Il diario di Enid

***

Пять лет спустя: Хроники Аддамс. Зимний вечер в Париже. Снег падал за окнами их парижской квартиры на набережной Сены - нежный, неторопливый, как будто сам город укутывался в белый кашемир в преддверии Рождества. В гостиной, где теперь висели не только готические гравюры Уэнсдей, но и яркие, почти психоделические полотна Энид, пахло горячим шоколадом, корицей и старыми книгами. Уэнсдей сидела в своем любимом кресле-гнезде из темного дуба и черного бархата, закинув ноги на подставку. На коленях у нее лежал MacBook, экран которого был разделен на несколько окон: тиражные отчеты "Raven Shadow Press", график международных дистрибуций и черновик нового контракта с одним шведским автором хоррор-поэзии. На ее запястье тикали наручные часы Patek Philippe - подарок Энид на третью годовщину свадьбы, с гравировкой внутри: "Моему времени и вечности". Она была одета в черный кашемировый джемпер и широкие брюки из мягкой шерсти, ее волосы, теперь чуть длиннее, были собраны в низкий, небрежный пучок, из которого выбивались темные пряди. На переносице покоились очки в тонкой металлической оправе - необходимость, которую она приняла с привычным сарказмом ("Мои глаза предпочли деградировать, лишь бы не видеть мир в высоком разрешении").       — Мара, убедитесь, что тираж "Песен подземелья" отгружен в Токио до 20-го, — Говорила она в гарнитуру, ее голос был низким, уверенным, тем бархатным контральто, которое заставляло трепетать подчиненных и конкурентов. — И скажите этим господам из Берлина, что наши условия не обсуждаются. Либо 15% роялти, либо мы идем к немцам из Dunkelheit Verlag. Они ждали нашего выхода на немецкий рынок три года, могут подождать еще день, пока мистер Хольцман одумается". За пять лет "Raven Shadow Press" превратилась из издательства готической литературы в империю. Они публиковали не только мрачную прозу, но и философские трактаты, исследования оккультизма, которые становились предметом охоты коллекционеров. Уэнсдей открыла филиалы в Лондоне, Праге и Нью-Йорке. Последний - на Манхэттене, в здании с витражами и чугунным фасадом - стал ее главным офисом, куда она летала раз в два месяца. Forbes назвал ее "самой влиятельной и загадочной фигурой в мире интеллектуальной dark-литературы", а ее личное состояние оценил в сумму с 8ю нулями. Но ее главной гордостью была не прибыль. Это была безупречная репутация. "Raven Shadow Press" никогда не шла на компромиссы в качестве печати, не гналась за сиюминутными трендами и не публиковала бездарности, даже коммерчески перспективные. — Мы издаем не книги, — Говорила она на одной из конференций, глядя на переполненный зал ледяными глазами. — Мы издаем артефакты. То, что переживет своих авторов, своих читателей и, возможно, саму цивилизацию. Если вам нужно что-то менее вечное - есть другие издательства. Дверь в гостиную открылась, пропуская хрупкую фигуру. Энид. Она несла два подноса: на одном - чашка черного кофе для Уэнсдей, на другом - капучино с пенкой в виде кошачьей мордочки для себя. За пять лет она почти не изменилась - разве что в ее взгляде появилась та самая уверенность, которая бывает только у тех, кто нашел свое место в мире и отстаивает его каждый день.       — Переговоры с иллюстраторами из Барселоны завершены, — Объявила она, ставя кофе рядом с женой и опускаясь на ковер перед камином, спиной к ее коленям. — Они будут работать над новой серией графических новелл. Йоко уже отправила им предварительный контракт. Боже, эти каталонцы торгуются, как торговцы на восточном базаре. "Lune Blanche Press", детище Энид, стало полной противоположностью "Raven Shadow" - и идеальным ее дополнением. Они специализировались на молодой, смелой литературе: ЛГБТК+ романах, феминистских манифестах, психоделической фантастике, смелых мемуарах. Энид открыла не только издательство, но и целую экосистему: литературный журнал "Lunar Reflections", ежегодный фестиваль в Ницце, грантовую программу для молодых авторов из маргинализированных сообществ. Их офис в Париже, в бывшей типографии на Монмартре, с открытыми пространствами, граффити на стенах и столом для пинг-понга, стал местом паломничества для творческой молодежи со всей Европы. А тираж их бестселлера - романа о любви двух ведьм в викторианском Лондоне - перевалил за миллион.       — Как дела у твоего немецкого друга? — Спросила Энид, запрокидывая голову и глядя на Уэнсдей снизу вверх. — Все еще пытается выторговать у тебя скидку?       — Мистер Хольцман только что согласился на все условия. — Ответила та, проводя пальцами по светлым волосам жены. — Похоже, упоминание Dunkelheit подействовало как холодный душ. Ты научила меня искусству стратегической угрозы, дорогая.       — О, это не я. Это твоя врожденная способность заставлять людей чувствовать себя букашками на лопате. — Рассмеялась блондинка. — Кстати, Мара прислала тебе итоговый отчет по кварталу. Прибыль выросла на 40%. Она просит тебя рассмотреть ее предложение о расширении в Азии. Мара. Правая рука Уэнсдей, ее тень и голос, когда самой хозяйки не было на месте. Бывшая девочка на побегушках, которой восхищалась даже Уэнсдей, поражаясь ее хладнокровной эффективностью и безупречному вкусу. За эти годы Мара стала не просто заместителем, а доверенным лицом, почти членом семьи. Она вела все операционные вопросы, позволяя Уэнсдей сосредоточиться на стратегии и самых сложных переговорах. Именно Мара настояла на открытии направления аудиокниг с участием знаменитых актеров театра и кино - проект, принесший миллионы.       — Мара всегда права. — Заметила Аддамс, прикрывая ноутбук. — Мы откроем офис в Токио в следующем году. Но сначала я хочу, чтобы ты посмотрела на их предложение по маркетингу. Твое солнцеспособное чутье на тренды незаменимо. — Это было их правило: каждая крупная инициатива одного издательства проходила экспертизу у другой. Энид видела коммерческий потенциал и человеческое измерение. Уэнсдей - риски, логистику и долгосрочную перспективу. Вместе они были непобедимы. История возмездия: Падение Алессандры Валле. Разговор о делах неизбежно вернул их к истории пятилетней давности. К Алессандре Валле. После того околопровального утра в "L'Ombre Floreale" итальяночка, униженная, но не сломленная, все же подписала контракт с Дивиной. Но это было лишь начало ее игры. Получив первые образцы коллекции и доступ к производственным мощностям, она объявила о "неожиданных финансовых трудностях" и заморозила платежи. Одновременно ее люди скопировали эскизы Дивины и запустили дешевую реплику линии через свои фабрики в Китае. Йоко и Дивина остались не только без инвестиций, но и с украденной интеллектуальной собственностью, долгами и подорванной репутацией. Их фотостудия, в которую они вложили все сбережения, рухнула как карточный домик.       — Она думала, что имеет дело с двумя наивными художницами, — Холодно произнесла Уэнсдей в тот вечер, когда Йоко, рыдая, рассказала им о крахе. — Она ошиблась. Месть была спланирована с аддамсовской точностью и страстью. Первым делом брюнетка использовала свои связи в мире моды - те самые, что она завела, публикуя мемуары отставных редакторов Vogue и биографии легендарных кутюрье. Она организовала "утечку" информации о методах ведения бизнеса семьи Валле: о нарушениях трудового законодательства на их фабриках, о плагиате, о подкупе чиновников для получения контрактов. Статьи вышли одновременно в Corriere della Sera, Le Monde и The Guardian. Репутация "честного семейного бизнеса" дала трещину. Затем в дело вступила Энид. Через "Lune Blanche Press" она опубликовала разоблачительную книгу молодой журналистки о "теневых практиках в индустрии люксовой моды". Книга стала бестселлером, а имя Валле красной нитью проходило через все повествование. Энид также организовала кампанию в соцсетях, где дизайнеры со всего мира рассказывали истории о том, как их обманывали недобросовестные инвесторы. Хештег #ProtectArtists стал вирусным. Кульминацией стал личный визит Уэнсдей в Милан. Она не поехала на переговоры. Она пригласила Алессандру на ужин в самый пафосный ресторан города - один на один.       — Я помню, как она вошла, вся в бриллиантах, все еще думающая, что это свидание. — Рассказывала позже Уэнсдей своей жене. — Я положила на стол папку. В ней были документы о ее тайных счетах на Кайманах, переписка с китайскими производителями, фотографии с подпольных показов ее копий коллекции Дивины. И распечатанный список всех ее кредиторов, которые, кстати, уже получили копии этих документов. Уэнсдей не повышала голос. Она просто перечислила факты, как читала бы список покупок.       — У вас есть 48 часов, чтобы публично извиниться перед миссис Уотсон и миссис Танака, вернуть им в тройном размере сумму похищенных инвестиций и уйти с поста главы европейского отделения Valle Textiles. В противном случае эти документы увидят не только кредиторы, но и ваш отец. И, как я понимаю, он менее снисходителен, чем я. И да, я в курсе, что вы владеете английским. Алессандра побледнела.       — Вы не можете...       — Могу, — Перебила ее девушка. — И сделаю. Вы играли с людьми, которые стали моей семьей. Это была ваша первая и последняя ошибка. Через два дня в прессе появилось покаянное интервью Алессандры. Через неделю Йоко и Дивина получили перевод на счет. Через месяц Алессандру отправили "в творческий отпуск" в их поместье в Тоскане, под надзор отцовских людей. Бизнес семьи Валле в Европе пошатнулся, и они были вынуждены продать несколько фабрик, чтобы покрыть убытки от скандала.       — Это было... Чудовищно красиво, — Сказала тогда Энид, целуя жену в макушку. — Я никогда не была так возбуждена и так напугана одновременно.       — Она выбрала не тех людей, чтобы обманывать, — Просто ответила Аддамс. — Мы - Аддамсы. Мы не прощаем. Мы архивируем. Новая жизнь Йоко и Дивины: возрождение из пепла. Деньги, возвращенные Валле, стали для девушек не просто компенсацией. Это был билет в новую жизнь. Они продали остатки студии, добавили средства от Валле и купили квартиру в том же доме, где жили Энид и Уэнсдей, двумя этажами ниже.       — Мы хотим быть ближе к нашим спасительницам, — Сказала Йоко, когда они поднимали бокалы на новоселье. — И иметь возможность ворваться к вам в любое время дня и ночи с криком "Помогите!" или "Смотрите, что мы придумали!"       — Только без криков после десяти вечера. — Сухо парировала Уэнсдей, но в уголках ее глаз играли знакомые искорки. — Эдгар имеет чуткий сон. — Дивина, с ее буйной энергией и нестандартным видением, идеально вписалась в "Lune Blanche Press". Она начала как внештатный консультант по визуальному стилю, а через год уже возглавляла отдел арт-дирекции. Именно она придумала ту самую серию графических новелл, что стала визитной карточкой издательства. Ее безумные, красочные, эмоционально заряженные обложки заставляли книги продаваться еще до прочтения. Йоко же обнаружила в себе талант жесткого менеджера и стратега. Тот самый, что позволил ей когда-то поддерживать порядок в хаотичном мире Дивины. Она стала правой рукой Энид, ее щитом от недобросовестных партнеров и церемониймейстером на бесчисленных презентациях и фестивалях. Именно Йоко выстроила систему дистрибуции "Lune Blanche", которая позволяла их книгам появляться в независимых магазинах от Лиссабона до Хельсинки. Теперь они были не просто друзьями. Они были партнерами, соседями, семьей. Каждую субботу у них был "семейный ужин". Они готовили по очереди: на этой неделе - изысканные суши от Йоко и паста от Дивины, на следующей - бургеры от Энид и "что-то очень темное и мясное" от Уэнсдей (никто никогда не спрашивал подробностей). Обсуждали дела, книги, сплетни из мира искусства, планы на будущее. Иногда приезжала Мара, если была в Париже, и привносила в компанию свою скандинавскую сдержанность, которая странным образом гармонировала с их бурной динамикой.       — Вы знаете, о чем я думаю? — Сказала как-то Дивина, разливая вино. — Мы как "Мстители", но для мира литературы. Уэнсдей - наш Железный Человек, холодный гений с бездонным кошельком. Энид - Капитан Америка, солнечная, но с стальной волей. Йоко - Черная Вдова, потому что она всех убивает взглядом на переговорах. А я... Я, наверное, Халк. Потому что я зеленая от зависти к вашему спокойствию и иногда все ломаю.       — Я бы сказала, ты больше Тор, — Улыбнулась блондинка. — Потому что у тебя молот в виде креативной идеи, и ты носишься с ним, круша все на своем пути. — Уэнсдей подняла бокал.       — За семью. Ту, которую мы выбрали. И ту, которую защищаем от идиотов, воров и плохого дизайна. Испытания и победы. Пять лет не были сплошной идиллией. На их пути вставали те, кто видел в их успехе угрозу, в их союзе - слабость, в их непохожести - уязвимость. Был случай с консервативным религиозным лобби, которое пыталось запретить распространение книг "Lune Blanche" в нескольких странах Восточной Европы, обвиняя издательство в "пропаганде разврата". Уэнсдей ответила точечно: через "Raven Shadow" она опубликовала серию исторических исследований о гендерном разнообразии в древних культурах, снабженных безупречным научным аппаратом. А Энид организовала кампанию "Книги не горят", в рамках которой известные писатели и активисты публично читали фрагменты спорных произведений. Скандал обернулся бесплатной рекламой, а продажи в тех самых странах выросли втрое. Была попытка корпоративного рейдерства, когда крупный медиахолдинг попытался скупить акции обоих издательств через подставные фирмы. Мара, с ее юридическим образованием и связями в финансовых кругах, выстроила оборону, а Йоко провела расследование, выявившее истинных бенефициаров. Уэнсдей просто пригласила главу холдинга на чай. Что она ему сказала - осталось тайной. Но на следующий день все предложения о покупке были отозваны, а холдинг продал свои небольшие доли в конкурирующих издательствах. Были и личные моменты. Периоды выгорания у Энид, когда ее солнечная натура не выдерживала давления ответственности и вечной борьбы. Тогда Уэнсдей брала все операционное управление на себя, отправляя жену с Дивиной и Йоко в отпуск - то в горный домик в Швейцарии, то на виллу в Греции.       — Твоя единственная задача - не думать.— Говорила она, упаковывая чемодан Энид. — Если я увижу в почте хоть одно деловое письмо с твоего адреса, я отключу интернет на всем побережье. Были моменты, когда мрачность Уэнсдей превращалась в глубокую, почти физическую тьму - наследие ее рода и пережитых травм. Тогда Энид становилась ее якорем. Она не пыталась развеселить, не заставляла "посмотреть на светлую сторону". Она просто была рядом. Готовила ей какао, читала вслух глупые романы, водила на долгие прогулки по ночному Парижу, держа за руку. Или просто сидела рядом в тишине, позволяя тьме быть, но не позволяя ей поглотить. Однажды, после особенно тяжелого дня, Уэнсдей сказала, глядя в окно на дождь.       — Иногда мне кажется, что я приношу в твою жизнь слишком много тени. — Младшая обняла ее сзади, прижавшись щекой к спине.       — Ты приносишь в мою жизнь контраст, Уилла. Без тени нет восприятия света. Без твоей тьмы мой свет был бы просто... Плоским освещением. Без глубины. Без тайны. Я люблю каждую частичку тебя. Даже те, что прячутся от солнца. Обычное утро, пять лет спустя. Сегодняшнее утро началось как всегда. Энид проснулась первой, в 7:30. Уэнсдей спала, свернувшись калачиком, но теперь не в футболке Энид, а в шелковом черном халате, который та купила ей в Венеции. Эдгар, теперь более пушистый и важный, чем когда-либо, мурлыкал в ногах, свернувшись рядом с новым членом семьи - котенком-сфинксом по имени Сальери, которого Уэнсдей неожиданно привезла из Нью-Йорка ("Он выглядел таким несчастным и злым. Я почувствовала родственную душу"). Энид поцеловала жену в щеку, потом в шрам, который теперь был почти не виден, лишь тонкая серебристая нить.       — Доброе утро, моя готическая ипотека. — Аддамс приоткрыла один глаз.       — Если ты намекаешь на то, что я - долгосрочное вложение, то да, и с каждым годом моя стоимость только растет. За завтраком они провели планерку. Обсудили график на неделю: у Энид встреча с французским министром культуры по поводу грантов, у Уэнсдей - переговоры с японскими партнерами по телеконференции. В 8:30 к ним присоединились Йоко и Дивина, принесшие свежие круассаны и новости: Дивина закончила эскизы к новой графической новелле, Йоко договорилась о выгодной скидке на бумагу у поставщика из Финляндии.       — Кстати, вы видели новости? — Небрежно бросила Йоко, наливая себе кофе. — Алессандра Валле вышла замуж. За какого-то пожилого герцога. Говорят, отец устроил этот брак, чтобы укрепить пошатнувшееся положение семьи.       — Надеюсь, у герцога крепкие нервы, — Произнесла брюнетка, не отрываясь от своего эспрессо. — И хороший юрист.       — О, смотрите! — Воскликнула Дивина, показывая им обложку нового номера Publishers Weekly. — Статья о нас! "Дуэт Аддамс: Как две жены построили литературную империю на контрастах". На фотографии они стояли вдвоем в своем парижском офисе: Уэнсдей в своем безупречном черном костюме, Энид в платье цвета фуксии. Они не смотрели в камеру - они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: любовь, понимание, вызов и бесконечное партнерство.       — Неплохо, — Заметила Аддамс, просматривая статью. — Хотя они упустили главное.       — Что именно? — Спросила Энид.       — То, что это не империя. Это дом. Со стенами из книг и фундаментом из взаимного уважения. Все остальное - просто декорации. После завтрака они разошлись по своим делам, но не раньше, чем обменялись привычным ритуалом: Уэнсдей поправила воротник у Энид, та поцеловала ее в лоб.       — Не запугай японцев слишком сильно.       — Обещаю только необходимое количество запугивания.

***

Вечером они собрались все вместе в квартире Энид и Уэнсдей. Мара прилетела из Нью-Йорка и привезла подарки: редкое первое издание По для Уэнсдей, яркий шарф от местного дизайнера для Энид, набор японских ножей для Йоко и дизайнерский скетчбук для Дивины. Они заказали суши, и открыли бутылку саке, который Маре подарил один из их авторов в Киото. Разговор тек неспешно, перескакивая с тем: новые проекты, планы на летний отпуск (они купили общий дом в Провансе), смешные случаи из поездок.       — Помните нашу первую встречу с Алессандрой? — Вдруг сказала Йоко. — Кажется, это был переломный момент. Не только для нас. Для всех.       — Она была катализатором, — Кивнула кареглазая. — Она заставила нас осознать, что мы - не просто отдельные личности или пары. Мы - сила. И мы защищаем своих.       — А еще она познакомила меня с моей яростью, — Улыбнулась Энид. — Я и не знала, что могу так злиться.       — Ты была великолепна, — Мурлыкнула Аддамс, в ее голосе прозвучала та самая, редкая нота безоговорочной гордости. — Как богиня мести в жакете из кашемира. Позже, когда гости разошлись, и только они вдвоем остались на балконе, глядя на огни Сены, Энид обняла девушку за талию.       — Довольна? — Спросила она. Брюнетка задумчиво смотрела на воду.       — Да. Не так, как я представляла когда-то свое будущее. Это... Лучше. Глубже. Настоящее. У меня есть дело, которое меня не просто кормит, а вдохновляет. У меня есть друзья, которые стали семьей. У меня есть ты. И у меня есть чувство... Что все на своих местах.       — Даже Сальери? Он сегодня снова спрятал твои ключи от сейфа.       — Особенно Сальери. Он учит меня смирению. И тому, что даже у идеального порядка должны быть лысые, морщинистые исключения. Они замолчали. Внизу плыли баржи, гудели машины, жил огромный город. Но здесь, на этом балконе, в кругу света от лампы, был их собственный мир. Мир, который они построили из любви, упрямства, таланта и готовности бороться за то, что важно.       — Знаешь, о чем я думаю? — Прошептала Энид. — Что наше "сейчас" - это то самое "долго и счастливо", о котором пишут в сказках. Только в наших сказках есть темные уголки, сарказм, судебные иски и два кота, один из которых похож на грецкий орех в свитере. — Уэнсдей повернулась к ней, в ее глазах отразились огни города и что-то бесконечно более теплое.       — Наши сказки лучше, — Сказала она. — Потому что они правдивые И под звуки ночного Парижа, под звездами, которых не было видно из-за городского света, но которые они знали - были там, на своем месте, - они поцеловались. Нежно. С пониманием, что это не конец истории, а ее самое прекрасное, насыщенное, настоящее продолжение. Они были Аддамсами. Они были вместе. Они были дома. И все было хорошо. Не идеально - потому что идеал скучен. А хорошо - по-настоящему, глубоко, нерушимо. И это было все, что им было нужно. Все, что они когда-либо хотели. И все, что они продолжали строить - каждый день, каждой принятой книгой, каждым выигранным сражением, каждым тихим утром и каждым шумным вечером в кругу своей странной, прекрасной, выбранной семьи. Их история продолжалась. И она обещала быть долгой, яркой и абсолютно, неповторимо их собственной. БЕЗУМНАЯ СИМФОНИЯ: Пять лет страсти, власти и абсолютного понимания. Глава I: Две ипостаси. 10:00 утра. Конференц-зал "Raven Shadow Press", Нью-Йорк. Воздух был ледяной от кондиционера и напряжения. За столом из черного дерева сидели семь человек - представители немецкого концерна, желавшего купить 20% акций издательства. Все мужчины в безупречных костюмах, все с калькуляторами вместо сердец. Уэнсдей Аддамс сидела во главе стола. Она не просто занимала пространство - она доминировала над ним. На ней был костюм-двойка от нового, дерзкого дизайнера из Антверпена: черная, почти синяя в определенном свете ткань, идеально облегающая плечи, юбка-карандаш длиной ровно на два пальца выше колена. Никаких украшений, кроме обручального кольца на безымянном пальце правой руки. Волосы убраны в жесткий, безупречный пучок, делающий линию челюсти острее бритвы.       — Господин Шульц, — Ее голос был тише обычного, что заставляло всех наклоняться вперед. — Вы предлагаете 20 миллионов за 20%. При этом рыночная оценка "Raven Shadow" после последнего раунда финансирования - 180 миллионов. Ваша математика очаровательна в своей наглости. — Немец, крупный мужчина лет пятидесяти, снисходительно улыбнулся.       — Фрау Аддамс, вы учитываете лишь потенциальную стоимость. Мы же говорим о ликвидных активах. Ваше издательство - это, конечно, прекрасная игрушка, но... — Он не закончил. Уэнсдей медленно подняла руку. Один палец. Пауза растянулась на десять секунд - целую вечность в переговорах.       — Игрушка, — Повторила она, в слове зазвучала сталь. — Забавно. Именно эта "игрушка" за последний год увеличила вашу долю на рынке интеллектуальной литературы в Европе на 7%. Именно эта "игрушка" сделала вашего главного конкурента, Dunkelheit Verlag, объектом насмешек после провала их последнего релиза. — Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе. — Моя "игрушка", господин Шульц, кусается. И у нее отличный аппетит. 45 миллионов за 15%. Или мы завтра начинаем переговоры с китайцами. Они, кстати, уже прислали три письма. В этот момент дверь в конференц-зал открылась. Вошла Энид. Она была сиянием в этом мрачном пространстве. Платье цвета морской волны от молодого грузинского дизайнера, пиджак с широкими плечами, волосы собраны в низкий хвост, из которого выбивались осознанно небрежные пряди. На руке - часы Rolex Daytona с радужным циферблатом - подарок Уэнсдей на последний день рождения.       — О, простите, — Ее голос был теплым, как мед. — Я думала, встреча уже закончилась. Уэнсдей, дорогая, ты обещала быть на ланче с французскими министрами в полдень. Они уже нервничают. Все в комнате замерли. "Дорогая". Произнесено так естественно, так непринужденно, что это было сильнее любого юридического аргумента. Это напоминало всем: перед ними не просто бизнесвумен. Перед ними жена. Часть дуэта, который стал легендой. Уэнсдей даже не повернула голову. Но уголок ее рта дрогнул - микроскопически, заметно только тому, кто знал ее годами.       — Спасибо, Энид. Я закончу через пять минут.       — Прекрасно, — Энид улыбнулась залу сияющей, солнечной улыбкой, которая заставила даже суровых немцев чуть расслабить плечи. — Тогда я подожду в твоем кабинете. Принесла тебе кофе из той новой итальянской пекарни. И круассан с миндальной пастой. Ты же ничего не ела с утра. — Она вышла, оставив за собой шлейф аромата - цитрусы, морская соль и что-то неуловимо сладкое. Господин Шульц прочистил горло.       — Это была миссис Аддамс?       — Да, — Ответила брюнетка, в этом одном слове прозвучала вся вселенная гордости и обладания. — Моя жена. И совладелец "Lune Blanche Press". Которая, кстати, только что подписала эксклюзив с нобелевским лауреатом по литературе. Но это, как вы сказали, просто игрушки. Вернемся к цифрам. Переговоры закончились через семь минут. Немцы согласились на 38 миллионов за 15%. Когда они вышли, Уэнсдей осталась сидеть одна в опустевшем зале. Она закрыла глаза, позволив себе на три секунды сбросить маску. Усталость. Всегда эта усталость после боя. И волнение - низкое, горячее, знакомое. Оно приходило всегда, когда Энид появлялась на ее территории вот так - внезапно, ярко, заявляя свои права без единого прямого слова. Она медленно встала и пошла в свой кабинет. Глава II: Игра в прятки среди стеллажей. Кабинет Уэнсдей в нью-йоркском офисе напоминал библиотеку викторианского оккультиста. Высокие дубовые стеллажи до потолка, заполненные книгами в темных переплетах, черные лампы с темными абажурами, огромный письменный стол, заваленный рукописями и артефактами - черепом в виде пресс-папье, старинными чернильницами, сушеными травами в стеклянных колбах. Энид сидела в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и пила кофе из бумажного стаканчика. Она смотрела на панораму Манхэттена, но когда дверь открылась, ее взгляд мгновенно нашел Уэнсдей.       — Ну? — Спросила она, не двигаясь.       — 38 миллионов. 15%, — Ответила та, закрывая дверь на ключ. Щелчок замка прозвучал громко в тишине.       — Неплохо, — Энид поставила стаканчик. — Хотя могла бы выторговать сорок, милая.       — Он был уже на грани сердечного приступа. Жалко старика. — Аддамс подошла к столу, сняла пиджак, и бросила его на спинку кресла. Под пиджаком была простая черная блуза из шелка, расстегнутая на две пуговицы. Энид наблюдала за каждым движением ф за тем, как напрягаются мышцы спины под тонкой тканью, как шея вытягивается, когда та закидывает голову, чтобы снять невидимую тяжесть короны.       — Ты пришла не из-за ланча с министрами, — Констатировала Уэнсдей, поворачиваясь к ней. — Их встреча в четверг.       — А ты помнишь, — Блондинка улыбнулась, медленно вставая. — Нет. Я пришла, потому что проснулась сегодня утром от того, что мне приснился твой запах. Мята, железо и старая бумага. И я поняла, что не выдержу дня, не прикоснувшись к тебе. — Она подошла ближе. Не касаясь. Просто вошла в ее личное пространство, нарушив все профессиональные дистанции.       — Ты была там невероятна, — Прошептала голубоглазая, глядя ей в глаза. — Холодная, острая, смертоносная. Я смотрела через камеры видеонаблюдения из твоей приемной. Когда ты сказала "моя игрушка кусается", у меня перехватило дыхание. — Уэнсдей не отступала. Ее темные глаза, обычно непроницаемые, теперь были полны того самого огня, который знала только Энид.       — Ты вторглась на мою территорию, Аддамс, — Прошептала она тихо. — Я должна была выгнать тебя.       — Но не сделала этого.       — Нет. — И тогда Энид протянула руку. Не к лицу, не к волосам. Она положила ладонь на тонкую шею, прямо на пульсирующую артерию. Большой палец провел по линии челюсти.       — Ты вся дрожишь, — Констатировала она. — После боя. Всегда так.       — Адреналин. — Коротко бросила девушка, но ее веки дрогнули.       — Вранье. — Младшая наклонилась, ее губы оказались в сантиметре от уха. — Это я. Это потому что я здесь. Потому что ты знаешь, что сейчас, когда все уйдут, я сниму с тебя этот костюм, эту маску, эту корону. И останешься только ты. Дрожащая. Голая. Моя. — Уэнсдей зажмурилась. Длинные ресницы легли на бледные щеки. Она сделала шаг вперед, окончательно стирая дистанцию, и прижалась лбом к плечу Энид.       — Пять минут, — Выдохнула она. — У меня звонок с Токио через...       — Отмени, — Перебила девушка, ее руки уже скользили по спине, находя застежку. — Скажешь, что случилось чрезвычайное происшествие.       — Какое? — Уэнсдей уже помогала ей, расстегивая пряжку ремня.       — Твоя жена напала на тебя с нецелевым использованием служебного помещения. Низ упал на пол. Блуза последовала за ней. Уэнсдей стояла в черном кружевном белье - лифчике и трусиках, которые Энид купила ей в прошлом месяце в Париже. Кружево было паутиной на ее бледной коже, подчеркивая каждую впадину, каждый выступ. Младшая отошла на шаг, чтобы посмотреть. Ее взгляд был горячим, влажным, полным животного восхищения.       — Боже, — Прошептала она. — Ты носишь это под костюмом. На переговорах. Зная, что только я знаю, что под ним.       — Это мой тайный доспех, — Ответила брюнетка, в ее голосе впервые за день прозвучала хрипотца. — Напоминание. О том, кто я на самом деле. Чья я. — Энид не выдержала. Она набросилась на нее с поцелуем. Это не было нежностью. Это было заявлением прав, повторением обетов, сведением счетов с часами разлуки, которые тянулись с самого утра. Губы Уэнсдей открылись под ее натиском, язык встретил язык в битве, знакомой до последнего нюанса. Они перемещались, не разрывая поцелуя. Энид толкнула ее к стеллажам - не грубо, но властно. Спина уперлась в корешки старинных фолиантов. Пахло кожей, пылью, временем - и их возбуждением, острым и живым.       — Здесь? — Прохрипела Аддамс, ее руки уже за спиной жены расстегивали платье. — Серьезно? Сотрудники могут...       — Дверь на ключе, — Энид оторвалась от ее губ, чтобы приникнуть к шее, кусая, оставляя отметины, которые потом придется скрывать водолазками. — И пусть слышат. Пусть знают, что их ледяная королева тает только в одних руках. — Платье Энид соскользнуло на пол. Под ним - ничего. Только кожа, золотистая от загара, мягкая, теплая, живая. Контраст был головокружительным: ее теплота против прохлады Уэнсдей, ее мягкость - против острых углов. Аддамс выдохнула, ее руки обняли хрупкую талию, и прижали к себе так, чтобы их тела соприкоснулись всем фронтом: грудь к груди, живот к животу, бедро к бедру. Она закинула голову, когда губы Энид нашли ее ключицу, и застонала - тихо, сдавленно, так, чтобы звук поглотили книги.       — Скажи, чего ты хочешь, — Прошептала голубоглазая, ее рука скользнула между ними, пальцы нашли влажное кружево белья. — Пока мы еще директора. Через минуту мы будем просто женами. Воспользуйся моментом. Прикажи. Как там... "Игрушка должна слушаться". — Уэнсдей открыла глаза. Они были черными безднами, полными такой нагой, неконтролируемой жажды власти и подчинения одновременно, что у Энид перехватило дыхание.       — Я хочу, чтобы ты опустилась на колени, — Сказала она, голос звучал низко, как гул подземного толчка. — Прямо здесь. На этом полу, где ходят мои подчиненные. И использовала свой рот так, как умеешь только ты. Пока я буду смотреть на тебя сверху. Пока буду вспоминать, как ты вошла в мой зал переговоров и назвала меня "дорогой" перед всеми. — Энид замерла. Затем медленно, не отводя взгляда, опустилась на колени. Паркет был холодным, жестким. Она чувствовала каждую неровность через тонкие колготки (которые Уэнсдей любила срывать зубами). Ее лицо оказалось на уровне нижней части живота жены. Она положила руки на бедра, чувствуя, как мышцы подрагивают.       — Я вся твоя, миссис Аддамс, — Прошептала она, глядя снизу вверх. — Ваша игрушка к вашим услугам. — Она приникла к ней ртом через кружево. Сначала просто дышала горячим воздухом, заставляя ткань промокать еще больше. Затем языком - плоским, широким, влажным - провела по всему силуэту, чувствуя под кружевом форму, жар, пульсацию. Уэнсдей вцепилась пальцами в ее волосы, не дергая, просто держа, как якорь. Ее голова откинулась на стеллаж, а глаза закрылись.       — Да... — Выдохнула она. — Именно так... — Блондинка зацепила зубами край трусиков и стянула их вниз. Теперь перед ней было все. Бледное, идеальное, уже мокрое от желания. Она не стала церемониться. Ее язык вошел сразу - глубоко, уверенно, знающе. Она знала каждую складку, каждую точку, каждую реакцию. Больше пяти лет ежедневных исследований сделали ее экспертом по телу Уэнсдей. Брюнетка закусила губу, чтобы не закричать. Ее бедра двигались навстречу, следуя ритму языка, ее пальцы сжимались в волосах Энид. Она смотрела сверху, сквозь полуприкрытые веки, на эту картину: ее солнечная жена, на коленях в кабинете, полностью отдавшаяся служению. Это зрелище было сильнее любого оргазма - власть, доверие, абсолютная принадлежность. Энид чувствовала, как тело жены натягивается как тетива. Она ускорила движения, добавила пальцы - два, скользких от ее же слюны и соков Уэнсдей, вошли внутрь, найдя ту самую точку. Девушка ахнула, ее тело выгнулось дугой.       — Не останавливайся... — Вырвалось у нее хрипло. — Я сейчас... Энид, я... — Она не закончила. Оргазм накрыл ее волной - не такой сокрушительной, как в тишине спальни, но оттого еще более интенсивной, сконцентрированной, вынужденной быть тихой. Ее тело затрепетало, мышцы живота напряглись, ноги задрожали. Она подавила крик, превратив его в долгий, сдавленный стон, который замер в горле. Изнутри хлынула теплая волна, которую Энид приняла, не отрываясь, продлевая конвульсии до тех пор, пока Уэнсдей не обмякла, тяжело опершись на стеллаж. Тишина. Только их прерывистое дыхание. Где-то за дверью слышались шаги сотрудников. Энид медленно поднялась. Ее губы блестели. Она обняла жену, прижимая к себе, чувствуя, как то сердце, которое только что холодно считало миллионы, теперь бешено колотится у нее под грудью.       — Ты в порядке? — Прошептала она.       — Более чем, — Уэнсдей приоткрыла глаза. В них была та самая, редкая, блаженная пустота после бури. — Хотя теперь мне придется объяснять Маре, почему я пропустила звонок с Токио.       — Скажешь, что у тебя была срочная встреча с инвестором, — Улыбнулась Энид, целуя ее в лоб. — Что не совсем ложь. — Они одевались молча, помогая друг другу - Энид застегнула блузу Уэнсдей, та поправила ей волосы. Профессиональные маски вернулись на лица, но под ними тлел общий секрет, знание, что даже здесь, в сердце бизнес-империи, они - прежде всего жены.       — Сегодня вечером, — Сказала Аддамс, уже сидя за столом и включая компьютер, как будто ничего не произошло. — У нас тот ужин с авторами из Швеции.       — Знаю, — Энид подняла с поля свою сумочку. — Я заказала столик "Экспириенсе". Надеюсь, они оценят молекулярную кухню и то, как я буду смотреть на тебя через стол, вспоминая, как ты кончала у меня на языке два часа назад.       — Несчастные шведы, — Фыркнула брюнетка, но в уголке рта играла улыбка. — Они приехали за контрактом, а попадут на эротический триллер. — Энид вышла, оставив дверь открытой. Аддамс осталась одна. Она провела ладонью по губам, потом опустила руку и коснулась себя там, где еще было влажно от языка жены. И улыбнулась по-настоящему - той самой, редкой, беззащитной улыбкой, которую видел только один человек в мире. На экране компьютера замигал значок входящего звонка из Швеции. Уэнсдей вздохнула, надела гарнитуру и нажала "Ответить". Ее голос снова стал ледяным, безупречным, голосом королевы. Но под столом ее ноги, все еще слегка дрожащие, тесно переплелись - напоминание о том, что даже у трона есть тайная, теплая, влажная жизнь. Глава III: География страсти. За пять лет они составили карту своей страсти. Это была география без границ, ландшафт, где каждая локация имела свою историю, свои правила, свои воспоминания. 1. Зеркальный лифт в штаб-квартире "Lune Blanche, Нью-Йорк". Лифт был облицован зеркалами от пола до потолка. Однажды, возвращаясь с совместной встречи с инвесторами, они застряли между 12 и 13 этажами. На пять минут. Энид, уже раздраженная скучными переговорами, увидела их отражения - две женщины в строгих костюмах, с серьезными лицами. И что-то в ней щелкнуло.       — Знаешь, что мне сейчас нужно? — Сказала она, не глядя на жену.       — Вызвать техника?       — Нет. Увидеть, как на этих строгих лицах появляются совсем другие выражения. — Она повернулась и прижала Уэнсдей к зеркалу. Оно было холодным, контрастируя с жаром их тел. Энид расстегнула пиджак жены, потом блузку. Целовала ее шею, грудь, живот, глядя при этом в зеркало - на свое отражение, на отражение жены, на то, как профессиональная маска тает, сменяясь гримасой наслаждения. Они не раздевались полностью - только достаточно, чтобы Энид могла просунуть руку под юбку и пальцами довести ее до быстрого, тихого оргазма, пока где-то за дверью лифта звучали голоса техников. Уэнсдей кончила, прикусив ладонь, чтобы не закричать, ее отражение в зеркале исказилось от удовольствия. А через минуту лифт дернулся и поехал дальше. Они молча привели себя в порядок. Когда двери открылись на их этаже, они вышли как ни в чем не бывало - два директора, обсуждая стратегии. Только легкий румянец на щеках Уэнсдей и чуть более яркий цвет губ Энид выдавали их. 2. Крыша здания "Raven Shadow" в Нью-Йорке. Ночью, после презентации новой серии книг, они поднялись на крышу - якобы проветриться. Город лежал внизу морем огней, ветер трепал их разгоряченные после вечеринки волосы. Уэнсдей стояла у парапета, курила редкую сигарету - единственная дурная привычка, от которой она не могла избавиться последние три года. Энид подошла сзади, обнимаю за талию.       — Ты сегодня убила их всех, — Сказала она, целуя ледяную шею. — Эта речь о "литературе как последнем прибежище бунта"... Я видела, как у старого Кроули из "Нью-Йоркера" слеза навернулась.       — Это был дым от его сигары. — Сухо парировала брюнетка, но прижалась к ней.       — Ложь. Ты тронула даже его. Как всегда трогаешь меня. — Блондинка опустила руки, расстегивая брюки жены - неловко, одной рукой. Ветер был холодным, но их тела горели. Уэнсдей обернулась, их губы встретились в поцелуе, полном вкуса дыма, виски и победы. Энид приподняла ее, посадив на широкий парапет. Аддамс лишь подняла бровь:       — Надеюсь, страховка покрывает смерть от падения во время супружеского секса на рабочем месте. — И там, под звездами, которых не было видно из-за городского света, Энид встала на колени и ласкала ее языком, пока та, запрокинув голову, смотрела на небо и молилась, чтобы никто из сотрудников не решил подняться на крышу проветриться. 3. Гардеробная в их парижской квартире. Это было их святилище. Пространство, где висели не просто одежда, а их доспехи для разных битв: костюмы Уэнсдей для переговоров, яркие платья Энид для публичных выступлений, вечерние наряды для приемов, домашняя одежда для тихих вечеров. Здесь они играли в самые изощренные игры. Иногда брюнетка заказывала Энид примерить новое платье, а сама садилась в кресло и наблюдала, как жена крутится перед зеркалом. Но это наблюдение никогда не было пассивным. Это была церемония. Уэнсдей могла встать, подойти, поправить бретельку, и ее пальцы, холодные и уверенные, касались кожи, оставляя мурашки. Она могла опуститься на колени, чтобы оценить длину подола, и ее губы нечаянно (совершенно намеренно) касались внутренней стороны бедра. Игра заканчивалась всегда одинаково - платье на полу, Энид прижатая к зеркалу или к стеллажу с обувью, а Уэнсдей, снявшая с себя роль наблюдателя и взявшая на себя роль завоевателя. 4. Рим, номер в отеле с балконом над площадью. Они были там на книжной ярмарке. После дня переговоров, уставшие, они вышли на балкон выпить вина. Внизу кипела жизнь, музыка, смех. Уэнсдей стояла, опершись на перила, в одном из своих черных шелковых халатов. Энид подошла сзади, обнимая, ее руки скользнули под халат, находя голую кожу.       — Кто-нибудь может увидеть, — прошептала Уэнсдей, но не сопротивлялась.       — Пусть видят, — Ответила та, целуя ее плечо. — Пусть знают, как любят друг друга жены Аддамс. — Они занялись любовью прямо там, на балконе, скрытые лишь полупрозрачной занавеской и сумерками. Уэнсдей стояла, опершись руками о перила, а Энид вошла в нее сзади, медленно, глубоко, держа за бедра. Риск быть увиденными добавлял остроты, каждый звук снизу заставлял их замирать, смех превращался в приглушенные стоны. Когда Уэнсдей кончила, она закусила собственный кулак, чтобы не закричать, а тело так сильно затрепетало, что Энид едва удержала ее. Потом они лежали на полу балкона, смеясь тихо, как подростки, сбежавшие со скучной вечеринки. Глава IV: Язык, понятный только двоим. За пять лет они разработали свой собственный язык. Систему знаков, жестов, взглядов, которые были криптографией их страсти. Взгляд через стол переговоров: Когда на совещаниях с партнерами Уэнсдей медленно проводила языком по верхней губе, глядя при этом прямо на Энид, это означало: "Я вспоминаю, как ты делала это со мной прошлой ночью. И если мы сейчас не закончим, я встану и утащу тебя в ближайший туалет". Прикосновение к запястью: Когда Энид в людном месте брала Уэнсдей за запястье, большим пальцем проводя по внутренней стороне, где пульсировала вена, это означало: "Ты - моя. И через три часа я докажу тебе это так, что ты забудешь свое имя. Красная помада: У Уэнсдей была единственная помада яркого цвета - оттенок под названием "Кровь дракона". Она использовала ее только в те дни, когда хотела быть особенно агрессивной, соблазнительной, опасной. Энид называла это "боевой раскраской". И когда она видела эту помаду утром, то знала - сегодняшний вечер будет жарким, долгим и, возможно, связанным с нарушением общественного порядка. Запах: У Уэнсдей был парфюм, который она создала на заказ у парфюмера в Грасе. В его нотах была мята, железо, кедр и что-то, что напоминало о старых книгах и дожде. Она называла его "Признание". И наносила только тогда, когда хотела, чтобы Энид была особенно настойчива. Это был немой крик: "Я твоя. Возьми меня". Глава V: Баланс силы и нежности. Они перепробовали все. От нежности, которая могла растопить лед в душе Уэнсдей, до грубости, которая заставляла Энид чувствовать себя одновременно и завоевательницей, и завоеванной. Были ночи, когда брюнетка привязывала жену к кровати шелковыми шарфами и часами исследовала ее тело, как археолог бесценный артефакт - целуя каждую родинку, каждую веснушку, каждую крошечную шраминку от детских падений. Она могла провести двадцать минут, просто лаская языком внутреннюю часть ее бедра, доводя до безумия, но не давая разрешения на оргазм, пока Энид не начинала плакать от нетерпения и молить. Были вечера, когда Энид, вернувшись после особенно тяжелого дня, просто толкала Уэнсдей на диван, снимала с нее одежду (иногда рвала, что потом стоило ей нового костюма) и занималась ею быстро, жестко, без прелюдий, как будто хотела стереть с нее весь день, все переговоры, всех людей, оставив только себя, свой запах, свои следы. Они экспериментировали с позами, с игрушками (Уэнсдей относилась к ним с научным интересом, как к инструментам исследования), с ролевыми играми. Иногда Аддамс была профессором, а блондинка - нерадивой студенткой, которую нужно наказать. Иногда Энид была репортером, берущей интервью у загадочной писательницы, которая отвечала на вопросы все более двусмысленно. Иногда они просто были собой - двумя женами, которые так сильно любили друг друга, что физическое соединение было единственным способом выразить эту любовь, не разорвавшись на части. Глава VI: Профессионализм как высшая форма флирта. На публике они были безупречны. Никаких лишних прикосновений, взглядов дольше необходимого, намеков. Они были миссис Аддамс и миссис Аддамс - две силы, два бренда, два мира, которые сотрудничали, но оставались отдельными. Именно это делало их редкие срывы такими взрывными. Как на той вечеринке в честь запуска совместного проекта - антологии "Свет и Тень", где авторы Raven Shadow и Lune Blanche писали парные рассказы. Вечер был в полном разгаре, шампанское лилось рекой, все были немного пьяны и возбуждены. Уэнсдей стояла с группой критиков, обсуждая влияние немецкого экспрессионизма на современный хоррор. Энид была в другом конце зала, смеялась с молодыми авторами. Их взгляды встретились через толпу. И что-то щелкнуло. Может, слишком много шампанского. Может, напряжение последних недель. Может, просто желание, которое всегда тлело под поверхностью. Уэнсдей едва заметно кивнула в сторону зимнего сада. Энид через пять минут извинилась и вышла. Та последовала за ней через две минуты. Зимний сад был