влажному виску. Поцелуй был тихим, безмолвным "спасибо". Блондинка взвизгнула от неожиданности, затем рассмеялась и обвила ее шею руками, испачканными в томатном соусе. — Эй, осторожно! Я вся в кухонных грехах!       — Ничего, — Прошептала Аддамс ей в ухо. — Я знаю антидот. Он называется "общий душ после ужина". Теперь давай есть. Твой вид вызывает у меня не только гастрономический, но и иной, весьма специфический аппетит. Ужин прошел в тишине, но это была не неловкая тишина, а та, что полна понимания. Они ели, изредка перебрасываясь словами, украдкой касаясь ног под столом. Вино раскрашивало вечер в еще более теплые тона. Они говорили ни о чем: о смешной собаке, которую видели в саду, о наглой чайке, стащившей у туристки круассан, о планах на завтра - возможно, поехать за город, на пикник. Потом была совместная уборка - ритуал, который Энид превратила в танец: она мыла, Уэнсдей вытирала, их движения были слаженными, отточенными месяцами совместной жизни. Потом - тот самый общий душ, обещанный брюнеткой. Он был не страстным, а расслабляющим, нежным. Они стояли под струями горячей воды, обнявшись, просто так, смывая с себя остатки дня, и Энид тихо мурлыкала от удовольствия, а старшая целовала ее мокрые плечи. Завершился вечер там же, где и начался - в их пространстве наедине. Они лежали на огромной кровати, застеленной свежим бельем с тонкой вышивкой. Уэнсдей читала вслух отрывок из новой рукописи "Raven Shadow", а Энид, устроившись у нее на груди, слушала, водила пальцами по ее ключице и иногда вставляла свои дельные, теперь уже профессиональные замечания: "Здесь герой слишком много рефлексирует, затянуто", или "А это описание замка - гениально". Они были коллегами, партнерами, соратниками. Позже, когда книга была отложена, а свет приглушен, Энид, уже почти во сне, прошептала:       — Знаешь, я сегодня, когда готовила, думала...       — Ммм? — Отозвалась девушка, ее голос был сонным и густым, как мед.       — Я думала, как все у нас правильно. Страшно правильно. Как будто мы собрали пазл из миллиона кусочков, и ничего лишнего. — Аддамс ничего не ответила. Она просто крепче обняла ее, прижала к себе, вложив в это объятие все, что не умела сказать словами. Ее губы коснулись макушки Энид. Это был ее ответ. Полный, исчерпывающий и бесконечно нежный. За окном парижской спальни окончательно стемнело. В городе зажглись огни, но здесь, в их комнате, царил свой, самодостаточный свет - свет двух любящих сердец, двух сильных девушек, которые построили не просто брак, а целую вселенную, где было место и для ледяных вершин успеха, и для теплых, солнечных долин простого человеческого счастья. И в этой вселенной они были единственными и полноправными владычицами. Аддамсами. Тишина парижской ночи в их рабочем кабинете была особой, густой и звонкой, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных настенных часов в стиле ар-деко и редким шуршанием переворачиваемой страницы. Комната, служившая им обоим, была воплощением их союза: один огромный дубовый стол, разделенный на две части. С одной стороны - идеальный порядок: стопки рукописей, выровненные под углом в 90 градусов, черная ручка в держателе, темный ноутбук с минималистичным скринсейвером. Царство Уэнсдей. С другой стороны царил контролируемый творческий хаос. Яркий планшет, на котором были открыты эскизы обложек, несколько кружек с остатками разного чая (в одной даже плавал засохший кусочек лимона), кипа контрактов, перемешанная с открытками от авторов и томиком стихов. И среди всего этого, уткнувшись носом в экран ноутбука, сидела Энид. Но сидела она уже не с той прямой, директорской осанкой, что была у нее днем. Ее плечи слегка ссутулились, светлые волосы, выбившиеся из небрежного пучка, падали на лицо. Она водила пальцем по тачпаду, ее брови были сведены в сосредоточенной гримасе, но взгляд начинал расфокусироваться, цепляясь за строки отчета о продажах "Lune Blanche Press" за прошлый квартал. Глубоко за полночь, даже шум вечного Парижа за окном превратился в далекий, приглушенный гул. Уэнсдей уже пару часов как закончила свой блок работы - подписала последние документы, отправила корректировки в типографию, - и теперь, откинувшись в своем