Il diario di Enid

***

Проснулась Энид не от будильника и не от городского шума. Ее вывело из царства снов тихое, упоительное осознание. Осознание тепла, тяжести и абсолютной безопасности. И запаха. Запах Уэнсдей. Горьковато-сладкий, холодный, как лес после дождя, аромат, вплетенный в самую ткань ее сна. Она лежала на боку, все еще прижатая спиной к телу жены, которое за ночь из прохладного стало таким же теплым, как ее собственное. Рука Уэнсдей по-прежнему лежала у нее на животе, ладонь разжалась во сне и теперь просто покоилась там, как драгоценный камень на бархате. Первое, что она увидела, приоткрыв глаза - это был свет. Не яркий, а размытый, молочно-жемчужный, наполнявший комнату через тяжелые шелковые шторы. Он не резал глаза, а ласкал их. Значит, утро было пасмурным, но светлым. Тихим парижским утром, когда серое небо не давит, а мягко обнимает город, превращая его в акварельный набросок. Воздух в спальне был прохладным и свежим - Уэнсдей всегда оставляла на ночь микропроветривание. Идеальная погода. Не для прогулок, а для проваливания. Для того, чтобы зарыться в постель, в тепло, в кожу любимой девушки и забыть, что за окном существует другой мир. Эдгар лежал в ногах Энид, как драгоценный, дышащий слиток серебра и лунного света. Его тело, некогда хрупкое и почти невесомое, теперь было увесистым, полным благородной лени. Он растянулся вдоль линии ее голеней, теплый и невероятно мягкий, подобно живому одеялу, сшитому из самых нежных облаков. Парижское утро, просочившееся сквозь шторы, купало его шерсть в сиянии - каждая волнистая черная волосинка искрилась, словно припорошенная алмазной пылью. Это была уже не та редкая, еле заметная шерстка, а роскошная, густая шуба, по которой так и хотелось провести ладонью, утонув в этой бархатной теплоте. Его большие голубые глаза, цвета незабудок и летнего неба, были приоткрыты в тонких щелочках. В них плавал ленивый, мудрый интерес, пока он наблюдал за проснувшейся хозяйкой. Медленно, с королевским достоинством, он перевернулся на спину, подставив солнечному пятну пушистое брюшко. Его лапы, тяжелые и расслабленные, безвольно повисли в воздухе, а кончик пушистого хвоста едва заметно подрагивал, будто отгоняя сладкие сновидения. Сердце Энид сжалось от волны такой нежности, что в груди заныло, сладко и щемяще. Она вспомнила тот дождливый вечер, крошечный, дрожащий комочек на улице, и ту бездонную пустоту в его тогда еще потухшем взгляде. Теперь этот взгляд сиял безмятежным доверием. Вся ее любовь, каждое ласковое слово, каждый кусочек самой лучшей рыбы, каждое почесывание за ушком - все это превратилось вот в этого прекрасного, величественного зверя, который считал ее ноги своим законным троном. И сквозь пелену этой умиротворяющей нежности проступил еще один образ - строгий, четкий, в черно-белых тонах. Она вспомнила, как Уэнсдей, ее угрюмая, ироничная Уилла, впервые увидела Эдгара. Как ее черные, всегда оценивающие глаза сузились, а тонкие брови поползли вверх от безысходности и осознания, что он будет жить с ними. Тогда Энид с замиранием ждала саркастичного замечания, но его не последовало.  Она вспомнила, как девушка сидела в кресле, а мягкий комок грел ее ноги. В какие-то моменты она могла просто поднести кошачий нос к своему пальцу, позволив Эдгару его обнюхать со всей серьезностью ученого, исследующего новый вид. А потом… Потом он, этот маленький предатель, издавал свое крошечное мурлыканье. И Энид увидела нечто поразительное: уголок строгих губ Уэнсдей дрогнул. Не в усмешке, а в чем-то другом. В уважении, может быть. И позднее, застав Уэнсдэй на диване с книгой в одной руке и с Эдгаром, мирно спящим на коленях, как темное пятно на светлой ткани, Энид поняла - ее готичный айсберг тоже был растоплен этим пушистым солнцем. Она осторожно, чтобы не потревожить царственный сон, провела пальцами по его шерстке от лба до спины. Эдгар ответил глубинным, воркующим мурлыканьем, которое отдавалось вибрацией в ее собственных ногах. Он был ее самым тихим, самым мягким чудом. Ее парижским сокровищем, которое когда-то было лишь тенью, а теперь светилось, наполняя каждый день тихой, безусловной радостью. И в этом свете было отражение тех, кого она любила - мягкий, голубоглазый монстр, и холодное, кареглазое чудо. Она лежала неподвижно, прислушиваясь. К ровному, глубокому дыханию за своей спиной, к мурлыкающим звукам в ногах, к редкому, приглушенному гуду мотороллера где-то в переулке и к стуку собственного сердца, неторопливому и довольному. Мысли текли лениво, как теплый мед. "Они здесь. Оба. Два самых любимых существа на этой планете. Она здесь. Моя Уилла. Моя ледяная, невозмутимая, гениальная, смешная, прекрасная Уилла. Она спит, и ее дыхание - самая красивая музыка. Ее рука на мне - самый надежный якорь. Я люблю ее. Боже, как же я люблю ее. Люблю не просто так, а... Тотально. Люблю ее острый ум, который сейчас отключился, и она беззащитна. Люблю ее сарказм, который через пару часов начнет сыпаться, как ледяная крошка. Люблю ее тело, которое сейчас такое мягкое и податливое под моей спиной. Люблю ту силу, с которой она держит меня, даже во сне. Я - самое счастливое существо на этой планете. Потому что она - моя". Энид медленно, чтобы не потревожить сон жены и животного, повернула голову и заглянула через плечо. Уэнсдей спала на боку, ее лицо, обычно такое собранное и замкнутое, было расслабленным. Длинные черные ресницы лежали на бледных, почти фарфоровых щеках. Губы, плотно сжатые наяву, были слегка приоткрыты. Выражение полного, безмятежного покоя. Она спала глубоко, что было редкостью. Работа и вечная внутренняя настороженность редко отпускали ее так надолго. И тут мысль о вчерашнем вечере, об угрозах, о смешных, игривых обещаниях ударила в сознание Энид с приятной, щекотной силой. Перламутровый вибратор. "Завтра тебе крышка". Уголки ее губ поползли вверх в широкой, озорной ухмылке. Сердце забилось чуть чаще - уже не от покоя, а от предвкушения. План созрел мгновенно, ясно и ярко, как вспышка. Осторожно, с точностью сапера, она приподняла руку жены и освободилась из ее объятия. Та лишь глубже вздохнула, но не проснулась. Энид замерла, наблюдая, как грудь девушки плавно поднимается и опускается. Потом, двигаясь с кошачьей грацией, она перевернулась в кровати, оказавшись лицом к лицу со спящей Уэнсдей. Они обе были только в нижнем белье после вчерашнего, все же переодевшись перед сном для удобства. На Энид - легкие бирюзовые шелковистые трусики-бикини и тонкий бюстгальтер без косточек того же цвета, едва прикрывавший ее небольшую, упругую грудь. На Уэнсдей - ее неизменное черное кружево. Изысканный, дорогой комплект, который облегал ее тело как вторая кожа, подчеркивая длинные линии, хрупкие ключицы, тонкую талию и изящные бедра. Это белье не кричало о сексуальности - оно нашептывало о ней. Тайно, изысканно, как сам черный цвет. Энид не могла не хихикнуть. Тихим, счастливым, полным злорадного предвкушения звуком, который она тут же подавила, прикусив губу. Шоу начиналось. Она знала, где лежит орудие. В верхнем ящике тумбочки с ее стороны, под стопкой шелковых платочков. Бесшумно, как тень, она соскользнула с кровати, босиком ступила на прохладный паркет, и открыла ящик. Там он был - гладкий, обтекаемый, холодный на ощупь предмет перламутрового оттенка. Она взяла игрушку, и легкая дрожь волнения пробежала по спине. Не из-за самого предмета, а из-за того, что он означал: власть, игру, возможность растопить лед и услышать те самые звуки, которые Уэнсдей издает только для нее. С прибором в руке она вернулась в кровать. Не на свое место, а под одеяло, к Уэнсдей. Эдгар, будто обладая человеческим чутьем, фыркнул и грациозно удалился, оставляя двух фурий один на один. Энид хихикнула, мысленно благодаря своего маленького "льва", мысленно обещая купить ему самого лучшего мяса. Она проползла под шелковым покрывалом, как диверсант, двигаясь к своей цели. Пространство под одеялом было темным, теплым, густо наполненным их смешанными запахами и дыханием. Энид приблизилась к спящей жене вплотную. Она не стала торопиться. Блондинка отложила вибратор в сторону, на простыню рядом с бедром жены, и начала подготовку. Ее пальцы, теплые и невероятно нежные, коснулись холодного лица. Она начала со скул. Провела подушечками больших пальцев по высоким, резко очерченным скулам, ощущая под кожей тонкую структуру кости. Потом перешла к щекам. Медленные, круговые движения, ласкающие бледную, гладкую кожу. Она чувствовала легкое тепло, едва уловимое. Ее пальцы скользнули к вискам, к линии роста волос, затем вверх, к бровям. Она осмотрела их идеальную, чуть изломанную форму, едва касаясь, будто пытаясь запомнить на ощупь. Затем - легкие, воздушные прикосновения к векам, к основанию длинных ресниц. Уэнсдей во сне слегка сморщилась, ее нос задрожал, но она не проснулась. Она погружалась в сон еще глубже, убаюканная этим гипнотическим прикосновением. Только после этого Энид наклонилась и прикоснулась губами к устам напротив. Не поцеловала, а именно прикоснулась. Легко, как перышко. Потом еще раз. Чмокнула в самый центр, едва слышно. Потом в уголок рта. Потом провела кончиком языка по линии губ, чувствуя их мягкость и прохладу. Уэнсдей зашевелилась. Не проснулась, а именно зашевелилась, как бы отгоняя назойливую муху. Она глухо, неразборчиво пробормотала что-то и перевернулась на спину, отворачивая лицо от источника беспокойства, уткнувшись щекой в подушку. Ее руки лежали вдоль тела. Поза была одновременно и защитной, и бесконечно уязвимой. Идеально. Младшая улыбнулась в темноте под одеялом. Теперь у нее был полный доступ. Она придвинулась еще ближе, теперь ее тело почти лежало на Уэнсдей, лишь слегка касаясь его. Она снова взяла вибратор, но пока не включала его. Вместо этого она принялась дразнить. Ее губы нашли шею жены, то самое чувствительное место под ухом. Она оставляла там не поцелуи, а легкие, влажные выдохи, от которых по коже побежали мурашки. Ее рука, свободная, скользнула по телу и легла плашмя на плоский, напряженный живот. Она водила ладонью кругами, чувствуя, как под тонкой кожей вздрагивают мышцы. Она прижималась всей своей теплой, почти горячей грудью в бирюзовом шелке к боку, передавая ей свое тепло, свое возбуждение. Тело брюнетки начало отвечать. Оно еще принадлежало сну, но инстинкты были сильнее. Ее дыхание, до этого ровное и глубокое, стало сбиваться. Между чуть приоткрытыми губами вырвался тихий, прерывивый вздох. Бедро непроизвольно дрогнуло. Кожа под ладонью Энид стала еще горячее. Она все еще спала, но ее плоть уже пробуждалась, уже тянулась к ласкам, уже говорила на своем древнем языке. И вот настал момент для главного. Энид, не отрывая губ от любимой шеи, пальцами свободной руки нащупала застежку черного бюстгальтера на спине. Три маленьких крючка. С легким, едва слышным щелчком она расстегнула первый. Потом второй. На третьем... Аддамс вздрогнула всем телом. Ее веки дрогнули и медленно, тяжело приподнялись. Темные, затуманенные сном глаза с трудом сфокусировались на лице девушки, которая теперь приподнялась над ней, сияя победной, озорной ухмылкой. Взгляд брюнетки был непонимающим, размытым, но в нем уже вспыхивали первые искорки осознания и раздражения? Нет, не раздражения. Вызова.       — Что... — Ее голос был низким, хриплым от сна, она сглотнула, пытаясь прочистить горло. — ...Что это за варварское вторжение в частные владения в столь неприемлемый час? — Энид хихикнула, ее глаза сверкали.       — Неприемлемый? Милая, уже половина десятого. Твой драгоценный график взывает к дисциплине. А я как раз начала с самой важной задачи дня. — И она потянулась, чтобы окончательно расстегнуть третий крючок и снять лифчик. Но Уэнсдей была быстрее. Ее рука молниеносно метнулась назад и схватила Энид за запястье. Не сильно, не больно, но твердо. Ее пальцы были прохладными и цепкими.       — Никаких домогательств. — Произнесла она тем же сонным, но уже обретающим привычную ледяную окраску голосом. — Никаких свидетельских показаний. Эта часть гардероба находится под протоколом повышенной секретности до официального объявления побудки. — Энид рассмеялась, ее смех был низким, томным, полным обещаний. Она не стала вырывать руку. Вместо этого наклоняясь еще ближе, так, что что их губы почти соприкоснулись.       — Ох, протоколы... — Прошептала она. — Они такие скучные. А вот твое тело... Твое тело уже подписало все необходимые документы о капитуляции. Посмотри на себя. — Блондинка легко высвободила запястье и одним плавным движением сдернула бретели черного белья с ее плеч, а затем медленно, с преувеличенной театральностью, стянула чашечки вниз, к животу, полностью обнажая упругую грудь. Брюнетка аж вздрогнула от внезапного прикосновения прохладного воздуха к горячей коже. Ее грудь была совершенной формы - не большая, но изящная, с высокими, упругими, уже набухшими от возбуждения сосками темно-розового, почти кораллового цвета. Они стояли твердыми камушками на бледной, гладкой коже. И тут же, чисто инстинктивно, Уэнсдей скрестила руки на груди, прикрываясь. Но сделала это с такой показной, почти комичной стыдливостью, подняв при этом одну бровь с видом оскорбленной невинности, что Энид простонала от восторга.       — О, нет-нет-нет, моя дорогая, — Засмеялась младшая, ее голос стал властным, игриво-повелительным. — Не смей прятать такое сокровище. Твое тело уже сказало мне "да". Оно все в мурашках, оно дышит так, как не дышит ни на одном совещании. Твои соски... Боже, Уилла, они просто умоляют, чтобы до них дотронулись. Убери руки. Сейчас же. Дай мне полюбоваться. Или... — Она многозначительно потянулась к вибратору, лежащему рядом. — Мне придется применить санкции. — Уэнсдей замерла, глядя на нее. В ее темных глазах бушевала буря - смущение, насмешка, возбуждение и та самая, редкая готовность к игре. Она выдержала паузу, заставив Энид затаить дыхание. А затем, с преувеличенно медленной, театральной грацией - подняла руки и закинула их за голову, укладывая на подушку. Поза была одновременно и капитуляцией, и вызовом - она полностью открывалась, отдавалась, но делала это с видом королевы, снизошедшей до забавы со своим шутом. Вид был сводящим с ума. Ее грудь, теперь ничем не сдерживаемая, лежала на грудной клетке, совершенная и уязвимая. Линия ребер, напряженный живот, тонкая талия - все было обнажено для обожания. Энид простонала - долго, глубоко, от всего сердца. Ее собственное тело отозвалось мгновенной, горячей волной.       — Вот так... — Выдохнула она. — Идеально. — И она начала. Медленно, как искусный скульптор, изучающий мрамор. Сначала просто смотрела, пьянея от зрелища. Потом кончики ее пальцев, дрожащие от нетерпения, коснулись кожи вокруг ареолы. Легкие, едва уловимые круги. Уэнсдей вздохнула, и ее грудь приподнялась, словно подставляясь под прикосновение. Энид почувствовала, как под пальцами сосок становится еще тверже. Она наклонилась и обхватила его губами, не сразу, а сначала просто окружив теплом своего рта. Брюнетка резко вдохнула, а ее тело выгнулось к источнику тепла. Энид позволила кончику языка коснуться чувствительной вершины - легонько, как кисточкой. Потом еще раз, уже увереннее. Потом она присосалась, создав легкий вакуум, и почувствовала, как все тело под ней вздрагивает в спазме удовольствия.       — Мммх... — Вырвалось у девушки, звук был приглушенным, низким, абсолютно непроизвольным. Это было все, что нужно было Энид. Она отпустила сосок, оставив его влажным и блестящим, и перешла ко второму, уделяя ему такое же пристальное внимание. Ее пальцы не оставались в стороне. Пока рот и язык работали с одной грудью, пальцы ласкали другую. Она щипала нежно, заставляя вздрагивать. Проводила ногтем по самой чувствительной коже ареолы, вызывая целую серию содроганий. Похлопывала подушечками пальцев по напряженному кончику, играя с ритмом. Уэнсдей извивалась под ней. Но не для того, чтобы вырваться. Нет. Ее бедра двигались, спина выгибалась, отрывая грудь от матраса и подставляя еще больше. Она закинула голову назад, обнажив горло, а ее губы были приоткрыты в беззвучном стоне. Но даже в этом она не могла удержаться от подколок.       — Твоя... Техника... — Выдохнула она прерывисто, когда Энид ненадолго оторвалась, чтобы перевести дух. — ...Напоминает... Неловкого... Щенка... Который нашел... Новую игрушку. — Блондинка в ответ лишь хихикнула, и ее рука сжала грудь чуть сильнее, не больно, но властно.       — А этот "щенок", — Прошептала она. — Знает, как заставить свою ледяную королеву мурлыкать. Слушай, как ты дышишь. — И она продолжила. Теперь девушка использовала все, что знала. Она облизывала широкими, плоскими движениями языка, заливая кожу теплой влагой. Слегка покусывала, заставляя Уэнсдей вскрикивать - тихо, резко, и тут же прикусывать губу. Дула на мокрую кожу, вызывая мурашки, а затем снова покрывала ее горячими поцелуями. Она игралась с грудью, то нежно поглаживая, то слегка сжимая, наслаждаясь тем, как податливая плоть подстраивается под форму ее ладони. Она опустилась ниже, оставляя влажный след по центру живота, а потом снова вернулась к груди, теперь уже взяв оба соска в рот по очереди, быстро переключаясь между ними, создавая ошеломляющий, хаотичный ритм, от которого у Уэнсдей перехватывало дыхание. Она щекотала кончиками пальцев самые нежные места под грудью, по бокам, зная, насколько это чувствительно. Плоть была максимально отзывчивой. Каждое прикосновение, каждый щипок, каждый укус отзывался во всем ее теле судорожной волной. Стоны стали громче, менее сдержанными. Они были нежными, высокими, похожими на кошачье мурлыканье, переходящее в крик. "Ааах...", "Ммм-да...", "Эни...". Ее руки, все еще закинутые за голову, сжались в кулаки, впиваясь в подушку. Ноги беспокойно двигались под одеялом, сплетаясь с ногами жены. Аддамс-младшая сама была на грани. Вид этой обычно такой сдержанной девушки, полностью отдавшейся удовольствию, звуки, которые она издавала, ощущение ее горячей, бархатной кожи под губами - все это сводило ее с ума. Она чувствовала, как между собственных ног пульсирует горячая, влажная вибрация. Она прервалась и приподнялась на руках над женой, ее лицо было раскрасневшимся, губы влажными и запекшимися, глаза темными от желания.       — Боже, Уилла... — Прохрипела она, ее голос был хриплым от страсти. — Ты слышишь себя? Ты вся... Я вся мокрая от твоих стонов. Ты мурлыкаешь, как распутная маленькая кошечка. И это невероятно. — Уэнсдей, тяжело дыша, приоткрыла глаза. Они были стеклянными, затемненными желанием, но в их глубине, как всегда, тлела искра острого ума. Она с трудом сглотнула, и уголок ее рта дрогнул в слабой, торжествующей усмешке.       — "Мокрая"... — Выдохнула она, и даже в этом состоянии ее голос сохранял оттенок насмешливого анализа. — Какое... Неточное... И физиологически избыточное... Описание. Если ты ссылаешься на работу... Твоих собственных... Экзокринных желез... То винить в этом... Мои... Вполне рефлекторные... Вокализации... По меньшей мере - ненаучно... — Энид аж расхохоталась, дико, счастливо. Это было так на нее похоже. Даже на краю пропасти наслаждения она находила силы для сарказма, для игры слов.       — Ох, ненаучно? — Проурчала она, опускаясь губами к ее уху, рука снова скользнула вниз, к краю черных кружевных трусиков. — Тогда давай проведем практический эксперимент. Проверим... Эмпирически... Какая связь между твоими "рефлекторными вокализациями"... И состоянием моей "экзокринной системы"... — Прежде чем Уэнсдей успела выдать еще одну отточенную колкость, та наконец взяла в руки тот самый перламутровый вибратор, включив его на самый низкий, едва слышный режим, и, прижавшись губами к губам жены в страстном, глубоком поцелуе, который должен был заглушить любой протест, начала медленно вести холодным, жужжащим наконечником вниз, по ее животу, к той самой тайной, пылающей влагой границе, где заканчивалось черное кружево и начиналась настоящая, неподдельная, пылающая Уэнсдей, которую знала и обожала только она одна. Энид скользнула жужжащим наконечником по внутренней поверхности бедра, едва не касаясь самой чувствительной зоны, когда та резко, с непривычной для ее сдержанного облика нотой паники в голосе, выдохнула.       — Стоп. — Ее рука метнулась вниз и перехватила запястье Энид. — Этот... Прибор. Мы им еще не пользовались. Он... Не стерилен. Это негигиенично. — В ее глазах, помутневших от желания, вдруг вспыхнула знакомая, паническая искра контроля. Порядок и чистоплотность были для Уэнсдей священны, особенно в таких интимных моментах. Даже на пике страсти ее мозг цеплялся за логику безопасности. Энид на мгновение замерла, затем ее лицо озарилось широкой, понимающей ухмылкой. Она знала эту свою Уиллу.       — О, моя чистюля, — Хихикнула она, не отпуская вибратор, но и не продвигая его дальше. — Успокойся. Он абсолютно новый. Я его распаковала, протерла специальным антисептическим средством, которое, кстати, пахнет твоими любимыми черными лилиями, и положила в ящик. Он ждал только тебя. И тебе... — Она наклонилась, чтобы прошептать ей прямо в губы. — ...Тебе понравится. Обещаю. — Аддамс прищурилась, изучая ее лицо в поисках признаков обмана. Видя лишь чистую, озорную уверенность, она наконец цокнула языком - коротко, сухо, что означало "ладно, верю, но это не отменяет твоей наглости". Ее рука ослабила хватку, но не отпустила до конца. Энид восприняла это как разрешение. Но прежде чем двинуться дальше, она, внезапно отвлекшись, опустила взгляд на грудь, все еще идеальную, влажную от ее ласк, с твердыми, темно-розовыми сосками, которые, казалось, умоляли о внимании. Игриво, почти не задумываясь, она свободной рукой стукнула по ним легонько, тыльной стороной пальцев. Два быстрых, отрывистых касания.       — Ах, черт, — Простонала блондинка с комичным отчаянием. — Я не могу от них оторваться. Они просто гипнотизируют. Совсем как их хозяйка. — И в этот момент, словно щелчком переключателя, ее выражение лица изменилось. Исчезла игривая, хихикающая девчонка. На смену ей пришла Энид Аддамс - директор, хищник, хозяйка положения. Ее губы сжались в тонкую, решительную линию. Брови слегка сдвинулись. Взгляд стал прямым, властным, почти ледяным. Она медленно подняла глаза от груди жены к ее лицу и произнесла низким, бархатным, но не терпящим возражений голосом, который звучал как приказ в тихой спальне. — Сними их. Свои соблазнительные кружева. Сними и раздвинь ноги. Широко. — Воздух в комнате, казалось, загустел. Уэнсдей замерла, глядя на нее полуоткрытыми глазами, в которых теперь бушевала буря из удивления, вызова и стремительно нарастающего возбуждения от этой внезапной смены ролей. Ее губы, влажные и запекшиеся, были приоткрыты, дыхание сбилось. Она привыкла командовать. Принимать приказы, особенно в таком тоне и в такой обстановке, даже спустя годы - было головокружительной новизной. Она не двинулась с места, лишь слегка прикусила нижнюю губу, и в ее взгляде промелькнуло что-то дикое, почти животное.       — Энид... — Начала она, но голос сорвался.       — Я сказала, сними и раздвинь, — Повторила та, тем же низким, неумолимым тоном, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово стальную волю. — Не заставляй меня повторять в третий раз. — Это подействовало. Что-то щелкнуло в сознании Уэнсдей. Ее собственный железный контроль, привыкший подчиняться только логике и внутренним правилам, нашел в этом приказе странную, извращенную логику. Это была игра, но игра по новым, четким правилам, установленным Энид. И ее тело, уже пылающее, уже жаждущее, откликнулось на автомате. Ее руки, до этого лежавшие на подушке, опустились. Дрожащие пальцы зацепились за тонкое черное кружево на бедрах. Она приподняла таз и одним неловким, но решительным движением стянула белье, сбросив его через ноги куда-то в сторону кровати. Затем, все еще глядя в глаза жены, она медленно, с преувеличенной покорностью, которая была хуже любого неповиновения, раздвинула ноги. Широко, как и было приказано, полностью открывая сокровенную, уже влажную и пылающую розовым жаром часть себя. Энид наблюдала за этим, не шелохнувшись. Ее лицо оставалось серьезным, но в уголках глаз заплясали чертики торжества. Она медленно кивнула.       — Хорошая девочка. — Произнесла она, в этих словах не было снисхождения, а было одобрение, сдобренное сладкой, опасной властью. — Очень хорошая. — Теперь ничто не мешало. Энид снова взяла вибратор, который тихо жужжал на минимальной мощности в ее руке. Она медленно, не спеша, повела его вниз. Сначала просто положила гладкий, вибрирующий наконечник на лобковую кость, заставив все тело содрогнуться от непривычного ощущения. Потом начала искусно им владеть. Она не стала сразу атаковать клитор. Она была терпеливым охотником. Сначала - медленные, круговые движения по внутренней поверхности бедер, совсем близко к цели, но не касаясь. Потом - легкие, скользящие касания вдоль половых губ, едва задевая нежнейшую кожу. Она меняла давление, угол, скорость вибрации, изучая реакцию. Она водила прибором, как кистью, рисуя невидимые узоры на самом чувствительном холсте. Для Уэнсдей, которая впервые в жизни испытывала подобные ощущения, это было ошеломляюще. Она привыкла к прикосновениям рук, губ, языка, даже страпона. Но это... Это было иначе. Это был ровный, неумолимый, механический стимул, более точный и не знающий усталости. Когда Энид наконец позволила наконечнику чуть сильнее, почти случайно, коснуться ее набухшего клитора, Уэнсдей вздрогнула так сильно, что всем телом подскочила на кровати, издав резкий, перекрытый удивленный вскрик.       — Шшш, тише, моя дикарка. — Игриво прошептала младшая, наклоняясь и мягко прикусывая ее нижнюю губу, чтобы успокоить. В то же время ее свободная рука снова нашла грудь и начала тереть подушечками пальцев твердые, будто каменные возвышенности, создавая двойную атаку на чувства. — Просто расслабься. Отдайся. Это всего лишь игрушка. А я ею управляю. — Но "расслабиться" было почти невозможно. Тело Уэнсдей начало извиваться под ее руками, как уж на раскаленной сковороде. Ее бедра двигались непроизвольно, пытаясь поймать ритм, найти больше контакта с вибрирующим наконечником. Спина выгибалась дугой, отрывая таз от матраса. Руки вцепились в простыни, скручивая их в жгуты. Из ее горла вырывались непрерывные стоны, уже лишенные какой-либо осмысленности - чистый, животный звук наслаждения. Энид дразнила ее, доводя до безумия. Она подводила вибратор вплотную к самому чувствительному месту, задерживалась на секунду, заставляя все тело напрячься в ожидании, а затем снова уводила в сторону, к бедрам или вниз, ко входу, но не внутрь. Она играла с уровнями вибрации, то усиливая жужжание до глубокого, мощного гула, то снова ослабляя до легкого, щекочущего трепета.       — Эни... — Выдохнула брюнетка, ее голос был сорванным, хриплым, полным отчаяния. — Энид, пожалуйста. Я... Я сейчас... — Это признание, вырванное у нее мукой наслаждения, было для жены чистейшим нектаром. Она улыбнулась, сияя злорадным торжеством. И в самый пик, когда хрупкое тело уже начало содрогаться в первых предвестниках оргазма, Энид щелкнула кнопкой и выключила вибратор. Наступила резкая, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым, свистящим дыханием Уэнсдей и тихим гулом в ушах. Прежде чем та успела что-то понять или возмутиться, блондинка шлепнула ладонью прямо по чувствительному, набухшему клитору. Не больно, но резко, по-хозяйски. Уэнсдей взвизгнула - от неожиданности, от смеси боли и острого, обжигающего удовольствия. Ее глаза, до этого затуманенные, наполнились чистейшей, яростной злостью. Она смотрела на Энид так, будто готова была убить. Но в этой ярости не было настоящей угрозы - было бешеное, беспомощное возбуждение, доведенное до предела и жестоко обманутое в самый последний момент.       — Продолжай. — Прошипела темноволосая, в тоне была сталь, смешанная с мольбой. — Dannazione, Enid, continua! — Но та лишь медленно, сладко улыбнулась. Она подняла все еще влажную ладонь и облизала собственные пальцы, не отрывая взгляда от пылающих глаз жены.       — О, нет, моя нетерпеливая готическая принцесса. — Прошептала она, в интонации снова зазвучала та властная, низкая нота. — Ты думала, это будет быстро? Ты думала, я позволю тебе кончить так просто? После всех твоих холодных фразочек? После того, как я услышала, что ты разносишь бедного стажера? — Она снова включила вибратор, но теперь на самый слабый, едва ощутимый режим, и снова начала водить им, но теперь еще медленнее, еще более дразняще, лишь изредка касаясь самых чувствительных мест. — Нет, Уилла. Я буду мучить тебя. О-о-очень, очень долго. До тех пор, пока ты не будешь молить меня не словами, а каждым вздрагиванием своей кожи. Пока не забудешь собственное имя. Пока не признаешь, что твое тело принадлежит не "Raven Shadow Press", а мне. Только мне. И сегодня... — Она наклонилась, чтобы прошептать ей прямо в ухо. — ...Сегодня мы только начинаем. — Тело Уэнсдей под девушкой постепенно переставало биться в мелкой, судорожной дрожи. Резкий откат от самого края пропасти оставил после себя не опустошение, а странную, густую, напряженную пустоту. Каждая мышца была натянута как струна, каждый нерв звенел от неудовлетворенного ожидания. Дыхание выравнивалось, но было глубоким и прерывистым, будто она только что вышла из ледяной воды. Глаза, еще секунду назад полные яростного огня, теперь смотрели на Энид с немым, глубоким укором, в котором, однако, уже не было злости, а только изумленная покорность. Она лежала, раскинувшись, полностью обнаженная, побежденная и прекрасная в своей уязвимости. Энид наблюдала за этим успокоением с видом опытного укротителя, дающего зверю передышку. Она сидела между ее раздвинутых ног, положив выключенный вибратор рядом на простыню. Ее собственное возбуждение было огненным шаром внизу живота, но она держала его в железных тисках контроля. Сейчас была не ее очередь. Она выждала ровно столько, чтобы дыхание стало почти ровным, а взгляд перестал метаться. Затем, не меняя выражения своего серьезного, властного лица, она медленно подняла перламутровый прибор и положила его в ладонь Уэнсдей. Пальцы жены рефлекторно сжались вокруг прохладного пластика.       — Теперь твоя очередь. — Проговорила девушка тем же низким, бархатным, повелительным тоном. — Включи. Самую маленькую скорость. И дразни. Так же, как я дразнила тебя. Медленно. Терпеливо. Доведи себя до "почти"... И остановись. Поняла? — Аддамс замерла. Ее взгляд перешел с лица Энид на вибратор в своей руке, затем снова на лицо. В глазах вспыхнула знакомая искра неповиновения, смешанная с растерянностью. Она была тем, кто отдавал приказы. Не тем, кто их выполнял, да еще и в такой изощренной, унизительной форме. Ее губы, все еще влажные и запекшиеся, приоткрылись, чтобы издать протест.       — Нет. — Выдохнула она, это слово прозвучало тихо, но с той самой, ледяной твердостью, которая обычно заставляла трепетать подчиненных. — Я не... Я не буду этого делать. Это абсурд. — Она даже попыталась оттолкнуть прибор, но блондинка была быстрее. Ее рука, до этого лежавшая на собственном бедре, метнулась вперед. Два пальца - указательный и средний - схватили один из твердых, темно-розовых сосков и резко, болезненно дернули. Не со злости, а с четкой, демонстративной силой. Та взвизгнула - коротко, резко, от неожиданной боли, которая тут же смешалась с пронзительной волной удовольствия, ударившей прямо в низ живота. Все тело содрогнулось, а глаза расширились от шока.       — Я сказала - дразни. — Прорычала девушка, ее голос потерял бархатистость и стал металлическим, острым, как лезвие. Власть в нем была абсолютной. Она не отпускала сосок, слегка закручивая его между пальцами. — Ты думаешь, это просьба? Это приказ. И ты его выполнишь. Сейчас же. Или я встану, оденусь и погружусь на весь день в "Lune Blanche", а ты останешься здесь одна, со своей гордостью и этим неудовлетворенным телом. Выбирай. — Это была жестокая, блестящая игра. Энид знала свою жену как себя. Знала, что для Уэнсдей хуже физической боли - это потеря контроля и незавершенность. Остаться одной, с этим невыносимым, жгучим возбуждением, которое уже разожгли до белого каления, и с мыслью, что она сама, своим отказом, все испортила... Это было для нее невыносимее любой унизительной команды. И это сработало. Мгновенно. Искра неповиновения в глубоких, черных глазах - погасла, уступив место чему-то более темному, более глубокому - глубокой, почти животной покорности. Ее разум, всегда державший бразды правления, наконец капитулировал перед волей Энид, перед логикой игры, которую та установила. Она кивнула. Коротко, почти незаметно. Ее пальцы, сжимавшие вибратор, разжались, нашли крошечную кнопку и щелкнули ею. Прибор ожил в ее руке, издавая едва слышное, высокое жужжание на минимальной скорости. Звук казался невероятно громким в напряженной тишине комнаты. Младшая, удовлетворенно кивнув, наконец отпустила ее сосок, оставив на нем красноватый след от своих пальцев. Она медленно откинулась назад, опершись на руки позади себя, и раздвинула свои ноги, повторив позу, в которой только что была Уэнсдей. Ее бирюзовые шелковистые трусики уже давно стали тесными и влажными, но она не стала их снимать - тонкая ткань лишь подчеркивала форму. Она впилась взглядом в жену, ожидая.       — Начинай. — Приказала она, в голосе снова появились нотки холодной вескости. — И помни - до "почти". Ни шагу дальше. Я буду следить. — Уэнсдей замерла на секунду, глядя на жену, на ее открытую, ожидающую позу, на влажное пятно на светлой ткани между ног. В кофейных глазах промелькнула сложная смесь эмоций: стыд, возбуждение, вызов и та самая, редкая нежность, которую можно было проявить только в таком извращенном ключе. Затем, одним движением, сначала неуверенным, а потом все более решительным, она потянулась к себе. Она начала так же, как начинала Энид. Медленно. Вибратор в ее руке не касался кожи. Он парил в сантиметре от внутренней поверхности бедра, передавая лишь легкую, щекочущую вибрацию по воздуху. Уэнсдей внимательно смотрела на лицо жены, изучая каждую реакцию. Энид не шевелилась, лишь ее веки слегка дрогнули от вида, когда первый поток воздуха, заряженного высокочастотным жужжанием, коснулся самой чувствительной кожи жены. Затем Уэнсдей коснулась себя. Она поднесла вибрирующий наконечник к своим губам, как бы проверяя силу и ощущение, смотря Энид прямо в глаза. Это был жест не провокации, а исследования, странно интимный и доверительный. Потом она медленно повела прибором вниз. Аддамс была невероятно осторожна, почти робка. Касания были такими легкими, что больше походили на призрачные поглаживания. Она водила вибратором вдоль всей длины, заставляя Энид слегка вздрагивать и прикусывать губу от этого вида. Потом опустилась ниже, скользнула по внутренней стороне другого бедра. Она повторяла тактику жены - подводила к самому эпицентру желания, задерживалась, заставляя все тело замирать в ожидании, а затем снова уходила в сторону. Но постепенно, по мере того как она видела, как реагирует блондинка - как ее грудная клетка начинает подниматься быстрее от возбуждения, как на шее выступает легкая испарина, как пальцы впиваются в простыню, - движения Уэнсдей стали увереннее. В них появилась своя, хищная грация. Она уже не просто выполняла приказ. Она исполняла его. Со всей своей присущей ей точностью и вниманием к деталям. Она нашла особенно чувствительное место высоко на внутренней стороне бедра, почти у самого соединения с телом, и задержала там вибратор, прижав его чуть сильнее. Энид резко вдохнула, закусывая губу, автоматически протягивая руку к игрушке. Уэнсдей позволила себе едва уловимую, торжествующую ухмылку в уголке губ. Она переместила прибор, теперь водя им медленными, плавными кругами прямо между губ, не касаясь клитора напрямую, но создавая ошеломляющую, рассеянную вибрацию, от которой у Энид потемнело в глазах от ярости.       — Х-хорошо... — Выдохнула младшая, ее голос уже терял твердость, становясь хриплым. — Так... Продолжай... — Аддамс послушалась. Но она была слишком хорошим учеником. Она помнила приказ: "до почти". Она чувствовала, как собственное, мягкое тело уже начинает натягиваться, как струна, как дыхание сбивается, как мелкая дрожь пробегает по животу. И вот, девушка, почувствовав, что уже почти теряет контроль, слегка приподнимая бедра, бессознательно ища большего контакта, она просто убрала вибратор в сторону, положив его на простыню между ними, и откинулась на подушки, скрестив руки на груди. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но в темных глазах горел яркий, ликующий огонь торжества. Тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обеих, повисла в воздухе. Энид застыла в одной позе, ее тело кричало от фрустрации. Она медленно открыла глаза и посмотрела на Уэнсдей. Во взгляде не было гнева. Было глубокое, бездонное уважение и дикая, необузданная страсть.       — Черт... — Прошептала она с придыханием. — Ты... Ты идеальна. — Уэнсдей ничего не ответила. Она лишь медленно, с королевским видом, подняла руку и провела влажным от возбуждения пальцем по своим собственным губам, а затем облизала его, не отрывая взгляда от Энид. Жест был одновременно и вызовом, и приглашением. И он говорил яснее любых слов: "Ты хотела игры, жена? Игра только начинается. И теперь очередь вести за мной". Напряжение в комнате достигло критической точки. Это уже была не просто игра в доминирование и подчинение. Это был сложный, опасный и невероятно красивый танец двух равных сил, где власть переходила из рук в руки, а правила писались по ходу действия, кровью, потом и этим жгучим, общим желанием, которое было сильнее любого приказа, любой гордости, любой маски, за которой они прятались от всего мира. Время в спальне текло теперь не минутами, а вздохами, стонами и натянутыми, как струны, паузами. Тело Уэнсдей, еще секунду назад содрогавшееся в мучительной фрустрации, под хладнокровным, изучающим взглядом Энид, постепенно успокаивалось. Судорожные вздрагивания бедер сменились глубокой, почти болезненной пульсацией внизу живота. Дыхание, прерывистое и свистящее, стало выравниваться, превращаясь в ровный, но все еще слишком частый ритм. Ее руки, сжатые в кулаки, разжались, пальцы беспомощно растеклись по влажной от пота простыне. Глаза, полные ярости и вызова, теперь смотрели в потолок с выражением глубокой, изнуренной покорности. Но в самой глубине этих черных озер, если присмотреться, тлела не погасшая искра, а острый, живой ум, уже анализировавший поражение и искавший лазейки в новых правилах. Энид наблюдала за этим процессом восстановления контроля с почти научным интересом. Она сама дышала тяжело, ее собственная плоть горела огнем, а между ног было мокро и пульсирующе-нежно. Но она была охотницей, и сейчас ее добыча отдыхала. Она не торопилась. Она позволила тишине сгуститься, нарушаемой лишь их общим дыханием и далеким гулом города. Она смотрела на Уэнсдей, на ее идеальное, бледное тело, распластанное на черном шелке, на влажные, темные волосы, растрепавшиеся по подушке, на следы своих зубов и пальцев на ее коже. И этот вид был для нее сильнее любого наркотика. Наконец, когда она почувствовала, что напряжение в мышцах Уэнсдей сменилось тяжелой, готовой к новому натиску расслабленностью, Энид медленно протянула руку и снова взяла перламутровый вибратор. Он лежал между ними, как нейтральная территория, как символ их странной войны. Ее ладонь обхватила его уверенно. Большим пальцем она нашла регулятор скорости и, не отрывая взгляда от лица жены, перевела на два деления выше. Жужжание изменилось - стало глубже, мощнее, более настойчивым. Звук заполнил тихую комнату, обещая теперь не щекотку, а нечто более основательное. Уэнсдей отреагировала мгновенно. Ее взгляд с фокуса на потолке резко переметнулся на прибор в руке. В глазах мелькнула тень - не страха, а острого, почти болезненного предвкушения. Ее тело, только что расслабленное, снова слегка напряглось, но теперь это было не сопротивление, а готовность. Готовность принять новый раунд. Она понимала игру. И, что самое главное, она ее приняла. Всей своей податливой, ждущей позой, всем своим глубоким, томным взглядом. Энид уловила этот немой сигнал. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, торжествующей улыбке. Она снова переместилась между ее раздвинутых ног. Но на этот раз она не стала начинать с прелюдий. Она знала, что тело Уэнсдей уже разогрето до предела, уже обучено ожиданию. Она направила жужжащий наконечник прямо к цели - к тому самому, набухшему, невероятно чувствительному розовому бутончику, который уже был влажным от ее собственных соков и от предыдущих ласк. И она коснулась. Не дразняще, а уверенно. Прижала вибратор прямо к клитору, позволив всей мощи глубокой, низкочастотной вибрации ударить по сети перевозбужденных нервных окончаний. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Уэнсдей взвыла - низко, гортанно, звуком, который не имел ничего общего с ее обычным голосом. Ее тело выгнулось так сильно, что лишь пятки и затылок касались кровати. Все мышцы напряглись в один спазм. Руки взметнулись и вцепились в изголовье кровати с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Из ее горла вырвался поток бессвязных, хриплых звуков, смесь стонов, рычания и сдавленных криков. Это был звук чистейшего, животного, неконтролируемого экстаза, сдобренный шоком от неожиданной интенсивности. Энид потеряла голову. Вид ее обычно такой сдержанной, ледяной жены, полностью разорванной наслаждением, доведенной до такого первобытного состояния, сводил с ума. Ее собственное тело отозвалось горячей, влажной волной. Она прижала вибратор сильнее, начиная водить им маленькими, точными кругами, меняя угол, находя самые отзывчивые точки. Она смотрела, как лицо Уэнсдей искажается гримасой блаженной агонии, как ее губы растягиваются в беззвучном крике, как по бледной коже груди и живота проступают красные пятна. Именно в этот момент, сквозь туман наслаждения, Аддамс нашла в себе силы открыть глаза. Ее взгляд, мутный, невидящий, с трудом сфокусировался на лице, на ее голубых глазах, широко раскрытых от восхищения и собственного возбуждения. И сквозь стиснутые зубы, между прерывистыми, хлюпающими всхлипами, она прошипела, вкладывая в хриплый шепот всю свою остаточную, извращенную гордость и дерзость:       — Э-Энид... — Выдохнула она, ее голос был разорванным, но узнаваемым. — ...Смотришь... Как... Одержимая... На обычную физиологическую... Реакцию... Д-детка... — Энид от этого еще больше возбудилась. Эта способность подколоть даже на краю пропасти была чистейшей Уэнсдей. Она в ответ лишь прикусила губу, а свободной рукой схватила одну из ее грудей, сжав почти болезненно, заставив сосок еще сильнее выступить между пальцев.       — Заткнись, Аддамс. — Прохрипела она в ответ, но в голосе уже не было прежней ледяной власти, а было дикое, разделяемое помешательство. И Уэнсдей, казалось, была готова. Ее тело сотрясали уже не отдельные судороги, а непрерывная, нарастающая волна. Дыхание превратилось в серию коротких, отрывистых выкриков. Ее бедра начали двигаться в унисон с движениями жены, активно, жадно. Она зажмурилась, а голова закатилась набок.       — Sì... Sì, Addams, io... Sono quasi... — Выдохнула она, в этих словах был не только предупреждающий крик тела, но и странная, торжествующая констатация. Она говорила это, как будто отчитывалась о выполнении приказа. "Я почти. Я сделала, что ты хотела. Теперь дай мне". И Энид остановилась. Она не просто убрала вибратор. Она выключила его. Резко. И в следующее мгновение, прежде чем Уэнсдей успела понять, что произошло, блондинка накрыла ее собой всем телом, прижалась губами к губам напротив в глубоком, влажном, почти яростном поцелуе, заглушая любой возможный крик протеста, ярости или отчаяния. Ее рука, отпустившая вибратор, вцепилась в черные волосы, прижимая голову к подушке, удерживая в этом поцелуе, который был и наказанием, и утешением, и утверждением своей власти. Когда она наконец оторвалась, брюнетка лежала под ней, абсолютно беспомощная. Слезы - от ярости, от фрустрации, от невыносимого напряжения - текли из ее закрытых глаз и растворялись в волосах на висках. Все ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как у человека в сильном ознобе. Из приоткрытых губ вырывался тихий, надрывный стон, больше похожий на плач. Она была разбита. Полностью. Не физически, а ментально. Ее железная воля, ее контроль, ее способность анализировать и парировать - все было сметено этой жестокой, прекрасной игрой на грани выносливости. Энид восхищенно смотрела на нее, собственное дыхание было неровным и хриплым. В глазах не было жалости. Было глубокое, почти мистическое благоговение. Она склонилась и начала целовать слезы на ее щеках - соленые, горячие, настоящие.       — Ты необыкновенна. — Прошептала она в ухо, ее голос снова стал нежным, но в нем вибрировала сталь. — Ты держишься так долго... Ты так красиво разваливаешься на части... И это только второй раунд, моя любовь. А впереди... Целый день. Тишина после внезапно оборвавшегося поцелуя была оглушительной. Уэнсдей лежала под Энид, и ее тело не просто дрожало - оно вибрировало на низкой, нечеловеческой частоте, будто камертон, по которому ударили сталью. Каждое мышечное волокно было натянуто до предела, превратившись в единую, болезненную струну ожидания. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с потом на висках. Она не рыдала - она исторгала влагу, как перегретый механизм исторгает пар. Ее губы, запекшиеся и припухшие, были приоткрыты, и из них вырывалось прерывистое, сиплое дыхание, больше похожее на всхлипывания загнанного зверя. Энид приподнялась над ней, оперевшись на локти. Ее лицо было близко, так близко, что Уэнсдей видела каждую ресницу, каждый отсвет перламутрового утра в ее голубых глазах. И в этих глазах не было ни капли сожаления. Был восторг. Восхищенный, почти религиозный трепет перед тем, что она сотворила.       — Ммм, Уилла, — Промурлыкала девушка, ее голос звучал низко, с хрипотцой. — Ты вся... Ты дрожишь, как осиновый лист. И смотри на меня. Смотри. — Она кончиком указательного пальца, теплым и чуть шершавым, провела по мокрой от слез щеке, собрала соленую каплю и поднесла к своим губам, облизав. — Даже твои слезы на вкус... Острые. Как и ты. Ты держишься. Как долго ты можешь это выносить, а? Вся твоя холодная, безупречная логика, она сейчас там, внизу, верно? Заперта в этом маленьком, пульсирующем комочке нервов, который умоляет меня сдаться. — Аддамс зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этого взгляда, но это было невозможно. Каждое слово било прямо в незаживающую, сверхчувствительную рану ее возбуждения. Она пыталась дышать глубже, пыталась вернуть контроль, но ее диафрагма дергалась мелкими судорогами.       — Уйди. — Выдавила она сквозь стиснутые зубы, но это прозвучало жалко, без привычной ледяной силы. Скорее как мольба.       — Уйти? — Энид рассмеялась - тихим, злорадным, счастливым хихиканьем прямо ей в губы. Ее дыхание, теплое и пахнущее собой и ею, обволакивало лицо. — Я только что начала. Я же сама сказала вчера. "Завтра тебе крышка". Помнишь? Ну так вот. Я просто... Проверяю прочность своей крышки, милая. — И она опустила голову, прильнув губами к ее шее, к тому месту, где пульс отчаянно стучал, словно птица в клетке. Но это были не поцелуи. Это были легкие, прерывистые выдохи, щекотка теплым воздухом, от которой кожа покрывалась свежими мурашками, а все тело вздрагивало новым, отчаянным спазмом. Одновременно ее руки - ее проклятые, искусные, знающие каждую тайну тела руки - пришли в движение. Кончики пальцев, нежные и в то же время неумолимые, как щупальца, поползли по дрожащему телу. Они не касались самых чувствительных, самых пылающих зон. Нет. Они были мастерами пыток. Они скользили по ребрам, едва касаясь кожи, вызывая непроизвольные подергивания. Они останавливались на внутренней стороне локтя, совершая там микроскопические круги. Они щекотали линию нижних ребер, где кожа была тоньше всего. Они поднимались к подмышкам, не заходя туда, но угрожая этим, заставляя мышцы живота рефлекторно втягиваться. Каждое прикосновение было легким, почти невесомым, но из-за гиперчувствительности, в которую было загнано все ее существо, каждое ощущалось как удар раскаленной иглой, за которым следовала волна жгучего, бесполезного возбуждения.       — Пере-стань, — Прошипела Аддамс, пытаясь вырваться, но тело не слушалось. Оно было слабым, размягченным, переполненным невыносимым напряжением. — Твои тактильные эксперименты имеют уровень точности и изящества доисторической многоножки. Ты просто... Ты просто щекочешь.       — Ага, щекочу, — Снова хихикнула блондинка, теперь уже целуя уголок ее дрожащего рта. — И тебе это нравится. Слышишь? Твое дыхание, оно сбивается, когда я прохожу вот здесь. — Ее палец скользнул по линии таза, чуть выше лобковой кости. Уэнсдей действительно резко, судорожно вдохнула. — И ты вся горишь. Даже там, где я не касаюсь. Ты - один сплошной, живой, трепещущий нерв. И он весь принадлежит мне. — Ярость, чистая, животная, отчаяние загнанного в угол существа, вспыхнула в Уэнсдей. Это была последняя линия обороны ее гордости. Изящная рука, которая до этого лежала беспомощно, метнулась в сторону, туда, где на простыне валялся перламутровый вибратор. Ее пальцы сжали его с такой силой, что суставы хрустнули. И прежде чем Энид, увлеченная своей игрой, успела среагировать, брюнетка, с силой, рожденной отчаянием и яростью, резко вонзила жужжащий наконечник не в себя, а в жену. Она не целилась. Она просто ткнула прибором туда, где тело жены было наиболее уязвимо - между ног, прямо в набухший, влажный шелк бирюзовых трусиков. И одновременно большим пальцем, движением, полным мстительной злобы, щелкнула регулятор на самую высокую, максимальную скорость. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Раздался не крик, а скорее оглушительный, хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины легких - звук, в котором смешались шок, невероятное удовольствие и полная потеря контроля. "ММММХ" Ее тело, до этого изогнутое над Уэнсдей, вздрогнуло всем своим существом, как от удара током. Голова запрокинулась назад, обнажив длинную линию горла. Глаза закатились, на секунду показывая только белки. Все ее мускулы, от кончиков пальцев ног до мышц живота, напряглись в один момент, застыв в спазме. Аддамс, поймав момент, действовала с молниеносной, хищной решимостью. Она вырвалась из-под жены, ее собственное дрожащее тело на мгновение обрело стальную силу азарта и мести. Одним сильным, уверенным движением она перекатилась, навалившись на блондинку, и перевернула ее на спину. Теперь она была сверху. Ее колени уперлись в матрас по бокам от бедер Энид, одной рукой она прижала ее плечо к кровати, а в другой, словно кинжал, держала жужжащий на полную мощность вибратор.       — Cos'è, gattino? — Прошипела кареглазая, ее голос был хриплым от слез и напряжения, но в нем вновь зазвучали стальные, язвительные нотки. — Не понравилось, когда игра пошла мимо твоих правил? Ты любишь контролировать? Любишь доводить? — Она не стала снимать с нее белье. Нет. Это было бы слишком милостиво. Она прижала вибратор прямо к тонкому шелку, к тому самому месту, где ткань уже потемнела от влаги и облепила пухлые, отчетливые очертания половых губ. И начала водить. Это не было лаской. Это была демонстрация. Жесткая, безжалостная, точная. Мощнейшая вибрация, передаваемая через мокрую ткань, была не рассеянной, а сконцентрированной, ужасающе прямой. Бирюзовый шелк, мгновенно пропитавшись, стал почти невидимым, обрисовывая каждую складку, каждую линию, превращаясь во вторую кожу, которая лишь усиливала ощущения. Уэнсдей водила прибором по этому влажному рельефу, обводила контуры, давила точно на тот бугорок, где скрывался клитор, скользила вниз, ко входу, и снова поднималась вверх. Она наблюдала. Наблюдала, как лицо Энид искажается, как ее рот открывается в беззвучном крике, который потом прорывается наружу хриплым, надрывным стоном. Наблюдала, как ее грудная клетка вздымается и падает с бешеной частотой. И на собственном лице, еще влажном от слез, расцвела медленная, торжествующая, дикая усмешка. Она мурлыкала. Низкое, довольное урчание вырывалось из горла, пока она смотрела, как ее дразнящая, властная жена сейчас беспомощно извивается под ней.       — Нет... Уилла, стоп... Остановись, пожалуйста... — Забормотала младшая, ее слова прерывались стонами. Она пыталась дернуться, вырваться, но Уэнсдей всем весом удерживала ее бедра, не давая им двигаться. Она была зажата, обездвижена, и единственное, что ей оставалось - это чувствовать. Чувствовать этот сокрушительный, всепоглощающий вихрь ощущений, который не давал собраться с мыслями, который стирал все, кроме животной потребности.       — Остановиться? — Уэнсдей наклонилась, ее черные волосы упали занавесью вокруг их лиц. Ее губы почти касались уха Энид. — Но ты же только что говорила о "проверке прочности". Я просто помогаю. Проверяю твою. С научной точки зрения. Реакция более чем показательна. — И она снова повела вибратором, теперь уже крутя им, ввинчивая в ткань, создавая такое интенсивное, сконцентрированное давление, что девушка взвыла. Ее стоны больше не были сдержанными. Они рвались из ее горла громко, бесстыдно, оглушительно.       — А-А-АХ! УИЛЛА! Боже... Уилла! — Она кричала ее имя, не как мольбу о пощаде, а как заклинание, как единственную якорную точку в этом море безумия. Ее тело билось в конвульсиях, насколько это позволяла удерживающая хватка. Спина выгибалась, отрывая таз от кровати, но Уэнсдей давила сверху, возвращая его на место, заставляя принять всю мощь вибрации. — Пожалуйста... Не останавливайся... Не останавливайся теперь, я не могу... Я сейчас... — Энид захлебывалась словами, ее глаза были полны слез, но не от боли - от невыносимой, ослепляющей сладости, нарастающей внутри. Оргазм, огромный, всесокрушающий, поднимался из самых глубин, сметая все на своем пути. Она чувствовала, как все внутри нее натягивается, сжимается, готовое взорваться. Она уже не могла мыслить, могла только чувствовать и кричать. Кричать имя той, кто довела ее до этого. — УЭНСДЕЙ! — Брюнетка видела, как небесные глаза теряют фокус, как ее пальцы впиваются в простыни, как все существо концентрируется в одной точке под жужжащим пластиком. Она видела этот пик, эту кульминацию, которая была уже в секунде от того, чтобы разорвать ее жену на части экстазом. И в этот самый момент, когда крик достиг высшей, раздирающей ноты, Уэнсдей щелкнула кнопкой. Тишина. Абсолютная, оглушающая, предательская тишина. Она отдернула вибратор и откинулась назад, все еще сидя верхом на бедрах Энид. Она смотрела на нее сверху вниз, и ее лицо было маской холодного, безжалостного триумфа. На губах играла та же острая, язвительная усмешка.       — Месть? — Произнесла она четко, ледяным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул, хотя ее собственное тело все еще тряслось от незавершенного возбуждения. — Нет. Это называется симметричный ответ, жена. Ты любишь играть на краю? Вот и я научилась. Как тебе вид с этой стороны пропасти? — Реакция была ужасающей. Ее тело, доведенное до самого пика, до последней микросекунды перед взрывом, застыло в немой, ужасной судороге. Весь накопленный, сконцентрированный заряд удовольствия, не найдя выхода, ударил внутрь, отозвавшись не экстазом, а мучительной, разрывающей болью фрустрации. Из ее горла вырвался не крик, а короткий, хриплый вопль, больше похожий на лай. Глаза, полные слез, широко распахнулись, в них отразилось чистейшее, животное недоумение и боль. Все ее тело дернулось в одной, сильной, беспомощной конвульсии, а затем обмякло, как будто из него вытащили стержень. Дыхание стало свистящим, прерывистым. Она просто лежала, уставившись в потолок, по щекам текли слезы - теперь уже настоящие, горькие слезы шока и невыносимого, тлеющего внизу живота огня. Она не могла говорить. Она могла только дышать, с трудом, и чувствовать, как внутри нее бушует ад - ад из несостоявшегося, жестоко отнятого освобождения. Уэнсдей наблюдала за этим, и ее торжество понемногу начало таять, уступая место чему-то более сложному. Она видела не просто побежденного противника. Она видела свою Энид - сияющую, озорную, властную Энид - сломленную до состояния тихого, дрожащего от боли комочка. И этот вид пронзил ее ледяную броню острее любого вибратора. Она медленно, очень медленно опустила прибор. Ее собственная рука дрожала. Туман ярости и мести рассеялся, и она увидела картину целиком: две девушки, обе доведенные до предела, обе разорванные между болью и удовольствием, обе абсолютно беспомощные перед силой, которую они разбудили друг в друге. Тишина в комнате снова стала густой, но теперь она была другой. Она была насыщена болью, обидой, недосказанностью и все еще витающим в воздухе, невыносимо острым сексуальным напряжением, которое теперь никуда не могло деться. Игра достигла опасной, хрупкой точки, где следующий шаг мог либо испепелить все дотла, либо вознести на неведомую до сих пор высоту. Тишина длилась вечность, наполненная лишь свистящим, прерывистым дыханием Энид и тихим, едва уловимым дрожанием ее тела. Слезы текли по вискам, растворяясь в волосах, но в затуманенных глазах не было смирения. Там, в глубине синей бури, медленно разгорался огонь. Не больничный огонек отчаяния, а яростное, раскаленное пламя. Оно началось с глубокого, хриплого вдоха, который заставил ее грудную клетку расшириться. Потом - сжатые кулаки, впившиеся в простыню. Мышцы на ее предплечьях напряглись, вырисовываясь под кожей. Уэнсдей, все еще сидящая верхом, почувствовала это изменение в энергии прежде, чем увидела его. Ее торжествующая усмешка застыла, сменившись настороженным, изучающим взглядом. И тогда Энид рыкнула. Это был низкий, гортанный, первобытный звук, идущий из самой глубины ее существа. В нем не было слов - только чистая, концентрированная ярость, фрустрация и непоколебимая воля. Ее рука, быстрая как удар кобры, взметнулась вверх. Пальцы не обхватили, а впились в шею Уэнсдей. Не с такой силой, чтобы причинить боль или перекрыть дыхание, но с абсолютной, неоспоримой властью. Это был жест захвата. Пометки. "Ты - моя". Сила, с которой Энид дернула ее вниз, была сокрушительной. Уэнсдей не успела даже вскрикнуть. Ее собственное напряжение и неожиданность лишили ее всякого сопротивления. Она ударилась спиной о матрас, а тело Энид уже нависло над ней, тяжелое, горячее, дышащее гневом и неутоленным желанием. Позади нее свет из окна создавал сияющий ореол вокруг растрепанных белых волос, делая ее похожей на разгневанного, прекрасного ангела возмездия. Аддамс опешила на секунду. Ее темные глаза широко распахнулись, отражая лицо жены. Но через мгновение в них вспыхнул не страх, а знакомый, острый, вызывающий огонек. Уголок ее рта дрогнул. Она хмыкнула - коротко, сухо, звуком, полным язвительного вызова, даже будучи прижатой к постели.       — Ну вот, — Выдохнула она, тон был хриплым, но насмешливым. — Дикарка показала клыки. Как трогательно. Ты думаешь, грубая сила заменит тебе отсутствующую стратегию? Или, может, тонкость? — Она попыталась приподнять голову, но пальцы Энид на ее шее мягко, но неумолимо вернули на место. Младшая не ответила словами. Она тяжело дышала, ее грудь приподнималась и опускалась, почти касаясь обнаженной груди Уэнсдей. Ее взгляд был прикован к лицу жены, и в нем бушевала буря. Она смотрела на эти губы, только что произнесшие колкость, на этот высокомерный, ясный взгляд. И это злило ее. Возбуждало до безумия.       — Стратегия? — Наконец прошипела она, голос был грубым, как наждачная бумага. — Ты хочешь стратегию, Аддамс? Хочешь тонкость? Я дам тебе тонкость. — Ее свободная рука метнулась в сторону, схватила выскользнувший из пальцев перламутровый вибратор. Она даже не взглянула на него. Большим пальцем, движением резким и уверенным, она щелкнула регулятор, переводя его сразу на максимальную, пульсирующую скорость. Жужжание стало агрессивным, мощным, зловещим. И затем, без прелюдий, без дразнящих прикосновений, девушка грубо, почти жестоко, прижала жужжащий, вибрирующий наконечник прямо к оголенному, невероятно чувствительному клитору жены. Реакция была моментальной. Старшая взвыла. Звук был высоким, раздирающим, полным чистого, животного шока и такого острого, немедленного удовольствия, что у нее перехватило дыхание. Все ее тело выгнулось дугой, отрываясь от кровати. Ее глаза закатились, а пальцы вцепились в предплечья, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы уцепиться, впиться. Ее бедра, совершенно непроизвольно, резко дернулись навстречу источнику этого сокрушительного ощущения, пытаясь прижать вибратор сильнее, глубже.       — Даа-а... — Вырвалось у нее долгим, стонущим выдохом, в котором не осталось и следа сарказма. Это был чистый, нефильтрованный звук наслаждения. Энид наблюдала, не ослабляя хватки на шее. Она смотрела, как это гордое, холодное лицо искажается гримасой блаженства, как губы растягиваются в беззвучном крике, как все мышцы напрягаются в едином порыве. И на ее собственном лице не было улыбки. Была жесткая, сосредоточенная концентрация хищника, держащего добычу в смертельной хватке. Она не двигала вибратором, просто держала его там, на самом эпицентре, позволяя урагану вибраций бушевать, сметая последние остатки контроля. Уэнсдей начала двигаться. Ее бедра начали совершать мелкие, отчаянные, ритмичные толчки, подставляясь под игрушку, теряя всякий стыд и достоинство. Ее стоны стали непрерывными, хриплыми, переходящими в сдавленные рыдания. Она была на краю. Так близко, что Энид чувствовала, как все ее тело сжимается, готовое взорваться. И в этот самый момент, когда стоны достигли пронзительного, истеричного пика, а тело Уэнсдей затряслось в предоргазменной дрожи, Энид выключила вибратор. Вновь тишина обрушилась, как удар гильотины. Аддамс замерла в полном, абсолютном шоке. Ее тело застыло в изогнутой, неестественной позе. Из ее горла вырвался хриплый, обрывающийся звук, похожий на всхлип утопающего. Глаза, снова полные слез и невыносимого экстаза, с ужасом и непониманием уставились на в небесные напротив. Но Энид не дала ей опомниться. Не дала собраться с мыслями. Почти сразу же, через две-три секунды этой леденящей пустоты, она снова включила прибор. На ту же максимальную скорость. И снова прижала его, теперь уже к еще более чувствительной, обманутой плоти. Та взревела по новой. Это был крик - яростный, полный боли и ярости, но и невероятного, усугубляющегося удовольствия. Ее тело, только что начавшее остывать, снова вспыхнуло в десятки раз сильнее. Она забилась, но Энид, тяжелая и неумолимая, придавила ее сверху, не давая вырваться. Ее бедра снова задвигались, теперь уже не в ритме, а в хаотичных, отчаянных судорогах, пытаясь поймать ускользающую разрядку. Она была еще ближе к краю, чем в первый раз. Оргазм клокотал в ней, как лава в жерле вулкана, готовый извергнуться. И снова - щелчок. Выключено. На этот раз Уэнсдей просто закричала. Коротко, отчаянно, в немой ярости. Слезы хлынули из ее глаз ручьем. Она пыталась вырваться по-настоящему, но ее силы были истощены, а воля сломана этой жестокой игрой. Она лежала, всхлипывая, тело билось в мелкой, непрекращающейся дрожи. Энид наклонилась еще ближе. Ее губы оказались у самого уха. Она чувствовала жар ее кожи, слышала прерывистое, рыдающее дыхание. И тогда она слегка приоткрыла рот и сжала зубами мочку уха. Не укусила, а именно сжала - чувствительно, властно, оставляя четкий, болезненный отпечаток. Одновременно ее рука, отпустившая вибратор, схватила одну из ее грудей, сжимая упругую плоть и жесткий, будто каменный сосок между пальцами почти до боли. И прямо в ухо, низким, хриплым, пропитанным властью и собственным неутоленным желанием голосом, она прорычала.       — Проси. — Это было не просто слово. Это был ультиматум. Приговор. Ключ от клетки. Брюнетка замерла. Ее дыхание остановилось. Весь мир сузился до жгучей боли в соске, до влажного тепла зубов на ее ухе, до невыносимой, пылающей пустоты между ног. Ее гордость, ее сарказм, ее броня - все это было растоптано, раздавлено, превращено в пыль этим методичным, беспощадным уничтожением. Перед ней не стояло выбора. Ее тело, ее нервы, ее сама суть кричали об одном. Пухлые губы дрогнули. Она пыталась сглотнуть, но во рту было сухо. Она закрыла глаза, не в силах выдержать взгляд Энид.       — Пожалуйста. — Прошептала она. Звук был едва слышным, сломанным, полным стыда и отчаяния.       — Не слышу. — Тут же отрезала младшая, слегка закручивая сосок между пальцев. Уэнсдей вздрогнула от боли-удовольствия. Слезы потекли быстрее.       — Пожалуйста, Энид. — Выдохнула она громче, голос сорвался на высокой ноте.       — Пожалуйста, что? — Настаивала девушка, ее дыхание обжигало ухо. Пауза. Борьба была короткой и проигранной. Голос Уэнсдей, когда он наконец вырвался, был хриплым, но чистым, без следов насмешки. Это была капитуляция.       — Per favore... Portami. Per favore fammi venire. — Блондинка зарычала от удовлетворения - глубокий, животный звук. Она отпустила ее сосок и мочку уха. На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Казалось, сейчас наконец-то... Но нет. Голубоглазая снова взяла вибратор. Включила его. Поднесла к самому краю, к дрожащим, влажным губам. Уэнсдей замерла в ожидании, вся ее душа, казалось, потянулась к этому жужжанию. И вновь щелчок. На этот раз протеста не последовало. Уэнсдей просто тихо всхлипнула, а ее тело бессильно обмякло на матрасе. В ее взгляде, обращенном к потолку, не было уже ни ярости, ни вызова. Была пустота. Глубокая, измученная, абсолютная покорность. Она была разбита не только физически, но и ментально. Все ее защитные механизмы отказали. Она лежала открытая, голая, уязвимая до самого нутра, и ждала. Ждала милости или казни - что бы ни решила ее жена. А Энид смотрела на нее, и буря в собственных глазах начинала утихать, сменяясь чем-то другим. Чем-то более темным, более влажным, более собственническим. Ярость уступала место осознанию полной, абсолютной власти. Перед ней лежала не соперница, не насмешница. Перед ней лежала ее Уэнсдей. Ее Уилла. Та самая, которую она любила до безумия. И которую она только что довела до состояния чистого, беспомощного существования. Это зрелище было одновременно самым ужасающим и самым прекрасным, что она видела в жизни. И оно требовало завершения. Не как наказание, а как причастие. Как скрепление этой новой, хрупкой и страшной истины между ними. Она лежала неподвижно, эта пустота, в которую превратилась Уэнсдей Аддамс. Тишина в комнате была густой, звонкой, пропитанной запахом их тел, пота, слез и незавершенности. Энид смотрела на нее, на это бледное, распластанное тело, на закрытые веки, из-под которых все еще сочились редкие, соленые капли. Власть, которая секунду назад казалась абсолютной, вдруг стала тяжелой и опасной. Она перешла грань. Не в игре - в игре были правила. Она перешла грань в жестокости. И увидела результат. Она медленно отодвинулась, села на край кровати, ее собственное тело отозвалось пронзительной, стыдливой болью фрустрации. Она хотела коснуться Уэнсдей, обнять, извиниться, но ее пальцы замерли в сантиметре от холодной кожи плеча. Она боялась. Боялась, что это прикосновение будет отвергнуто. Что лед, который она с таким трудом растопила, теперь намертво схватит ее душу. И тогда Уэнсдей пошевелилась. Не как раньше - с томной грацией или судорожным желанием. Резко. Отрывисто. Как автомат. Ее глаза открылись. Они были сухими, темными и абсолютно пустыми. В них не было ни ярости, ни обиды, ни даже привычной насмешки. Было ничего. Ледяное, бездонное ничто. Она оттолкнулась от матраса, села, ее движения были угловатыми, лишенными привычной плавности. Она даже не взглянула на Энид. Ее взгляд скользнул по комнате, нашел на полу черный шелковый халат, сброшенный накануне вечером с небрежной грацией. Теперь она потянулась к нему, как утопающий к соломинке. Энид попыталась заговорить. "Уилла..." — Но звук застрял у нее в горле. Уэнсдей встала. Ее ноги дрожали, она едва удерживала равновесие, но поза была прямой, как шпага. Она накинула халат на голые плечи, но даже не попыталась завязать его. Полы распахнулись, обнажая следы их безумия на бледной коже - красные полосы от пальцев, следы от зубов, влажный блеск на внутренней стороне бедер. Она не обращала на это внимания. Она просто пошла. Твердыми, громкими шагами по паркетному полу. Каждый шаг отдавался в тишине квартиры, как удар молотка по гробу. Она шла, не оглядываясь, не сбавляя темпа, хотя ее колени подкашивались, а в глазах стояла мгла. Она шла прочь от этой комнаты, от этой кровати, от нее. Мысли в голове путались, сталкивались, разбивались о скалы холодной, невыносимой ярости. Как она посмела. Довести до такого состояния. Выжать, как лимон, а потом бросить. Игра. Всего лишь игра. Но это была не игра. Это было уничтожение. Систематическое, методичное разрушение всех ее опор. Контроля. Достоинства. Самообладания. Она лежала там и просила. Рыдала и просила. А та смотрела с таким... С таким благоговением. Словно наблюдала за красивым экспериментом. Нет. Не так. Словно любовалась сломанной игрушкой. Своей игрушкой. Ее тело все еще горело. Каждая клетка кричала, требуя завершения, разрядки, освобождения от этого невыносимого напряжения. Но разум... Разум был ясен, как никогда. И он был полон леденящей, белой ярости. Ярости на себя. На свою слабость. На свою готовность сломаться. И на нее. На Энид. Больше всего - на Энид. Она дошла до своего кабинета. Массивная дубовая дверь с витражным стеклом. Она толкнула ее, вошла и, не оборачиваясь, захлопнула. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно. Взгляд Энид, когда дверь закрылась, выразил нечто большее, чем сожаление. Это был ужас. Чистый, животный ужас от того, что она натворила. Она слышала эти шаги - не убегающие, а уходящие. Уходящие в крепость, куда ей сейчас доступа нет.       — Уилла! — Наконец вырвалось у нее, голос был хриплым, сорванным. Ответа не было. Только гулкая тишина огромной квартиры. Энид тяжело, судорожно вздохнула, как будто после долгого ныряния. Она подскочила с кровати, ее тело протестовало, мышцы ныли. Она не стала искать одежду. Натянула лишь первую попавшуюся вещь - длинную белую кашемировую кофту на молнии, которая валялась на стуле. Она запахнула ее на себе, но снизу оставались обнаженными ноги, а внутри было пусто и холодно. Она вышла из спальни, босиком ступая по прохладному паркету коридора. Остановилась у двери кабинета. Из-за матового стекла витража не пробивалось ни звука, ни света. Там была тишина. Гробовая тишина. — Уэнсдей? — Позвала она тихо, почти шепотом, приложив ладонь к гладкому дереву. — Дорогая, пожалуйста... Открой. Позволь мне извиниться. — Ничего. Абсолютно ничего. Даже шелеста бумаг, даже скрипа кресла. Сердце Энид упало куда-то в ледяную бездну. Она медленно, как подкошенная, опустилась на пол. Паркет был ледяным под ее горячей кожей. Она прижалась спиной к двери, как будто эта твердая поверхность могла стать последней связью с женой. Она обхватила колени руками, и уткнулась лицом в них. Дрожь, которую она до этого сдерживала, вырвалась наружу. — Прости... — Прошептала она в ткань кофты, голос дрогнул. — Прости меня, Уилла. Я... Я не хотела... Я зашла слишком далеко. Я видела, как ты... И мне это нравилось. Боже, как же это ужасно. Мне нравилось видеть тебя такой беспомощной. Потому что это значило, что ты доверяешь мне. Но я использовала это. Я мучила тебя. Я... Я сама не своя от любви к тебе. Я люблю тебя. Безумно. До потери рассудка. И сегодня... Сегодня мой рассудок сдался. Прости. — Она ждала. Прислушивалась к малейшему звуку из-за двери. Тишина. Такая же густая и непроницаемая, как и до ее слов. А за дверью... Уэнсдей сидела за своим массивным дубовым столом. Она не включила свет. Серый, пасмурный свет парижского утра пробивался сквозь тяжелые темно-угольные бархатные шторы, падая на стол полосами, выхватывая из полумрака стопки бумаг, чернильницу в виде ворона, острый кончик пера. Она сидела, уставившись в пространство перед собой. Ее руки лежали на столе, пальцы слегка подрагивали. Тело не слушалось. Оно жило своей, отдельной, постыдной жизнью. Между ног все еще бушевал пожар. Пульсация была настолько сильной, что отдавалась в висках. Кожа на внутренней стороне бедер была влажной, липкой. Она чувствовала каждое микродвижение мышц, каждое напоминание о том, как близко она была. О том, как ее прервали. Она попыталась. Сжав губы в тонкую белую линию, девушка медленно опустила руку под развязанный халат. Кончики пальцев коснулись воспаленной, невероятно чувствительной кожи. Прикосновение было электрическим. Она вздрогнула всем телом. Но это было не то. Это было пусто, механистично, чуждо. Ее тело, преданное, выдрессированное за эти годы отзываться на ее прикосновения, на ее запах, на ее голос, теперь бунтовало. Оно не хотело собственных пальцев. Оно тосковало по теплу Энид, по ее влажным губам, по ее настойчивым, знающим каждую тайну рукам. По тому жужжанию, которое она так жестоко отняла. Она с силой убрала руку, словно обожглась. Ярость, горячая и беспомощная, закипела в ней с новой силой. Она сжала кулак и со всей силы ударила им по столешнице. Глухой, громкий удар прокатился по кабинету. Боль пронзила костяшки пальцев, но это была хорошая боль. Четкая. Настоящая. Она закрыла глаза, пытаясь поймать дыхание, вернуть контроль над дрожью в конечностях. И тогда она услышала. Сначала шаги, потом - ее голос. Тихий, надтреснутый. Потом - тишина. А потом извинения. Слова доносились приглушенно, сквозь толстую дверь, но каждое было отчетливым, как удар ножом. "Прости… Я зашла слишком далеко... Мне нравилось... Я люблю тебя... Безумно..." Тело Уэнсдей отозвалось мгновенно. Дрожь стала меньше. Напряжение в мышцах плеч чуть ослабло. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое только что болело от ярости и фрустрации, что-то дрогнуло и смягчилось. Тело прощало. Оно уже простило. Оно жаждало вернуть ее тепло, ее близость, закончить то, что было так жестоко прервано. Но разум... Разум был крепостью. И эта крепость не сдавалась. Слова извинений были искренними. Она слышала эту боль в голосе Энид. Но они не стирали факта. Факта унижения. Факта потери контроля. Факта того, что она, Уэнсдей Аддамс, была сломлена до состояния плачущего существа. И этот факт горел в горле комом стыда. Она просидела так, вероятно, минут тридцать. Время потеряло смысл. Она просто сидела, сражаясь с внутренней бурей, наблюдая, как злость понемногу отступает, уступая место усталости, опустошению и чудовищной, всепоглощающей тоске. Тоске по нормальности. По утреннему кофе. По ее глупой улыбке. По тому, что было до. Когда дрожь наконец утихла, а дыхание выровнялось, она медленно поднялась. Ноги больше не подкашивались. Она плотно затянула пояс халата, скрывая свое тело, как доспехами. Подошла к двери. Взялась за ручку. Повернула. Дверь поддалась не сразу - что-то мешало с другой стороны. Она надавила сильнее. С другой стороны раздался испуганный вскрик, и препятствие исчезло. Уэнсдей открыла дверь и вышла в коридор. Энид вскочила на ноги, ее лицо было бледным, заплаканным, глаза огромными, полными страха и надежды. Она стояла, съежившись, в своей белой кофте, похожая на напуганного ребенка. Уэнсдей прошла мимо. Не глядя на нее. Твердыми шагами направилась в сторону ванной комнаты. Ей нужно было смыть с себя все это. Следы, запах, память.       — Уилла, подожди. — Энид бросилась за ней. Ее пальцы дрожали, когда она осторожно, но настойчиво обхватила жену сзади, прижалась к ее спине, к жесткому шелку халата. Она зарылась лицом в черные волосы на затылке. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Я монстр. Я не знала, что делаю. Я просто... Я так тебя люблю, что иногда мне кажется, я могу тебя съесть. И сегодня я чуть не съела. — Аддамс замерла. Ее спина была напряжена под объятиями жены. Она не отстранялась, но и не расслаблялась. Блондинка продолжала, слова лились потоком, горячие, влажные от слез. — Ты самая важная в моей жизни. Ты мой воздух. И я чуть не задушила тебя этим воздухом. Я видела, как ты уходила... Это было самое страшное, что я видела. Пожалуйста, взгляни на меня. Дай мне посмотреть в твои глаза. Ударь меня. Выгони. Но только не молчи. Не уходи в эту тишину. — Она повернула брюнетку к себе, очень бережно, как хрустальную вазу. И увидела ее лицо. Оно не было ледяным. Оно было усталым. Бесконечно усталым. В темных глазах не было ненависти. Была глубокая, непроглядная печаль и вопрос. Немой вопрос: "Зачем?" Энид не выдержала этого взгляда. Ее собственная вина накрыла с головой. Она притянула Уэнсдей к себе, прижалась губами к ее щеке, к виску, к уголку губ, осыпая любимое лицо бессвязными, прерывистыми поцелуями, в которых было отчаяние, мольба и безумная, искалеченная любовь. — Я никогда больше... Никогда, слышишь? Я испугалась себя. Испугалась той силы, которую ты во мне разбудила. Я не хочу терять тебя. Я не переживу этого. Прости. Прости свою дурочку, свою дикарку, свою... — Она замолчала, не в силах подобрать слов, и просто прижалась лбом к ее плечу, тихо всхлипывая. Аддамс стояла неподвижно. Ее тело, которое всего полчаса назад горело от ярости и желания, теперь отзывалось на эти прикосновения странным, тяжелым спокойствием. Разум все еще бунтовал, но тише. Гораздо тише. Она подняла руку - медленно, будто против воли - и положила ее на белоснежные волосы Энид. Не погладила. Просто положила. Как якорь.       — Молчи, — Наконец произнесла она. Ее голос был тихим, хриплым, но в нем не было ледяных шипов. Была только усталость. — Просто помолчи. — Это было не прощение. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, купленное слезами и раскаянием. Но это было что-то. Это был мост, перекинутый через пропасть, которую они сами же и вырыли. И пока они стояли так, в тихом коридоре парижской квартиры - одна в слезах и раскаянии, другая в усталой печали, - лучи солнца, пробившиеся сквозь облака, упали на паркет, осветив их ноги золотым пятном. День, который начинался как игра, обернулся войной. И теперь, в тишине после битвы, предстояло самое трудное - убрать злость и понять, какой след эта война оставит в их общем, хрупком мире. Слова "молчи" повисли в воздухе, но для Энид они стали не приказом, а вздохом облегчения. Этот тихий, хриплый голос был мостом. Хрупким, но живым. В ее глазах, полных слез, вспыхнула искра надежды - ослепительная, болезненная. Она не могла оставаться в этой дистанции, в этом холодном перемирии. Ей нужно было сжечь остатки льда между ними. Не страстью, а чем-то более древним, более искренним. Со вздохом, в котором смешались рыдание и облегчение, она впилась губами в губы напротив. Это не был поцелуй желания. Это было причастие. Мольба. Она обняла ее лицо ладонями, нежно, почти благоговейно, и губы задвигались с такой нежностью, словно она боялась разбить хрусталь. Это был поцелуй-извинение, поцелуй-обет, поцелуй, в котором она пыталась передать всю глубину своего раскаяния и всю безумную силу любви. Импульсивно, как ребенок, жаждущий утешения, она попыталась запрыгнуть на нее, обвить ногами ее талию, полностью раствориться в этом контакте. Первая попытка была неуклюжей - ее тело дрожало, ноги подкосились, она просто сползла вниз, едва не падая. Жалкий, отчаянный звук вырвался из груди. Но затем - руки Уэнсдей: прохладные, сильные, знакомые, - не схватили ее, а подхватили. Поддержали под бедрами, приняли на себя ее вес с той самой, привычной, молчаливой силой. Энид обвила ее талию ногами, вцепилась, как лиана. И через новый, глубокий, влажный поцелуй, в котором уже чувствовалась дрожь иного рода - не отчаяния, а благодарности, - она прошептала прямо в ее губы, смешивая слова с дыханием.       — Пойдем в спальню. Пожалуйста. Я... Я все исправлю. Я сделаю все. Прости. Прости меня, моя любовь, моя единственная. — Она умоляла, и каждая буква в ее шепоте была пропитана такой обнаженной, беззащитной любовью, что Уэнсдей почувствовала, как последние щиты в ее душе дают трещину. Брюнетка тяжело дышала. Воздух, который она вдыхала, был наполнен запахом Энид - слезами, кожей, шампунем и этим неповторимым ароматом нее. Разум все еще цеплялся за островки обиды и стыда, но тело... Тело уже капитулировало. Оно устало от войны. Оно жаждало не мести, а мира. И этот мир могла дать только она. Только эта плачущая, виноватая, невероятно родная девушка в ее объятиях. Ноги Уэнсдей, будто повинуясь своей собственной, глубокой воле, понеслись обратно в спальню. Она несла Энид на руках, свою жену, в этом жесте не было торжества - была лишь неотложная потребность оказаться там, где все началось и где все должно было найти свое разрешение. Она вошла в полумрак комнаты, пахнущую их общей историей последних часов, и опустила Энид на помятую, теплую постель. Но блондинка не отпустила. Ее руки, обвитые вокруг шеи, потянули Уэнсдей вниз, на себя. Полузакрытые, влажные от слез глаза смотрели на нее с бездонной мольбой и доверием. Та не сопротивлялась. Они рухнули на кровать вместе, в клубок конечностей, шелка и кожи. Энид прижала ее к себе всем телом, словно пытаясь вобрать в себя, спрятать от всего мира. Ее пальцы лихорадочно запутались в узле пояса халата, развязали его и стянули с плеч. Черный шелк соскользнул, обнажив бледную, гладкую кожу, исписанную едва заметными розовыми следами от ее ладоней и зубов. Одновременно Энид вывернулась, стягивая с себя белую кофту на молнии, сбрасывая ее на пол. Ее руки потянулись за спину, и расстегнули крючок бирюзового бюстгальтера без косточек. Легкий шелк упал, открывая небольшую, упругую грудь с твердыми, возбужденными сосками. Теперь они лежали почти голые - Энид в одних промокших, почти прозрачных бирюзовых трусиках, Уэнсдей - полностью обнаженная. Воздух в комнате казался густым, заряженным. Голубоглазая снова прижалась лбом к ее плечу, голос был едва слышным, срывающимся.       — Я так тебя люблю. И так боялась тебя потерять. Прости за эту... Пытку. Это была не игра. Это была жестокость. И я ненавижу себя за это. — Аддамс замерла. Ее взгляд упал на обнаженную грудь, так близко, так уязвимо выставленную напоказ. Это было ее слабое место. С самого начала их отношений вид этой груди, этих сосков, темнеющих от возбуждения, сводил ее с ума, лишал дара речи, растворял лед. И сейчас, даже в этой ситуации, ее тело отозвалось знакомым горячим толчком внизу живота. Она закатила глаза - жест отчаянный, усталый, полный самоиронии над собственной неспособностью устоять. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами для последнего бастиона гордости. Ее голос прозвучал нарочито холодно, с притворной обидой, которую она уже почти не чувствовала.       — Отпусти. — Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Энид вздрогнула всем телом, словно ее ошпарили. Ее руки разжались. Она откатилась, как побитая собака, и легла на бок, отвернувшись к краю кровати. Плечи затряслись от новых, беззвучных рыданий. Она сжалась в комочек, маленький, дрожащий, пытаясь унять слезы, которые, казалось, выжимали из нее все соки. Уэнсдей плюхнулась на спину, глядя в потолок. Внутри нее все кричало. Кричало от противоречия. Она видела эту спину, эти вздрагивающие плечи. Видела, как свет из окна ласкает изгиб ее позвоночника, золотит пушистые волосы на затылке. Любовь - та самая, тотальная, безусловная, которую Энид только что описывала в своем утреннем монологе, - нахлынула на нее такой мощной, теплой волной, что смыла последние обломки обиды. Она повернулась на бок, лицом к дрожащей спине жены.       — Энид. — Мягко позвала она. Голос уже не был ледяным. Он был просто тихим. Та лишь глубже вжалась головой в подушку, бормоча сквозь рыдания: "Прости... Прости... Прости..." Тогда Уэнсдей медленно, очень медленно придвинулась к ней. Она обнаженной кожей прижалась к ее спине, повторив ту самую позу, с которой началось это утро. Она обняла жену за талию, прижала ладонь к ее животу, чувствуя, как он вздрагивает от всхлипов. — Тише. — Прошептала она ей в ухо. — Все хорошо. Я здесь. — Блондинка замерла. Рыдания стали тише. Она медленно перевернулась, чтобы лицом к лицу увидеть Уэнсдей. Ее глаза были красными, распухшими, но в них теперь горел не страх, а робкая, неуверенная надежда. Она прижалась к ней, ища утешения, целуя ее губы, щеки, веки - бесконечной чередой нежных, благодарных прикосновений. И когда ее губы снова нашли губы жены, что-то внутри старшей Аддамс щелкнуло. Все накопленное напряжение, вся фрустрация, весь невыплаканный оргазм, вся ярость и обида - все это сконцентрировалось в одной точке и вырвалось наружу не криком, а глубоким, содрогающим всю грудную клетку вздохом. Ее тело выгнулось, прижимаясь к Энид, как будто пытаясь впитать ее через кожу. Ее руки, до этого лежавшие пассивно, вдруг ожили. Они схватили руки Энид, прижали их к своей груди, к той самой, чувствительной, совершенной груди, которая всегда была ее ахиллесовой пятой.       — Коснись, — Выдохнула брюнетка, в этом слове не было приказа. Была просьба. Смиренная, отчаянная просьба. — Пожалуйста. — Младшая, все еще со следами слез на щеках, слабо улыбнулась. Ее пальцы, такие нежные и знающие, легли на бледную кожу, обвели ареолы, сжали упругую грудь. Она чувствовала, как под ее ладонями сердце Уэнсдей бьется бешеным, неровным ритмом. Это прикосновение, это подчинение своей самой уязвимой части, стало последней каплей. Гордость, державшаяся до последнего, рассыпалась в прах. Уэнсдей закрыла глаза, ее лицо исказила гримаса мучительного наслаждения и полной капитуляции. Она притянула лицо Энид к своему, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось - горячее, прерывистое. И тогда, сквозь стиснутые зубы, сквозь волну стыда, который был уже не важен, Уэнсдей прошипела то, что не могла сказать даже в самые страстные моменты. Слова вырвались резко, низко, как признание в самом страшном преступлении.       — Трахни меня. Прямо сейчас. Потому что я больше не могу. Сама... Не могу. Мое тело... Оно не слушается никого, кроме тебя. — Блондинка замерла на секунду. Слезы на ее глазах высохли, уступив место чему-то теплому, влажному, бесконечно нежному и в то же время торжествующему. Она видела это. Видела, как ее ледяная, непреклонная Уилла разбита вдребезги не болью, а желанием, которое только она могла удовлетворить. Мягко, почти с материнской нежностью, она провела пальцем по влажной щеке.       — А кто здесь теперь неловкий щенок, который нашел новую игрушку и не знает, что с ней делать? — Прошептала она, в голосе снова зазвучали знакомые, озорные нотки, но смягченные огромной, всепрощающей любовью. Уэнсдей не ответила на подколку. Она просто застонала - долго, глубоко, сдавленно - и потянула Энид за собой, на себя, открываясь ей полностью, без остатка, без условий. Это было приглашение. Это было разрешение. Это было окончательное, полное прощение, высказанное не словами, а всем ее существом. И Энид, улыбаясь сквозь недавние слезы, готовая дать и принять все, что нужно, склонилась, чтобы исполнить просьбу. Чтобы закончить то, что они начали, и начать что-то новое - не на обломках игры, а на прочном фундаменте этой странной, болезненной, абсолютной правды, которая открылась им сегодня утром.       — Вибратором. — Голос был слишком низким, слишком интимным. Слишком... Умоляющим. Услышав хриплый, отчаянный приказ, девушка на мгновение застыла. Ее пальцы уже касались невероятно чувствительного, набухшего бугорка, ощущая подушечками жар и влагу. Просьба "вибратором" прозвучала как последний акт капитуляции гордости перед физиологией. И это было невероятно возбуждающе. Она тихо хихикнула - звук уже не истеричный, а теплый, полный понимания и возвращающейся уверенности. Ее руки, только что дрожащие от слез, теперь обрели прежнюю кошачью грацию. Она медленно провела ладонями по бокам Уэнсдей, от талии к бедрам, успокаивающим, утверждающим жестом. Я здесь. Все будет. Я сделаю.       — Как пожелает моя госпожа. — Прошептала она, в интонации снова зазвучала кокетливая, властная нотка, но теперь она была обернута в бархат нежности. Она потянулась к тумбочке, где валялся перламутровый прибор. Взяв его, она вернулась между раздвинутых ног жены. Но не сразу приступила к делу. Она широко, почти бесцеремонно, раздвинула ее ноги еще шире, открывая всю сокровенную, пылающую розовым жаром картину. И затем опустилась лицом вниз. Она не просто поцеловала. Она прикоснулась губами прямо к самому центру, к той самой точке, которая была эпицентром всей сегодняшней бури. Легко, почти благоговейно. Реакция была ошеломляющей: все тело Уэнсдей выгнулось в сильнейшей, судорожной дрожи, из ее горла вырвался сдавленный, хриплый стон, полный такого шока и такого острого удовольствия, что у нее перехватило дыхание. Энид подняла голову, ее губы блестели от обильной смазки. Она смотрела на искаженное наслаждением лицо жены с озорным, торжествующим блеском в глазах. — Ну что, моя ледяная королева? — Томно спросила она, проводя боковой стороной вибратора по внутренней поверхности бедра. — Чего ты хочешь? Скажи мне. Скажи точно. Я сегодня очень внимательна к твоим просьбам. — Уэнсдей, тяжело дыша, приоткрыла глаза. В них бушевала буря стыда, нетерпения и всепоглощающего желания. Она цокнула языком - коротко, раздраженно, но этот жест уже ничего не значил, кроме как "перестань дурачиться и сделай уже".       — Достаточно слов. — Выдавила она. Блондинка улыбнулась. Она включила вибратор на самый минимальный, едва слышный режим. И прислонила холодный, чуть жужжащий наконечник прямо к клитору. Эффект был предсказуемым, но от этого не менее мощным. Уэнсдей резко выгнулась, ее живот напрягся, а пальцы впились в простыни. Тихий, прерывистый стон вырвался из ее груди.       — Быстрее. — Прошипела она, почти неразборчиво. Младшая, не убирая прибор, большим пальцем перевела скорость на вторую ступень. Жужжание стало глубже, ощутимее. Вибрация, ровная и настойчивая, вгрызалась в перевозбужденные нервы. — Быстрее! — На этот раз в голосе Уэнсдей прозвучало уже отчаяние, ее бедра начали мелко подрагивать, двигаясь навстречу источнику стимуляции. Третья скорость. Жужжание превратилось в низкий, мощный гул, который отдавался в костях. Тело начало биться в мелкой, непрекращающейся дрожи. Она была на краю, так близко, что Энид видела, как мышцы ее живота и бедер натягиваются, готовые к разряду. Но она знала - после всего, что было, простого оргазма будет мало. Нужно было извержение. Катарсис. — ЭНИД! — Крикнула та, это был не крик удовольствия, а крик ярости, нетерпения и полной потери контроля. — ВКЛЮЧИ МАКСИМУМ! СЕЙЧАС ЖЕ! — Девушка послушно, почти молниеносно, щелкнула регулятором на последнюю, пятую, максимальную ступень. Звук в комнате изменился. Он стал агрессивным, всепоглощающим, похожим на яростный рой разъяренных пчел. Она прижала вибратор плотнее, прямо к самому чувствительному месту, и начала водить им - не хаотично, а с жестокой, точной методичностью: крошечные круги, легкие нажатия, скольжение вверх-вниз. Ее свободная рука не оставалась без дела. Она скользнула вверх, к груди и пальцы снова обрели знакомую, беспощадную нежность. Она щипала твердые, темно-розовые соски, закручивала их между пальцев, гладила, похлопывала, создавая двойную, ошеломляющую атаку на чувства. Энид не просто действовала. Она любовалась. Ее взгляд сканировал каждую деталь: как по бледной коже груди и живота проступают красные пятна, как напрягаются и расслабляются мышцы на шее, как губы растягиваются в беззвучном крике, как ресницы слипаются от слез. Она видела свою Уэнсдей - неприступную, саркастичную, железную Уэнсдей - полностью разорванной на части животным, всепоглощающим наслаждением. И это зрелище наполняло ее такой безумной, острой любовью, что у нее самой перехватывало дыхание. И тогда, сквозь этот гул и собственные стоны, брюнетка выдохнула новую команду, уже не криком, а хриплым, надорванным шепотом, в котором не было ничего, кроме чистой, отчаянной потребности. — Выключи... И снова включи. И больше не останавливайся. — Блондинка, не переставая двигать вибратором, щелкнула кнопкой. Тишина. Длиной в одну мучительную, бесконечную секунду. За эту секунду тело Аддамс застыло в немой судороге ожидания. И снова щелчок. Агрессивное, максимальное жужжание ворвалось обратно, и этот контраст - тишина и сразу яростный гул - заставило ее взвыть от шока и невыносимого удовольствия. И тут же, почти не переводя дыхания, брюнетка прошипела следующее, обжигающе откровенный приказ. — Вставь пальцы. Внутрь. Сейчас. — Просьба не заставила себя ждать. Девушка отложила вибратор на секунду, не отрывая восхищенного взгляда от лица жены, и двумя пальцами легко, но уверенно вошла в нее. Уэнсдей была не просто влажной - она была залитой, горячей, невероятно тесной и податливой одновременно. Энид начала двигать пальцами, задавая быстрый, глубокий ритм, точно зная каждый изгиб, каждое чувствительное место внутри. А затем, не останавливая движений пальцами, она снова взяла вибратор и прижала его, все на том же максимуме, прямо к эпицентру. Комбинация была сокрушительной. Тело Уэнсдей взорвалось. Не сразу. Сначала оно напряглось до предела, стало твердым, как камень. Из ее горла вырвался странный, хрипящий звук, будто ее душат. А потом... Потом ее буквально вырвало оргазмом. Он не пришел волной - он обрушился морем. Все ее тело выгнулось так сильно, что только пятки и затылок касались кровати. Из нее хлынула волна смазки - обильной, горячей, настоящий поток, который залил пальцы и простыню под ними. И вместе с этим физическим извержением из ее горла вырвался крик. Не стон. Крик. — ENIAID! DIO! SÌ! SÌ-A-A! — Ее голос, обычно такой низкий и контролируемый, взлетел на невероятную высоту, сорвался, снова набирая силу. — ADDAMS! DANNAZIONE! DIO! — Она не могла договорить. Крики и стоны накладывались друг на друга, превращаясь в нечленораздельный, оглушительный рев экстаза. Она выла. Рыдала. Вскрикивала ее имя, фамилию, бессвязные слова на смеси английского и итальянского. — Sì! Così! Non smettere! Ancora! — Тело билось в конвульсиях, бедра дергались в такт движениям пальцев, спина выгибалась и падала обратно. Лицо было залито слезами, слюной, оно искажалось гримасами абсолютно животного, ничем не сдерживаемого блаженства. Это было падение. Падение с самой высокой башни контроля прямо в бездну чистейшего, первобытного ощущения. Энид, удивленная и потрясенная силой этой реакции, едва удерживала ее на месте. Она продолжала двигать пальцами, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг них в бешеном, неконтролируемом ритме пульсаций. Вибратор она держала неподвижно, прижатым к клитору, позволяя максимальной вибрации довершать разгром. Оргазм, казалось, не кончался. Он катился волнами, каждая последующая, казалось, была сильнее предыдущей. Уэнсдей захлебывалась стонами, крики переходили в хриплое, прерывистое рыдание, затем снова взмывали ввысь. Она была вне себя. Потеряна. Уничтожена наслаждением. Только когда конвульсии стали реже, а крики сменились глубокими, хлюпающими всхлипами, Энид начала замедлять движения пальцами. Она вынула их, медленно, ласково. Выключила вибратор. Оглушительная, благословенная тишина накрыла комнату, нарушаемая только судорожным, прерывистым дыханием Уэнсдей и тихим гулом в ушах. Энид осторожно прилегла рядом, наблюдая, как тело ее жены постепенно обмякает. Напряжение уходило, сменяясь глубокой, почти невесомой расслабленностью. Мышцы, еще секунду назад твердые как сталь, стали мягкими, податливыми. Аддамс лежала, раскинувшись, как морская звезда, ее грудь поднималась и опускалась медленно, глубоко. Она была свободна. Наконец-то свободна от всего: от напряжения, от фрустрации, от обиды, от гордости. Через минуту, возможно, две, Уэнсдей медленно приоткрыла глаза. Они были стеклянными, невидящими, но в них уже не было бури. Было тихое, умиротворенное опустошение. Она повернула голову, и нашла взгляд девушки, слабо, едва заметно улыбаясь. Это была усталая, счастливая улыбка. Затем она потянула ее к себе. Нежно, но настойчиво. Прижала к своей все еще горячей, влажной от пота и их общей влаги коже. И начала целовать. Целовать ее ярко-красные, заплаканные щеки, соль на коже, ее веки. Поцелуи были медленными, благодарными, бесконечно нежными.       — Idiota. — Прошептала она между поцелуями, ее голос был хриплым, разбитым, но в нем звучала только любовь. — Идиотка. Садистка. Ты... Ты чуть не убила меня. — Блондинка всхлипнула, но уже от счастья, и прижалась к ней сильнее.       — Я знаю. Я монстр. Прости.       — Молчи, — Уэнсдей легонько дала ей подзатыльник, а затем сразу же приласкала то же место ладонью. — Ты выжала из меня все соки. В буквальном и переносном смысле. Я чувствую себя пустой. И невероятно легкой.       — Это хорошо? — Робко спросила та, целуя ее шею.       — Это невыносимо, — Ответила темноглазая, но в ее тоне не было упрека. Было удивление. — Я не знала, что мое тело способно на такое. На такие объемы. И звуки. — Она покраснела, это было самое очаровательное, что Энид видела за весь день.       — А звуки были божественны, — Прошептала младшая, обнимая ее. — Ты кричала мою фамилию. Это было обладание. — Брюнетка фыркнула, но не стала спорить. Она просто притянула жену еще ближе, позволяя их телам, липким, уставшим и невероятно счастливым, сплетаться воедино на мокрой простыне.       — Ты довела меня до состояния, когда я готова была просить об этом на коленях, — Тихо сказала она, глядя в потолок. — Я ненавидела тебя в этот момент. И обожала. Одновременно.       — Я тоже себя ненавидела, — призналась Энид. — Когда ты ушла. Это был самый страшный момент в моей жизни. — Аддамс повернулась к ней, ее темные глаза стали серьезными.       — Больше никогда. Никогда не переходи эту грань снова. Игру - да. Но не уничтожение. — Голубоглазая виновато кивнула, и на ее глазах снова выступили слезы, но теперь это были слезы клятвы.       — Никогда. Клянусь тебе. Ты - мой священный предел. Больше я не переступлю. — Брюнетка изучала ее лицо, затем кивнула, как будто ставя точку. Она провела пальцем по ее мокрой от слез щеке.       — Хорошо. А теперь... — Она зевнула, вдруг показавшись невероятно уставшей. — ...Теперь мне нужен литр горячего кофе, два тоста с черной икрой, которые ты украдешь из моего секретного запаса, и примерно двенадцать часов сна. В твоих объятиях. Без игр. И небольшая передышка. — Младшая рассмеялась - звонко, счастливо, по-настоящему. Этот бытовой, уставший приказ был лучшим свидетельством того, что буря миновала. Их мир, странный, сложный, полный острых углов и безумной страсти, вернулся на свою ось.       — Слушаюсь и повинуюсь, госпожа Аддамс, — Сказала она, целуя ее в макушку. — Но сначала душ. Потому что мы... Мы в некотором роде катастрофа. — Та лишь слабо хмыкнула, позволяя ей поднять себя с кровати и повести в ванную, где под струями горячей воды они смывали с себя следы войны, оставляя на память лишь нежные синяки, усталость в мышцах и новое, более глубокое понимание хрупких границ и бездонной силы того, что связывало их вместе. Их мир, казалось, вернулся в равновесие. Объятия под струями душа, тихие смешки, когда Энид с трудом отмывала засохшие следы с живота Уэнсдей. Они были уставшие, но мирные - обнявшись в полотенцах, все говорило о перемирии. Девушки плюхнулись на кровать, молча, без единого звука. Но в теле Энид все еще бушевал неутоленный шторм. Каждая клетка помнила доведение до края, жесткую фрустрацию, и теперь, когда адреналин и слезы ушли, осталось только это жгучее, пульсирующее требование разрядки. Она была на взводе, как струна, и каждое прикосновение Уэнсдей, каждое движение ее собственного тела отзывалось болезненной волной возбуждения в самой глубине. Она тяжело дыша, отползла в сторону, натягивая чистое белье, чтобы дать жене отдохнуть, возможно, попытаться унять огонь в душе - как наказание за свою жестокость. Но Уэнсдей, казалось, дремля в состоянии блаженной опустошенности, вдруг оказалась не так беспомощна. Ее рука - прохладная, сильная - метнулась вперед, как змея, и впилась пальцами в плечо Энид. Не больно, но с такой неожиданной властностью, что та вздрогнула и замерла.       — Куда? — Тон был низким, хриплым от недавних криков, но в нем не было усталости. В нем была твердая, ясная интонация. Она потянула Энид к себе.       — Я... Я подумала... Тебе нужно отдохнуть. — Пробормотала та, чувствуя, как от этого прикосновения по ее спине пробегает электрическая дрожь.       — Я отдохну. Позже. — Отрезала черноглазая. Ее движения были медленными, но невероятно уверенными. Она усадила Энид сверху на себя, так, чтобы та оказалась на ее бедрах, лицом к ней. Поза была интимной, властной, и Энид почувствовала, как под тонким полотенцем на ее талии начинает пульсировать огонь. Затем Уэнсдей протянула руку к тумбочке. Ее пальцы нащупали перламутровый вибратор, который они не удосужились убрать. Она взяла его, положила плашмя на свой собственный, плоский, но чувствительный живот, прямо над лобковой костью. И щелкнула кнопкой. Не на минимум, не на середину. Сразу на максимум. Агрессивное, всепоглощающее жужжание снова заполнило комнату. Но на этот раз оно было направлено не на нее. Оно было оружием в ее руках. Оружием возмездия и дарения.       — Двигайся, — Приказала девушка, в ее темных глазах вспыхнули знакомые искры - вызова, контроля и той самой, особенной нежности, которая проявлялась только в такие моменты. — Через полотенце. Через белье. Я хочу видеть, как ты теряешь голову. Но медленно. Очень медленно. — "Синклер" замерла, пораженная. Это был поворот. Полный, совершенный. Из сломленной, просящей жертвы Уэнсдей вновь превратилась в режиссера. И Энид, чье тело, кричащее от необходимости, было лишь инструментом в ее руках. Сдавленный стон вырвался из ее груди. Она осторожно, будто боясь обжечься, приподнялась на коленях и опустилась обратно, позволяя тонкому белому полотенцу, обернутому вокруг ее бедер, коснуться вибрирующей поверхности. Ощущение было сногсшибательным. Даже через ткань мощная вибрация била прямо в набухший, невероятно чувствительный клитор, передаваясь по всему телу, заставляя ее внутренности сжиматься в спазме предвкушения.       — Уилла... — Прошептала она, ее голос сорвался на высокой ноте. Она начала двигаться - крошечные, почти невесомые толчки бедрами, потираясь о жужжащий прибор. Каждое движение приносило мучительную, ослепительную сладость. — Пожалуйста... Могу я... Можно снять это? Полотенце... И... Белье... Оно мешает... — Аддамс опустила взгляд. Он был изучающим, почти клиническим. Глаза скользнули по ткани в том месте, где она соприкасалась с вибратором. Там уже проступало темное, мокрое пятно. Оно росло с каждым движением Энид.       — Нет, — Сказала она спокойно. И выключила вибратор. Резкая тишина была почти болезненной. — Рукой. Проведи рукой по этому месту. Найди свой клитор через ткань. Найди и... Шлепни по нему. Нежно. И начни водить. Кругами. — Это была изощренная пытка. Заставлять ее самой дразнить себя, будучи под пристальным наблюдением. Энид, дрожа, послушалась. Ее пальцы скользнули под полотенце, попутно полностью его снимая, находя под тонкой, мокрой тканью уже белых трусиков тот самый твердый, пульсирующий бугорок. Она слегка шлепнула по нему - резкое, щекочущее ощущение боли-удовольствия заставило ее вздрогнуть всем телом. И затем она начала водить пальцем по кругу, через шелк, который от влаги стал почти вторым слоем кожи.       — Да... — Прошептала брюнетка, наблюдая, как лицо жены искажается. — Вот так. Хорошая девочка. Теперь быстрее. — Младшая застонала и ускорила движения. Ее палец быстро-быстро чертил круги по мокрой ткани, создавая невыносимое трение. Она теряла связь с реальностью. Все сузилось до этого пятна влаги, до жужжания в ушах, до темного, восхищенного взгляда Уэнсдей.       — Пожалуйста... Уилла, я умоляю... Сними это... Я не могу... Это дурацкое белье... Оно... — Она захлебывалась словами, ее бедра двигались непроизвольно, подпрыгивая в такт ее собственной руке. Она была на волоске. Чувствовала, как все внутри нее сжимается, собирается в тугой, раскаленный узел. Еще секунда, еще два круга...       — Стоп. — Скомандовала брюнетка ледяным тоном. Пальцы моментально замерли. Она издала протяжный, мучительный стон, полный отчаяния. Ее тело вздрогнуло в судорожной попытке продолжить, но воля жены была сильнее. Она ерзала на ее бедрах, чувствуя, как собственные соки заливают ткань трусиков.       — Пожалуйста... — Рыдала она, наклоняясь, целуя ее шею, ее плечи, ее губы в отчаянной мольбе. — Дай мне снять их... Я сделаю все... Что захочешь... Просто... Снять. — Старшая смотрела на нее, в смоляных глазах была неумолимость, сдобренная темной, сладкой властью. Она позволила умолять. Пять долгих минут. Пять минут, в течение которых Энид, рыдая и целуя, обещала все на свете, называла ее богиней, своей повелительницей, жизнью и смертью. Наконец, девушка медленно кивнула.       — Хорошо. Сними. Но очень медленно. Я хочу видеть каждый сантиметр. Как ткань отлипает от твоей кожи. — Это была почти что религиозная церемония. Голубоглазая, вся дрожа, приподнялась на коленях. Ее пальцы зацепились за резинку белых трусиков. Она начала стягивать их вниз. Медленно. Невероятно медленно. Шелк, пропитанный ее возбуждением, с трудом отлипал от кожи, от больших половых губ. Когда ткань наконец отошла, обнажив сокровенную, пылающую розовым, покрытую блестящей влагой плоть, - она простонала - долго, глубоко, от самого сердца. Это был звук освобождения и невероятной уязвимости. И в этот самый момент Уэнсдей шлепнула ее ладонью прямо по обнаженному, набухшему клитору. Энид вскрикнула - от неожиданности, от резкой боли, мгновенно смешавшейся с пронзительной волной удовольствия. Аддамс, пользуясь моментом, усадила ее обратно к себе на бедра, теперь уже кожей к коже. И поднесла к ее распахнутой, влажной плоти включенный вибратор. Но не прижала. Она просто поднесла. На минимальной скорости. Жужжание было едва слышным, щекочущим.       — Так-то лучше. — Прошептала брюнетка, свободная рука нашла грудь жены, сжала ее, поиграла с соском, закручивая его. Блондинка закинула голову назад, обнажив горло. Ее тело было одним сплошным нервом.       — Быстрее... — Выдохнула она. — Пожалуйста, быстрее. — Та улыбнулась той своей хищной, торжествующей улыбкой. И щелкнула регулятором на максимум. Вихрь ощущений вновь обрушился на Энид. Она сжала руками свои бедра, ее ногти впились в кожу. Она замерла, сидя на ней, позволяя урагану вибраций бушевать прямо у входа, сотрясая все существо. Ее глаза были широко открыты, но ничего не видели.       — Прекрасно, — Проурчала брюнетка, наблюдая за ней. Затем она отпустила ее грудь. — А теперь садись. На мои пальцы. — Блондинка, почти в трансе, послушно приподнялась. Аддамс, не отрывая взгляда от лица жены, поднесла пальцы ко входу. Энид медленно, с бесконечным наслаждением, опустилась на них, приняв внутрь себя до самой глубины. Она была невероятно тесной, обжигающе горячей, и каждый сантиметр ее внутренних стенок, казалось, кричал от радости. И тогда она начала двигаться. Сначала медленно, подстраиваясь под ритм вибратора, который Уэнсдей по-прежнему держала у ее центра. Потом быстрее. Она прыгала на ее пальцах, как на пружине, тело взлетало и падало, каждое приземление загоняло пальцы глубже, а вибратор прижимался сильнее. Уэнсдей не помогала. Она просто лежала, как трон, как живой, дышащий фундамент. Она держала игрушку, наблюдала и дышала в унисон с ее движениями. Ее лицо было маской сосредоточенного восхищения.       — Sì... Questo è tutto... La mia selvaggia moglie, la mia Enid... — Она шептала итальянские ободрения, и каждое слово било по девушке, как походный барабан, задавая ритм. Оргазм подкрался незаметно. Он не взорвался, а нарастал, как прилив. Энид почувствовала, как все внутри нее сжимается, натягивается до предела. Ее движения стали резкими, отрывистыми. Она уже не прыгала, а яростно всаживала себя на пальцы снова и снова, прижимаясь клитором к жужжащему пластику.       — Я... Я сейчас... — Успела выдохнуть она, это было предупреждением и мольбой одновременно.       — Кончай. — Приказала Аддамс, в ее голосе не было ни капли снисхождения. Была лишь твердая, любящая воля. — Кончай на моих пальцах. Покажи мне все. — И Энид послушалась. Это не был крик. Это был рев. Низкий, гортанный, идущий из самой глубины ее легких. Тело затряслось в сильнейших, неконтролируемых конвульсиях. Она полностью, с силой, опустилась на пальцы Уэнсдей, вжимая их в себя до предела. И из нее хлынуло. Обильный, горячий поток смазки брызнул на вибратор, на руку Уэнсдей, на ее живот, заливая все вокруг. Он не прекращался, будто тело выжимали, как губку. Одновременно из ее горла вырывались непрерывные, хриплые стоны, прерываемые криками.       — УИЛЛА! ДА! БОЖЕ! Я... ММММХ! — Это был не просто оргазм. Это было извержение. Извержение всего накопленного напряжения, страха, вины, любви и животной потребности. Она кричала ее имя, выла, рыдала от переизбытка ощущений. Ее тело бешено пульсировало вокруг пальцев, и каждая пульсация выталкивала новую порцию влаги. Уэнсдей не выключала вибратор. Она держала его, пока конвульсии не стали реже, пока крики не сменились прерывистыми, хлюпающими всхлипами. Только тогда она медленно, осторожно вынула пальцы и отложила прибор. Она обхватила Энид, которая обмякла на ней, как тряпичная кукла, вся мокрая, дрожащая, истощенная, и прижала к своей груди. Они лежали в тишине, нарушаемой только тяжелым, выравнивающимся дыханием обеих. Их тела были слипшимися, залитыми смесью пота и их общих соков. Но в этом был покой. Глубокий, абсолютный, заслуженный покой. Энид наконец приподняла голову. Ее глаза были красными, но в них сияло чистое, безоблачное счастье. Она слабо улыбнулась.       — Ты меня убила. — Прошептала она.       — Симметричный ответ. — Так же тихо ответила та, проводя пальцем по мокрой щеке. — И это окончательный приговор. Дело закрыто. Обвиняемая помилована за примерное поведение в конце процесса. — Энид рассмеялась - тихим, счастливым смехом, и прижалась к ней. Война закончилась. Не победой одной из сторон, а полной, тотальной капитуляцией обеих - перед любовью, перед страстью, перед этой невероятной, опасной и прекрасной правдой, которая связывала их крепче любых уз. Энид лежала, слушая, как сердце Уэнсдей под ее щекой постепенно замедлялось, превращаясь из бешеного барабанного боя в ровный, величественный стук, напоминающий тиканье дорогих напольных часов в библиотеке Аддамсов. Ее собственное дыхание уже выровнялось, хотя в глубине легких еще чувствовалась легкая дрожь - эхо только что пережитого взрыва. Она медленно повернула голову, уткнувшись носом в ту самую впадину между ключицей и началом груди - ее любимое место, прохладное, пахнущее кожей и чем-то неуловимо горьким, что было сутью Уэнсдей. Она накрыла ладонью одну грудь жены - совершенную, бледную, с темно-розовым, еще не до конца успокоившимся соском. Пальцы слегка сжали упругую плоть, нежно, как будто проверяя реальность. Аддамс вздохнула глубже, но не протестовала. Ее рука лежала на затылке Энид, пальцы бессознательно перебирали светлые пряди.       — Ммм... — Пропела блондинка прямо в ее кожу, звук был низким, довольным, похожим на урчание огромного котенка. — Ты знаешь, что самое безумное?       — То, что ты все еще можешь издавать звуки после такого водопада? — Голос девушки звучал хрипло, но в нем уже вернулись привычные острые нотки. Энид хихикнула, ее губы коснулись кожи, оставляя легкий, влажный след.       — Нет, тупица! Самое безумное - это то, как ты меня знаешь. Каждый сантиметр. Каждый нерв. Ты играешь на моем теле, как на каком-то сложном, безумно дорогом инструменте. Виолончели, наверное. Той, что звучит так низко и так глубоко, что кажется, вибрируют кости. — Она подняла голову, уперлась подбородком в ее грудину и посмотрела снизу вверх в кофейные глаза. — Каждый раз, когда ты меня трахаешь, Уилла, мне кажется, что я разваливаюсь на молекулы. А потом ты снова меня собираешь. Но уже по-своему. И я становлюсь больше. Ярче. Сильнее. — Та смотрела на нее, ее лицо в свете комнаты было загадочным, как всегда. Но уголок губ дрогнул.       — Поэтично. И физиологически неточно. Но как метафора - приемлемо.       — А помнишь, когда я тебя впервые увидела? — Энид снова прильнула к ней, ее голос стал заговорщицким, игривым. — В той дурацкой школе. Ты у доски, вся такая из себя. Я думала, ты умеешь отшивать одним взглядом. Мне тогда показалось, что другого ты не умеешь. Лишь смотреть ледяным взглядом. Молчать. Опрокидывать. Я и подумать не могла... — Она замерла, а затем рассмеялась, смущенно и восхищенно. — ...Я и подумать не могла, что эта ледяная дева умеет ТАК стонать. Что у нее есть такой низкий, хриплый, прямо животный голос, когда она теряет контроль. Что ее пальцы могут быть такими безжалостно точными. Что она может трахать так, будто открывает какую-то древнюю, запретную магию. — Аддамс хмыкнула. Звук был коротким, сухим, но Энид знала - это признак смущенного удовольствия. Длинные, холодные пальцы поднялись и нежно, почти невесомо, стукнули ее по кончику носа.       — А я, — Начала она, в ее тоне появились знакомые нотки язвительной ностальгии. — Когда впервые вошла в твой жалкий, залитый розовым и солнечным светом мир в качестве учителя по итальянскому, подумала, что передо мной очередной экземпляр гомо сапиенса с хроническим дефицитом серого вещества. Вечно улыбающаяся, болтливая, одетая как конфетти после урагана. Я была уверена, что ты никогда не осилишь даже спряжение глагола, не то что... Добьешься моего расположения. И уж тем более не подумала бы, — Она сделала паузу для драматизма. — Что эта розовая тупица когда-нибудь будет иметь наглость и, что важнее, навыки, чтобы трахнуть меня до состояния нечленораздельного мычания. — Энид расхохоталась, - громко, ехидно, звонко, от всей души. Ее тело затряслось от смеха, и она прижалась к Уэнсдей еще сильнее.       — О, Боже! Да! Я была такой... Как тупой хорек.       — Это было максимально близкое к истине описание. — Парировала Уэнсдей, но ее рука на голове жены стала поглаживать волосы. Медленно. Почти нежно. Блондинка утихла, ее смех сменился теплой, довольной улыбкой. Она перевернулась на бок, облокотившись и глядя на жену прямо. Яркий свет теперь падал на лицо Уэнсдей, и младшая могла разглядеть каждую ресницу, каждую едва заметную родинку на скуле.       — Знаешь что? — Прошептала она. — Ты - мой самый лучший секс. Не просто лучший. Единственный настоящий. И ты - моя самая лучшая жена. Во всех вселенных, на всех планетах, во всех возможных временных линиях. — Уэнсдей закатила глаза с преувеличенным драматизмом, но не смогла скрыть легкую краску, выступившую на ее бледных щеках. Она цокнула языком.       — Такие заявления требуют эмпирических доказательств, а не сентиментальных излияний. Однако, если настаиваешь на сравнительном анализе... Все мои предыдущие... Вовлечения... Если одного человека и пару "симпатий" можно так назвать... — Она произнесла эти слова, как будто это было что-то слегка неприятное. — Меркнут в твоем присутствии. Как тусклые свечи перед ядерным взрывом. Но ты... — Она замолчала, как будто подбирая точное слово. — Ты - это катаклизм. В лучшем смысле этого слова. — Энид просияла. Ее сердце наполнилось таким теплым, сияющим чувством, что казалось, оно вот-вот выплеснется наружу.       — Ох, Уилла, ты романтик! Прямо как в тех дешевых романах! — Она наклонилась и звучно чмокнула ее в ямочку над ключицей, а потом провела кончиком языка по тому же месту, чувствуя, как под кожей участился пульс. — А ты ревновала? К моим "одноразовым девочкам", или как ты их там называла? — Аддамс фыркнула. Ее нос сморщился.       — Ревность - иррациональная и разрушительная эмоция, присущая существам с нестабильной самооценкой. Я просто констатирую факт. Они были... Неадекватны. Как попытка накормить гурмана фаст-фудом. Ты же, несмотря на всю свою... Розовую, пушистую невыносимость, — Она ткнула пальцем в грудь Энид. — Обладаешь определенной глубиной. И поразительной способностью к концентрации, когда дело доходит до моего тела.       — Ой, да ладно тебе! — Энид снова захихикала и, быстро наклонившись, укусила ее за мочку уха, но тут же загладила укус поцелуем. — Ты просто обожаешь, когда я вся сосредоточена на тебе. Признавайся, ледяная королева!       — Если ты не заткнешься в ближайшие пять секунд, — Произнесла брюнетка ледяным тоном, но в ее глазах танцевали чертики. — Ты получишь месячный запрет на любые интимные контакты, миссис Аддамс-младшая. Я засекаю. Пять. Четыре... — Энид не заткнулась. Вместо этого она изобразила преувеличенно испуганное выражение лица, а ее рука, та самая, которая только что довела Уэнсдей до исступления, медленно, как змея, скользнула под одеяло. Ее пальцы проделали путь по прохладной коже живота жены, к тому месту, где начиналась тень лобка. Уэнсдей заерзала. Ее бедра инстинктивно сжались. — Нет. — Сказала она, но в интонации не было прежней ледяной убедительности. Было раздражение, предвкушение и та самая уязвимость, которую знала только жена. — Я сказала, нет, Энид. Ты только что... Мы только что...       — Три... Два... — Насмешливо прошептала блондинка, ее пальцы уже нашли цель - все еще чувствительный, слегка припухший бугорок. Она коснулась его одним-единственным указательным пальцем. Легко. Едва. И замерла. Уэнсдей затаила дыхание. Ее тело напряглось, но это было не напряжение отторжения. Это была струна, натянутая до предела. Ее бедра совершили едва заметное, предательское движение навстречу прикосновению. — Один... — Выдохнула голубоглазая и начала водить пальцем. Нежно. Бесконечно медленно. Крошечные, ленивые круги, как будто рисуя невидимые узоры. — Время вышло. Но кто же я такая, чтобы отказывать своей жене?       — Sciocco cattivo e impudente, — Прошипела брюнетка, но ее глаза уже закрылись. Веки дрожали. Ее рука, лежавшая на простыне, сжалась в кулак. — Senza cerimonie, irrequieto, disordinato... — Энид лишь улыбалась, наблюдая за ней. Она видела, как под легкими, почти неуловимыми прикосновениями тело жены постепенно расковывается. Как мышцы живота то напрягаются, то расслабляются. Как дыхание становится глубже, но менее ровным. Она продолжала свои мазохистски неторопливые круги, иногда чуть усиливая нажим, иногда почти отрывая палец, заставляя кожу ждать. Прошло минут десять. Может, пятнадцать. Энид знала каждую секунду. Она видела, как борьба на лице между гордостью и потребностью постепенно склонялась в пользу последней. И вот, наконец, с тихим, сдавленным звуком, больше похожим на стон поражения, чем на стоны удовольствия, Уэнсдей сама прижалась к ее руке. Ее бедро приподнялось, бессознательно ища большего контакта, более решительного давления.       — Агаа-а, — Протянула блондинка с триумфальной, озорной ноткой в голосе. — Ну что, моя неприступная? Кто тут просит, а? Кто не может устоять? — Аддамс цокнула языком - резко, раздраженно. Но это был жест капитуляции. Она не ответила, жмурясь еще сильнее, позволяя жене чувствовать всем своим существом, как под ее пальцами плоть становится все горячее, все более податливой, как появляется влага, облегчающая скольжение. Энид ускорила движения. Круги стали быстрее, увереннее. Она добавила средний палец, увеличив площадь контакта. А затем, внезапно, шлепнула ее ладонью прямо по самому чувствительному месту. Уэнсдей вздрогнула и вскрикнула - коротко, резко. Ее глаза распахнулись, в них мелькнула ярость, но тут же растворилась в море нахлынувшего удовольствия. Энид сменила тактику - теперь она водила пальцами вверх-вниз, по узкой, влажной дорожке, иногда задевая вход, но не проникая внутрь. Потом снова шлепок. Легкий, щекочущий, унизительно приятный.       — Перестань. — Выдохнула черноглазая, но это был не приказ. Это была мольба, затерявшаяся в нарастающем гуле ее собственного кровотока. Та не перестала. Она нашла идеальный ритм - два быстрых круга, короткий уверенный нажим, легкий шлепок. И снова. Снова. Она смотрела, как тело жены превращается в арку, как шея вытягивается, обнажая пульсирующие сосуды, как губы приоткрываются в беззвучном крике. Когда пришла волна, она была тихой, но невероятно глубокой. Уэнсдей не закричала. Она просто издала долгий, дрожащий выдох, и все ее тело содрогнулось в серии мощных, но почти беззвучных конвульсий. Мышцы живота напряглись, будто стальные канаты, бедра затряслись, а пальцы впились в простыню. Влажность под рукой Энид стала обильной, горячей. Младшая замедлила движения, помогая ей пройти через последние спазмы, а затем медленно, с преувеличенной нежностью, убрала руку. Она поднесла мокрые, блестящие пальцы к своему лицу, внимательно их рассмотрела при ярком свете, а затем медленно, с видом гурмана, облизала один за другим. Ее взгляд не отрывался от покрасневшего, дышащего неровно, лица.       — Ммм... Всегда такой изысканный вкус, миссис Аддамс, — Проговорила она сладострастно. — Насыщенный. С горьковатым послевкусием высокомерия и нотками полной капитуляции. — Аддамс не ответила, но младшая видела, как ее мозг лихорадочно работает, несмотря на опустошение, - темноволосая резко, с неожиданной силой двинулась. Она перекатилась, нависла над блондинкой, уперевшись одним коленом в матрас между ее раздвинутых ног. Ее движение было стремительным, грациозным и абсолютно властным. Небесные глаза расширились. Она почувствовала прохладную кожу колена, прижавшуюся к ее собственной распахнутой, все еще невероятно чувствительной плоти. И, не в силах устоять, ее бедра тут же совершили непроизвольное движение навстречу, потеревшись о твердую, костяную поверхность. Уэнсдей смотрела на нее сверху вниз. Ее обсидиановые волосы, растрепанные, спадали темными прядями, обрамляя бледное лицо. В глазах, темных и бездонных, горел холодный, торжествующий огонь. Она не двигалась. Просто смотрела, как Энид ерзает под ней, как ее тело, только что бывшее орудием пытки, теперь само становится жертвой собственной потребности.       — Ну что, моя дикарка? — Прошептала Аддамс тихим, но пронизывающим, как ледяная игла, тоном. — Кто тут теперь не может устоять? Кто трется о первую попавшуюся часть тела, как кошка в течке? Кажется, твоя собственная тактика бумерангом вернулась к тебе. И, судя по всему, попала точно в цель. — Энид застонала, но не от стыда - от наслаждения. От этой игры, от этого взгляда, от этого колена, которое было и наказанием, и наградой. Она продолжала двигать бедрами, находя удобный угол, усиливая трение. Ее руки обхватили узкую талию, пытаясь притянуть ближе, но та оставалась недвижима, как скала.       — Уилла... Пожалуйста... — Вырвалось со рта, и девушка тут же закусила губу, ненавидя себя за эту слабость, но не в силах ее остановить.       — Пожалуйста, что? — Аддамс наклонилась ниже, ее губы почти касались уха. — Уточни. Я сегодня в настроении для точных формулировок. — Блондинка выдохнула, ее дыхание стало прерывистым. Она прижалась лбом к груди жены, чувствуя, как внутри все закручивается в тугой, раскаленный узел. Оргазм, который она только что наблюдала со стороны, теперь настойчиво стучался в ее собственную дверь, и колено Уэнсдей было единственным ключом.       — Уилла... Я не могу... Помоги... — Прошла еще пара минут мучительного, медленного трения. Энид уже почти не контролировала движения, ее тело билось в мелкой, отчаянной дрожи. Она была на самом краю, и Уэнсдей знала это. Видела по расширенным зрачкам, по открытому в беззвучном стоне рту, по тому, как каждая мышца была натянута до предела. И тогда брюнетка шепнула. Прямо в самое ухо, влажным, горячим шепотом, в котором смешались приказ, насмешка и бездонная, темная нежность.       — Кончай, Аддамс. Кончай, двигаясь об мое колено, как последняя шлюха. Mostrami di cosa è capace la mia moglie selvaggia e irrequieta quando è stata portata allo stato di un animale. Fallo. Proprio ora. — Это было все, что нужно. Словно щелчок выключателя. Энид громко, сдавленно вскрикнула, ее тело выгнулось, оторвавшись от кровати, и она прижалась к колену с такой силой, что могла бы оставить синяк. Волна удовольствия накрыла ее с головой, не оставив места ни для мыслей, ни для стыда - только для белого, ослепляющего экстаза и ощущения кожи жены под ее конвульсирующим телом. Когда последние спазмы отступили, Энид, тяжело дыша, без сил оттолкнула ее. Не со злости, а потому что ее руки не слушались. Она толкнула жену обратно на подушку и плюхнулась рядом, лицом вниз, в ее волосы.       — Пошла ты, Аддамс! — Прохрипела она, но в голосе не было злобы. Было истощение, восхищение и безграничная, уставшая любовь. — Пошла ты к черту со своими психологическими пытками. — Над ней раздалось тихое, довольное хихиканье. Пальцы брюнетки снова запутались в ее светлых волосах, на этот раз почти нежно.       — Ох, нет, моя дорогая, — Прошептала она, пухлые губы коснулись виска. — К черту пойдешь ты. Но только в тот день, когда перестанешь быть такой яркой, невыносимой, прекрасной катастрофой. А до тех пор... — Она сделала паузу, и в тишине комнаты ее слова прозвучали как обет, как проклятие и как величайшая благодарность. — До тех пор ты принадлежишь мне. А я тебе. Так что война окончена. Перемирие подписано. На поте и других телесных жидкостях. — Энид слабо улыбнулась в подушку. Она перевернулась на бок и прижалась к жене, обвив ее ногами, как лиана. Их тела, липкие, уставшие, пахнущие сексом и слезами, нашли друг друга в полумраке простыней. Снаружи, за тяжелыми шелковыми шторами, парижский день окончательно проснулся. Где-то далеко зазвонили колокола, загудели моторы, началась жизнь большого города. Но здесь, в этой спальне, в этой кровати, царил свой, особенный мир. Мир, построенный на острых углах и мягких прикосновениях, на ледяных словах и пылающей плоти, на безумной игре и абсолютном доверии. И пока день медленно тек, две жены - одна светлая, как утро, другая темная, как полночь - обнимались, сплетенные воедино, готовые к продолжению дня. К новой битве. К новой игре. К продолжению их любви.

***

      — Nous sommes à Paris.       — J'arrive. Est-ce que tout est prêt ?       — Nous vous attendons et nous avançons. Ils ont découvert l'adresse.       — En contact.