пуст - прохладный, влажный, наполненный запахом земли и ночных цветов. Они встретились за большим фикусом. Ни слова. Энид прижала Уэнсдей к стеклянной стене, их губы сошлись в поцелуе, который был больше похож на укус. Руки блондинки залезли под платье жены, и нашли, что искали. Та ответила тем же, расстегнув брюки и просунув руку внутрь. Это было быстро, грубо, почти злобно. Они довели друг друга до оргазма за три минуты, подавляя стоны, кусая губы, глядя друг другу в глаза с вызовом и обожанием одновременно. Когда все закончилось, они молча привели себя в порядок, поправили волосы, и Энид первой вышла из сада, как будто просто отходила подышать. Уэнсдей последовала через минуту. Никто не заметил. Никто не заподозрил. Они были профессионалами. Но весь оставшийся вечер, когда их взгляды снова встречались, в уголках их ртов играли едва уловимые улыбки. Им было достаточно. Они знали. Они всегда знали. Эпилог: Вечер пятилетия. Сегодня вечером они праздновали пять лет со дня того утра, когда Энид сидела в спальне с блокнотом, в котором была единственная запись. Они были дома, в Париже. Никаких гостей, никаких сотрудников. Только они, Эдгар и Сальери (который, как всегда, смотрел на них с выражением брезгливого любопытства). Ужин приготовили вместе - паста с трюфелями от Уэнсдей, и тирамису от Энид. Ели при свечах, на полу в гостиной, облокотившись на диван.       — Помнишь, что ты сказала пять лет назад? — Спросила голубоглазая, облизывая ложку с кремом. — Что ты всегда будешь номером один в моем списке.       — Я помню, — Уэнсдей отпила вина. — И я все еще там. На первой строчке. Жирным шрифтом. Подчеркнутая. С несколькими восклицательными знаками.       — А у тебя, — Энид положила ложку и повернулась к ней. — Я в твоем списке не просто первая. Я единственная. Все остальные страницы - пустые. Они молчали. За окном шел снег - редкий для Парижа, крупный, неторопливый.       — Хочешь знать, что я думаю? — Сказала Аддамс, глядя на пламя свечи.       — Всегда. — Послышался нетерпеливый ответ.       — Я думаю, что мы достигли того, о чем даже не мечтали. У нас есть все: успех, деньги, власть, друзья, дом. Но самое ценное... — Она протянула руку, коснувшись щеки Энид. — Это то, что после всего этого, после всех переговоров, скандалов, побед... Я все так же хочу тебя. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда злюсь на тебя. Даже когда устала. Это желание... Оно не угасло. Оно стало только сильнее. Глубже. Как корни старого дерева. — Младшая взяла ее руку, поцеловав ладонь.       — Потому что это не просто желание, Уилла. Это потребность. Как дышать. Я нуждаюсь в тебе. В твоем взгляде, в твоем прикосновении, в твоем сарказме, в твоей тьме. Ты - мой кислород. И моя отрава. И я никогда не стану искать противоядие. Они не пошли в спальню. Они остались на полу, перед камином. Раздевали друг друга медленно, с благоговением, как будто впервые. Целовали каждую часть тела, как будто заново составляя карту. Говорили шепотом слова любви, смешанные со стонами. И когда они соединились, это был не просто секс. Это было таинство. Возобновление обетов. Праздник того, что они прошли через огонь и воду, выходя не просто невредимыми, а сильнее, чем когда-либо. Уэнсдей лежала на спине, а Энид над ней, их тела двигались в идеальной синхронности, выработанной годами. Их взгляды были прикованы друг к другу, и в этих взглядах было все: и страсть пяти минут назад в кабинете, и нежность утренних пробуждений, и ярость споров, и радость побед, и тихая гордость за то, что они построили. Когда они достигли пика одновременно, это было не просто оргазмом. Это было слиянием. На мгновение они перестали быть двумя отдельными людьми. Они стали единым существом - мощным, цельным, бесконечным. После девушки лежали, переплетенные, дыша в унисон, слушая, как трещат дрова в камине и мурлычет Эдгар.       — Знаешь, что мы будем делать следующие пять лет? — Прошептала Энид.       — Завоюем мир? — Предположила Аддамс, играя прядью ее волос.       — Мы уже завоевали мир. Я имею в виду... Мы будем любить друг друга. Еще сильнее. Еще безумнее. Мы будем пробовать то, чего еще не пробовали. Мы будем ссориться и мириться. Мы будем стареть. И я буду любить каждую новую морщинку на твоем лице, потому что она будет нашей. — Уэнсдей повернулась к ней, положив голову на грудь.       — Это звучит как идеальный план, миссис Аддамс.       — Это не план, дорогая. Это обещание. За окном парижская ночь укутывала город в тишину и снег. А в их квартире, в круге света от камина, две жены - ледяная королева и солнечная богиня, директора империй и рабыни своей страсти - лежали вместе, цельные, счастливые, бесконечно принадлежащие друг другу. Их история не заканчивалась. Она просто переходила в новую главу. Более смелую. Более яркую. Более безумную. Потому что они были Аддамсами. А Аддамсы никогда не останавливаются на достигнутом. Особенно когда дело касается любви. ВЕЧНОСТЬ, ВЫГРАВИРОВАННАЯ В ПОВСЕДНЕВНОСТИ. Глава первая: География души как священный текст. Их любовь была не демонстрацией, а тихим знанием, пронизывающим каждый день. Энид и Уэнсдей выработали собственный язык понимания, состоящий не из слов, а из жестов, взглядов и ритуалов. Они читали друг друга как раскрытые книги, где каждая страница была изучена и заучена наизусть. Каждый вечер, перед сном, совершался их главный ритуал - не чтение шрамов, а чтение друг друга. В огромной кровати с балдахином из черного бархата, в свете приглушенной лампы, они просто лежали, переплетенные, слушая биение сердец.       — Расскажи, — Говорила Энид, не как вопрос, а как приглашение. Уэнсдей, чье лицо было прижато к ее плечу, вздыхала.       — Сегодня подписали контракт с тем японским автором. Тот, что пишет хайку про городское одиночество. Он весь день нервничал, но когда увидел, как мы с Марой говорим о структуре его книги... Расслабился. В его глазах было облегчение. Как будто он нашел, наконец, людей, которые понимают. — Энид проводила пальцами по ее спине, не по шрамам, а по линии позвоночника, чувствуя под кожей напряжение дня, которое постепенно таяло под ее прикосновениями.       — Ты даешь им дом, — Шептала она. — Не просто издательство. Дом для их странных, прекрасных мыслей.       — Так же, как ты дала дом мне, — Отвечала брюнетка, в ее голосе звучала та редкая, абсолютно незащищенная нежность, которую она хранила только для одной женщины. Их понимание друг друга проявлялось в деталях. Энид знала, что после особенно сложных переговоров Уэнсдей нуждается не в разговорах, а в тишине и тепле человеческого присутствия. Она не засыпала ее вопросами, не требовала эмоций. Она просто брала книгу, садилась рядом в кабинете и читала, создавая своим спокойным дыханием островок покоя в бушующем море мыслей жены. Уэнсдей, в свою очередь, понимала солнечную натуру Энид как никто другой. Она знала, что после публичных выступлений, после дня, наполненного общением, ее жена испытывала эмоциональное истощение. И тогда она превращала их дом в убежище - заказывала ее любимую еду, наливала теплую ванну с солью и лавандой, отключала телефоны. Она не пыталась развеселить Энид - она давала ей пространство для тишины, сама становясь тихим фоном, надежной константой. Глава вторая: Нежность как высшая форма общения. Нежность Уэнсдей была осознанным выбором, актом воли и глубокого понимания. Она изучила Энид как сложнейший музыкальный инструмент и