кресле из черной кожи, наблюдала за женой. Она наблюдала не взглядом начальника, а взглядом знатока, ценителя, влюбленного. Видела, как морщинка между бровей Энид становится глубже, как ее губы, обычно растянутые в улыбке, сейчас плотно сжаты в тонкую, усталую линию. Видела, как ее пальцы, украшенные сегодня лишь одним обручальным кольцом, замедляют свой бег по клавиатуре. И тогда Энид, эта вечная двигательница, эта вспышка энергии и смеха, тихо, почти беззвучно простонала. Это был не капризный звук, а глубокий, выдохнутый из самой груди стон усталости, смирения. Она откинулась на спинку своего кресла, зажмурилась и провела ладонями по лицу, смазывая воображаемую усталость.       — Все, — Выдохнула она в тишину комнаты, слово повисло в воздухе, такое же окончательное, как щелчок замка. — Хватит. Мой мозг превратился в кашу из цифр и тиражей. Я больше не могу отличить гениальную метафору от типографского брака. — Уэнсдей не шелохнулась. Она продолжала смотреть на нее своим неподвижным, темным взглядом. Но в глубине глаз, в той самой тайной комнате, куда имела доступ только Энид, что-то дрогнуло. Что-то теплое и гордое.       — Ты проработала четырнадцать часов с одним перерывом на обед, который ты, кстати, тоже провела, пролистывая макеты на планшете. — Произнесла она ровным, констатирующим факты голосом. Ни упрека, ни одобрения. Констатация. Блондинка открыла один глаз, выглядывая из-под ладони.       — Шпионила?       — Наблюдала. — Поправила ее Уэнсдей без тени улыбки. — Это научный интерес. Изучение феномена "Энид Аддамс в режиме максимальной продуктивности" - процесс захватывающий. Как извержение вулкана, только более организованное и с лучшим вкусом в канцелярии. — Девушка фыркнула, но фырканье вышло усталым. Она опустила руки и повернула кресло к жене. В свете настольной лампы ее лицо казалось удивительно юным и в то же время невероятно взрослым - на нем лежала печать настоящей, глубокой ответственности. Та ответственность, которую она носила теперь так же естественно, как свои яркие лаковые туфли.       — Ну и? Каковы выводы твоего "научного исследования", доктор Аддамс? — Спросила она, играя в ее игру, но в голосе сквозила настоящая, детская потребность в одобрении. Брюнетка медленно поднялась со своего кресла. Ее движения были плавными, как у большой кошки. Она обошла огромный стол и остановилась перед женой, скрестив руки на груди. Ее тень накрыла сидящую девушку. И тогда, глядя на нее сверху вниз, своим ледяным, пронзительным взглядом, который заставлял трепетать конкурентов на переговорах, Уэнсдей Аддамс сказала нечто, от чего у Энид перехватило дыхание.       — Я бесконечно горжусь тобой. — Она сказала это просто. Без пафоса, без сантиментов. Как констатацию самого важного факта во вселенной. Каждое слово было выточено, как алмаз, и брошено в тишину комнаты. — Горжусь не только тем, каким блестящим управленцем ты стала. Не только твоим издательством, которое из милой причуды превратилось в серьезную, уважаемую силу. А тем, какой ты стала. Цельной. Сильной. Непоколебимой. Ты взяла свою энергию, свою взбалмошность, — Она произнесла это слово без тени насмешки, а с каким-то странным уважением. — И выковала из нее стальную волю. Ты не утратила своего света. Ты научилась им управлять. Как лазером. Это впечатляет. Это заслуживает уважения. И это... Невероятно привлекательно. — Она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться, достичь самой сути. А потом, на ее обычно бесстрастных губах, дрогнула та самая, редчайшая искренняя усмешка. В темных глазах вспыхнули искорки того самого, скрытого озорства. — И знаешь, — Продолжила она, голос стал тише, интимнее. — Глядя на тебя сейчас, на эту величественную усталость повелительницы литературной империи, я с особой остротой понимаю, что ответить "да" на твои наглые, безрассудные и совершенно неприличные ухаживания в старшей школе было самым гениальным стратегическим решением в моей жизни. И самым лучшим. — Это было слишком. Это была такая концентрированная, такая честная любовь, высказанная на холодном, почти аналитическом языке Уэнсдей, что у Энид в горле встал ком. Глаза мгновенно наполнились влажным, теплым блеском. Она не заплакала, но мир вокруг поплыл, стал мягким и сияющим. В ответ она издала звук, средний между смешком и рыданием, и, не в силах вынести больше этого пронзительного взгляда, потянулась к ней.       — Ах ты... Черствая, сентиментальная готическая душа. — Выдохнула она, обвивая руками хрупкую шею и притягивая к себе. Уэнсдей позволила себя притянуть. Она опустилась на колени рядом с креслом, оказавшись на одном уровне с Энид. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Блондинка, не отпуская ее шеи, прикоснулась пальцами к щекам. Ее прикосновение было невесомым, трепетным, полным такого нежного изумления, будто она касалась не кожи, а чего-то хрупкого и бесценного. Подушечки пальцев медленно, с благоговением скользили по высоким скулам, вдоль линии скул, касались уголков тех самых губ, что только что произнесли слова, от которых таял лед в ее собственной душе.       — Повтори. — Тихо, почти молитвенно попросила младшая, глядя ей прямо в глаза, утопая в этих двух бездонных черных озерах, в которых теперь отражалась только она. — Про то, что это было лучшим решением. Уэнсдей не стала повторять слова. Она наклонилась и прижалась губами к ее лбу. Поцелуй был долгим, прохладным, как печать. Потом она отодвинулась на сантиметр и, поймав ее влажный, сияющий взгляд, сказала.       — Ты была, есть и останешься самым ошеломительным, раздражающим и совершенно необходимым хаосом в моей идеально упорядоченной вселенной. Без твоих "наглых ухаживаний" моя жизнь была бы безупречным, безжизненным музеем. А теперь это мастерская. Иногда взрывоопасная, всегда непредсказуемая. И бесконечно живая. Это - лучшее. — Голубоглазая зажмурилась, впитывая эти слова каждой порой. Она чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки, как тепло разливается из самой груди, согревая даже кончики пальцев.       — Я ведь все та же. — Прошептала она, открывая глаза. В них было что-то уязвимое и нежное. — Та же Энид, которая может забыть о важной встрече из-за того, что увлеклась разглядыванием узора на крыльях бабочки. Та же, которая покупает восьмую пару розовых кроссовок.       — Нет. — Безжалостно, но мягко парировала старшая. Ее пальцы сами поднялись и легли поверх руки жены на своей щеке, прижимая ее ладонь сильнее к коже. — Ты не "та же". Ты - больше. Ты - это все, чем ты была, плюс невероятная сила, которую ты в себе открыла и взрастила. Твоя способность видеть красоту в бабочке никуда не делась. Она просто теперь соседствует со способностью заключать контракты на полмиллиона. И это сочетание... — Она на секунду задумалась, подбирая слово. — ...Это сочетание гениально. И оно принадлежит только тебе. — Они сидели так, в луже света от настольной лампы, в глубокой ночи: одна - на коленях, вторая - в кресле, их лица почти соприкасались, пальцы переплетались на щеке Уэнсдей. Воздух между ними был плотным от невысказанных чувств, от этой странной, чудесной алхимии, где ледяная искренность одной растапливала и одновременно закаляла пламенную душу другой.       — Я боюсь иногда. — Призналась блондинка совсем тихо, как будто делая страшную исповедь. — Что в этой серьезности, в этой директорской коже, я потеряю самую себя. Ту, которая тебе понравилась.       — Нелепый страх. — Отрезала та, в ее голосе впервые за весь разговор прозвучала легкая, почти незаметная снисходительность. — Ты не можешь потерять то, что является твоей сутью. Ты просто научилась надевать на эту суть доспехи, когда это необходимо. А здесь, со мной, ты их всегда снимаешь. И я каждый раз вижу ту самую девчонку с хвостиками, которая осмелилась "приставать ко мне". Просто теперь эта девчонка может еще и разрушить карьеру недобросовестного поставщика одним взглядом. Что, надо признать, добавляет ей... Пикантности. — Аддамс-младшая наконец рассмеялась. Настоящим, звонким, чистым смехом, который прозвучал в ночной тишине кабинета как внезапный перезвон колокольчиков. Она притянула девушку ближе и потерлась носом о ее нос.       — Пикантности? Уэнсдей Аддамс, ты становишься извращенкой. Тебя возбуждает моя деловая хватка?       — Меня "возбуждает", — Произнесла брюнетка с ледяной, убийственной серьезностью. — Твоя целостность. Твоя мощь. Тот факт, что ты - моя равная во всем. А теперь, поскольку твой мозг официально объявил о прекращении работы, я предлагаю сменить деятельность. Вся эта сентиментальность на рабочем месте нарушает корпоративную этику. — Но она не двигалась с места. Она позволила Энид продолжать ласкать свое лицо, позволила ей изучать каждую черту, как будто впервые. Младшая скользнула пальцами к ее вискам, в черные, идеально гладкие волосы.       — Я люблю тебя. — Сказала она. Эти слова, после всего сказанного, звучали не банально, а как заключительный, веский аргумент, как подпись под договором.       — Взаимно, Аддамс. — Кивнула та, и эти короткие слова в ее устах значило больше, чем любые поэмы. Она наконец поднялась, протянув руку жене. Та взяла ее, позволив помочь себе подняться из кресла. Стоя, они снова оказались почти одного роста. Брюнетка не отпускала ее руку. Своим обычным, деловым жестом она потянулась к выключателю настольной лампы и щелкнула им. Комната погрузилась в полумрак, освещенный лишь тусклым светом из окна от уличных фонарей.       — Идем. — Сказала кареглазая не командой, а констатацией следующего неизбежного этапа их вечера.       — Неси меня. — Капризно, но с улыбкой в голосе потребовала младшая, делая шаг и прижимаясь к ней всем телом.       — Непозволительная расточительность энергии. Ты сама прекрасно ходишь, миссис Аддамс-директор. — Парировала та, но ее рука тут же обвила хрупкую талию, прижимая к себе.       — Но я устала. — Надула губы "Синклер", зарываясь лицом в ее шею и вдыхая знакомый холодный аромат.       — Тогда я буду твоим живым костылем. Экономным и многофункциональным. — Мертвым голосом изрекла черноволосая и, не отпуская, повела ее из кабинета в сторону спальни. В этом движении, в этой тихой перепалке, в крепком, владеющем объятии, которым Уэнсдей вела ее по темному коридору, было все. Была та самая "холодная манера", окутывающая любовью. Была ее гордость, превращенная в опору. Была ее ледяная искренность, которая согревала лучше любого огня. И была жена, та самая "взбалмошная" Энид, которая могла править миром, но предпочитала в этот момент безвольно повиснуть на жене, полностью доверяя ей свое усталое, счастливое, любимое тело и душу. Они шли в спальню, в свое личное королевство, где никакие тиражи, контракты или репутации не имели значения. Где были только они обе. Где одна была неумолимым ледником, оттаивающим только под одним солнцем, а другая - этим самым солнцем, которое научилось не только светить, но и согревать с невероятной, сосредоточенной силой. Аддамс. Переход из строгого полумрака кабинета в мягкую, интимную темноту спальни был как пересечение границы между двумя мирами. Уэнсдей, все еще выполняя роль "живого, экономного костыля", вела свою слегка пошатывающуюся от усталости и переполняющих чувств жену через порог. Она одной рукой толкнула дверь, а другой крепче прижала Энид к своему боку, словно оберегая драгоценный, хрупкий груз. В спальне пахло ими. Не работой, не книгами, не Парижем за окном. Здесь царил сложный, узнаваемый букет: тонкая горьковатая нота духов Уэнсдей, смешанная со сладковатым ароматом геля для душа с кокосом и ванилью, которым пользовалась Энид, плюс едва уловимый запах чистого белья и старого дерева мебели. Воздух был прохладным, но не холодным, будто комната скучала по их теплу и ждала, чтобы они его наполнили. Энид, едва ступив на мягкий ковер, выскользнула из ее объятий не для того, чтобы отдалиться, а для того, чтобы совершить ритуал. Она, словно лунатик, движимая глубоко укоренившейся привычкой, потянулась к шкафу, достала две пижамы - свою, из мягчайшего розового хлопка с принтом в виде спящих котят, и Уэнсдей - простой черный комплект из шелковистого сатина. Она бросила черную пижаму жене прямо в лицо с игривым, усталым фырканьем.       — На, переодевайся, мой ледяной монстр. А я... Я сейчас рухну и не встану. Но она не рухнула. Она стояла, снимая с себя дневную "броню", ее движения были замедленными, усталыми, но все еще полными той самой кошачьей грации, которая никогда не покидала. Уэнсдей, поймав пижаму, наблюдала за ней, прислонившись к дверному косяку. Ее лицо в полумраке было нечитаемым, но осанка, обычно прямая как стрела, слегка расслабилась. Когда Энид, натянув свою мягкую розовую пижаму, наконец плюхнулась на край огромной кровати, она проделала это с таким глубоким, блаженным стоном, будто падала в пуховое облако после многодневного похода. Она откинулась назад, раскинув руки, и уставилась в темный потолок с балками.       — Завтра, — Вдруг проронила она голосом, густым от усталости и обещаний. — Завтра я с самого утра, как только ты откроешь глаза... Ммм... Обязательно использую на тебе тот перламутровый вибратор. Доведу тебя до такого состояния, что ты забудешь, как называется твое драгоценное издательство. Будешь мурлыкать не "Raven Shadow Press", а только мое имя. — В тоне не было страсти в привычном смысле. Была ленивая, довольная, почти что собственническая игривость. Угроза, слаще любой нежности. Уэнсдей, которая как раз застегивала последнюю пуговицу на своей пижаме, лишь тихо, носом, хмыкнула. Звук был низким, бархатистым и полным скепсиса.       — Смелое заявление, — Произнесла она, подходя к кровати. — Учитывая, что твоя "атака" в прошлый раз закончилась тем, что ты сама заснула через пять минут, уткнувшись лицом мне в живот, а этот прибор так и проработал вхолостую, жужжа под одеялом, пока я его не выключила. Очень грозно. Прямо леденящий душу теракт. — Энид приподнялась на локтях, и в темноте блеснули ее глаза.       — Это потому что ты меня убаюкала! Своим... Своим спокойным дыханием и холодными руками! Это саботаж! А завтра будет по-другому. Я высплюсь. Наберусь сил. И буду мучить тебя, — Она протянула слово, смакуя его. — Му-у-учить. Особенно за все те ледяные фразочки и начальственные грубости, которые ты сегодня раздавала своему персоналу по видеосвязи. Я же слышала! "Это не предложение, а литературное недержание. Переделать". "Ваша логика вызывает желание пожертвовать науке ваш мозг для вскрытия". Бррр, так нельзя с людьми! — Аддамс тем временем спокойно устроилась на своей стороне кровати, поправила подушку и, уже укладываясь, накрываясь одеялом, цокнула языком. Сухо, одноразово. Как ставя точку в споре.       — Мои сотрудники, — Произнесла она ледяным, отчетливым тоном, будто читала доклад. — Получают зарплату, соразмерную их терпению к моим методам. И они понимают, что каждая моя "грубость" - это сэкономленные недели работы в неправильном направлении. Это эффективно. Это уважительно, в своем роде. Я не трачу их время на лесть. Со своим персоналом... — Она повернула голову на подушке, и в свете, пробивающемся из окна, Энид увидела, как уголок ее губ дрогнул. — ...Я общаюсь не так, как с тобой. С тобой... Это было бы непозволительной расточительностью нервных клеток. Ты - нечто другое, Энид. Ты - моя жена. И непредвиденное обстоятельство, к которому требуется... Уникальный подход. — Блондинка замерла на секунду, переваривая эти слова. А потом ее смех прорвался наружу - не звонкий, а тихий, счастливый, грудной смех, от которого тряслось все ее тело и шелковистое одеяло. Она перекатилась на бок, лицом к жене, и уперлась локтем в подушку, подпирая голову рукой.       — Обстоятельство... — Прошептала она, сияя в темноте. — Ох, Уилла, за это одно слово... Завтра тебе точно крышка. Абсолютная и бесповоротная. Я не буду тебя мучить. Я буду исследовать. С пристрастием. Каждым сантиметром моей личной, суровой, саркастичной натуры. И найду-таки те точки, где эта ледяная эффективность тает в абсолютно неэффективное, прекрасное безумие. — Они лежали лицом к лицу, разделенные лишь небольшим пространством подушки. Тихое дыхание смешалось в темноте. Уэнсдей не ответила на угрозу. Вместо этого она медленно, будто нехотя, протянула руку. Ее длинные, холодные пальцы коснулись щеки Энид, затем скользнули в ее волосы, за ухо, и принялись медленно, ритмично расчесывать светлые пряди. Это был жест бесконечного умиротворения, обладания, нежности. Жест, который говорил: "Ты здесь. Ты моя. Все твои угрозы - это музыка". Младшая зажмурилась, издав тихое, похожее на мурлыканье, "Мммм...". Ее собственная игривая воинственность растаяла под этим простым прикосновением, как сахар в горячем чае. Она потянулась носом к запястью Уэнсдей, вдыхая чистый, холодный запах ее кожи.       — Ты несправедлива, — Прошептала она уже совсем сонно. — Используешь секретное оружие.       — Какое? — Также тихо спросила Уэнсдей, не прекращая своих гипнотических движений пальцами.       — Спокойствие. Твое чертово... Всепоглощающее спокойствие. Оно усыпляет все мои бури.       — Это не оружие. Это просто реакция на тебя. Естественное состояние. Больше слов не было. Угрозы о вибраторе и месть за рабочие колкости повисли в воздухе, превратившись не в план на завтра, а в сладкое, общее обещание игры, которое будет ждать их утром. Сейчас же была только эта ночь, эта темнота, это медленное, синхронизирующееся дыхание. Энид, все еще под ласкающей рукой жены, наконец позволила своему телу полностью обмякнуть. Она перевернулась на спину, потянулась, заставляя суставы тихо хрустнуть, и затем, в последнем сознательном движении, повернулась на бок, прижавшись спиной к Уэнсдей. Немое приглашение. Приказ. Просьба. Брюнетка поняла без слов. Она подвинулась ближе, повторив ее позу. Ее тело, длинное и прохладное, идеально повторило изгибы тела Энид. Она обвила ее рукой вокруг талии, ладонь легла на ее живот, чувствуя под мягкой тканью пижамы ритм дыхания. Ее колени повторили изгиб коленей, стопы коснулись ее стоп. Они сплелись, как две идеально подходящие друг другу части пазла. "Ложки", - вспомнила бы Энид это смешное и невероятно точное слово. Теперь ее дыхание окончательно выровнялось, стало глубоким и медленным. Пальцы Уэнсдей, все еще вплетенные в ее волосы у виска, теперь лишь изредка шевелились, совершая последние, убаюкивающие штрихи. Своим телом она создавала вокруг Энид не просто объятие, а кокон. Защитный, непроницаемый для любых внешних тревог, снов о работе, груза ответственности. В этом коконе было позволено быть просто уставшей, маленькой, любимой. Сама Уэнсдей не засыпала сразу. Она лежала, прижавшись лицом к затылку жены, и слушала. Слушала, как ее дыхание становится все глубже и ровнее, как мышцы спины, сначала слегка напряженные, окончательно расслабляются, как все ее существо отдается во власть сна. Она чувствовала тепло, которое исходило от Энид и постепенно согревало ее собственную, вечно прохладную кожу. Это было ее самое тайное, самое личное удовольствие - ощущать, как эта живая, яркая, шумная энергия утихает и доверчиво замирает в ее руках. Мысли о завтрашних делах, о контрактах, о звонках меркли и растворялись. Оставалось только это: вес любимой девушки на ее руке, шелковистость волос под пальцами, синхронный подъем и опускание их грудных клеток в одном ритме. Она мысленно повторила свою же фразу: "Ты - моя жена". Да, это было так. Энид была стихией, непредвиденным обстоятельством, навсегда изменившим ландшафт ее жизни. И засыпать, обнимая свою личную, самую лучшую и теплую стихию, было высшей формой роскоши, которую только могла позволить себе Уэнсдей Аддамс. Постепенно собственное дыхание начало замедляться, подстраиваясь под ритм Энид. Мышцы спины и руки, обнимающей жену, потеряли остаточное напряжение. Сознание начало уплывать, но последним якорем, последней мыслью перед тем, как погрузиться в сон, было не что-то деловое или мрачное. Это была картина, яркая и смешная: она представила, как завтра утром Энид, воплощая свои угрозы, с серьезным, деловым видом (как на совещании) пытается "использовать" тот самый вибратор, а сама при этом заливается счастливым, беззастенчивым смехом от абсурдности ситуации. И от того, что это будет именно так, Уэнсдей почувствовала странную, теплую волну где-то глубоко в груди. Это было предвкушение. Предвкушение утра, игры, ее смеха. И с этой тихой, внутренней улыбкой на лице, которую не видел никто, даже спящая Энид, девушка наконец позволила сну унести себя. В темноте парижской спальни, под легкое шуршание листвы за окном, две фигуры на огромной кровати были неразделимы. Два сердца бились почти в унисон. Дыхание было единым. Даже их сны, такие разные, в эту ночь, наверняка текли где-то рядом, в одном безопасном пространстве, которое они создали друг для друга - пространстве, где серьезный директор мог быть нежным, а взбалмошная мечтательница - сильной, и где любовь была не сентиментальной сладостью, а живой, дышащей, игривой и бесконечно глубокой реальностью, крепче любого сна.