научилась извлекать из него самые тихие, самые прекрасные аккорды. Утро. Энид ненавидела ранние подъемы. Ее сознание просыпалось долго и неохотно. Уэнсдей, чьи внутренние часы были откалиброваны с военной точностью, никогда не будила ее резко. Она вставала первой, готовила кофе, но не приносила его в спальню сразу. Сначала она садилась на край кровати и просто смотрела на спящую жену. Потом, очень медленно, касалась ее виска, проводя пальцем по линии брови. Энид, даже во сне, узнавала это прикосновение. Она морщилась, потом ее губы растягивались в сонной улыбке, и только тогда Уэнсдей шептала:       — Tempo, sole. Мир ждет твоего света. — И это было не просто словом - это было признанием ее сути, ее дара нести тепло другим. Завтрак. На кухонном столе всегда стояла чашка капучино с неумелым сердечком из пены. Рядом - тарелка с тостами именно той степени прожарки, которую любила Энид, и маленькая вазочка с джемом. Не просто джемом, а тем самым черничным, из той самой лавки на Монмартре, где они купили первую банку пять лет назад. Это был якорь. Напоминание о том, что среди всей мишуры успеха и славы есть простые, вечные вещи: вкус, запах, память. Рабочий день. В середине дня на телефон Энид приходило сообщение. Без слов. Просто фотография: то Эдгар, спящий в луже солнечного света на столе Уэнсдей, то вид из окна Нью-Йорка, то странная скульптура в виде ворона, которую она увидела по дороге на встречу. Это был способ сказать: "Я здесь. Я думаю о тебе. Ты со мной, даже когда нас разделяют океаны". Вечер. Самое священное время. Когда все дела были завершены, телефоны отключены, Уэнсдей находила Энид. Чаще всего - в ее домашней студии, где та что-то рисовала или просто смотрела в окно. Аддамс не спрашивала "о чем думаешь?". Она просто подходила, обнимала сзади и клала голову ей на плечо. И они стояли так, молча, наблюдая, как зажигаются огни Парижа. В этом молчании было больше понимания, чем в тысяче слов. Это было знание, что они - одна система, одно целое, дышащее в унисон. Однажды Энид спросила.       — Как ты всегда знаешь, что мне нужно? Даже когда я сама не знаю? — Брюнетка, не отрываясь от книги, которую читала, ответила:       — Потому что твое молчание громче крика других. Потому что я изучил ритм твоего дыхания. Когда ты счастлива, ты дышишь глубоко и ровно, как море в штиль. Когда ты устала - поверхностно и часто, как птица. Когда тебе больно - ты задерживаешь дыхание, как будто хочешь стать невидимой. Мне не нужны слова. Мне нужна только ты. Глава третья: Солнечная преданность Энид. Любовь Энид была не слепым обожанием, а осознанным поклонением. Она видела Уэнсдей целиком - и ее ледяную мощь, и ее скрытую уязвимость, и ее сарказм, и ее глубинную, почти детскую потребность в принятии. Она восхищалась ее умом не как абстракцией, а как живым инструментом. Когда Уэнсдей погружалась в разработку новой издательской стратегии или разбор сложного контракта, Энид могла часами просто наблюдать за ней. Не мешая. Не комментируя. Она смотрела, как сдвигаются брови жены в момент концентрации, как губы шепчут про себя аргументы, как пальцы летают по клавиатуре. Для нее это было высшим видом искусства - наблюдать, как работает гений. Но ее любовь проявлялась и в заботе о простом, земном. Она знала, что Уэнсдей, погруженная в мысли, забывает поесть. Поэтому в ее кабинете всегда стояла термокружка с горячим чаем (крепким, черным, с одной ложкой меда, без лимона) и тарелка с нарезанными фруктами или орехами. Она не напоминала, не ругала. Она просто наполняла пространство вокруг жены знаками заботы, как расставляют маяки для корабля в тумане. Когда Уэнсдей впадала в свои "темные периоды" - не депрессию, а скорее глубокую, философскую меланхолию, наследственную тоску Аддамсов по мрачному и вечному, - Энид не пыталась ее "развеселить". Она входила в эту тьму вместе с ней. Она читала вслух мрачные стихи, ставила сумрачную классическую музыку, могла просто сидеть рядом в полной темноте, держа ее за руку. Она понимала: иногда нужно не вытаскивать человека из его тьмы, а просто быть в ней рядом, чтобы тьма не стала одиночеством.       — Ты не боишься? — Спросила как-то Уэнсдей в одну из таких ночей, когда они сидели на балконе в полной темноте, и только угольки их сигарет (Уэнсдей) и горячий шоколад (Энид) были точками света.       — Чего? — Удивилась блондинка.       — Что я утащу тебя в эту свою тьму. Что ты потеряешь свое солнце. Энид рассмеялась, тихо, ласково.       — Дурочка. Ты и есть мое солнце. Просто твое солнце светит изнутри. Оно черное. И это самое красивое, самое теплое солнце во вселенной. Оно меня не пугает. Оно меня согревает. Глава четвертая: Диалог без слов - ритуалы повседневности. Их жизнь была пронизана ритуалами, которые стали языком их любви. Воскресный бранч. Каждое воскресенье, независимо от того, в какой точке земного шара они находились, они устраивали видеозвонок за завтраком. Не для обсуждения дел. Просто чтобы увидеть друг друга с утра, с немытой головой, в пижамах. Чтобы показать свою чашку кофе, свой вид из окна. Это был способ сказать: "Ты - первая мысль моего дня. И последняя". Выбор книг. Прежде чем запустить новую книгу в печать, они обязательно давали ее почитать друг другу. И не для профессиональной оценки. А чтобы поделиться миром. Энид оставляла на полях книг Уэнсдей закладки в виде смайликов на тех местах, которые ее тронули. Уэнсдей в книгах Энид делала пометки черными чернилами - не исправления, а отклики: "Этот персонаж напоминает мне тебя в тот день, когда ты спорила с тем издателем из Милана" или "Здесь автор врет. Настоящая любовь выглядит иначе. Я знаю". Совместные проекты. Раз в год они выпускали книгу под общей редакцией - антологию, где авторы Raven Shadow и Lune Blanche писали на заданную тему. Процесс отбора, обсуждения, правок был для них танцем взаимного уважения. Они спорили, иногда горячо, но всегда с пониманием, что у каждого своя правда, свой вкус, свое видение. И в этих спорах рождалось нечто большее, чем книга - рождалось глубинное понимание внутреннего мира друг друга. Прогулки без цели. Иногда они просто брали Эдгара на поводок (Сальери презирал прогулки) и шли бродить по Парижу без маршрута. Они молчали, просто смотрели на город, на людей, обменивались взглядами, когда видели что-то смешное или трогательное. Эти прогулки были медитацией, способом синхронизировать ритмы своих душ вне контекста работы, успеха, обязанностей. Глава пятая: Кризисы как способ стать ближе. Их жизнь не была сказкой без конфликтов. Они ссорились. Иногда серьезно. Из-за рабочих решений, из-за разного видения будущего, из-за усталости, которая делала их раздражительными. Был период, когда Энид, увлекшись расширением Lune Blanche, начала брать на себя слишком много, работала по 16 часов в день, забывала про обеды, про сон, про себя. Уэнсдей терпела месяц. Потом два. На третий месяц, когда Энид, бледная и с трясущимися руками, попыталась встать с постели в пять утра, чтобы закончить презентацию, Уэнсдей взяла ее ноутбук и... Выбросила его в заполненную водой раковину. Энид остолбенела.       — Ты что, с ума сошла?! Там вся...       — Там ничего нет. — Холодно перебила Аддамс. — Потому что я все файлы скопировала и отправила Йоко. А это был старый ноутбук, который давно пора было выбросить. Так же, как и эту твою идиотскую привычку работать на износ. — Они устроили грандиозную ссору. Кричали. Энид плакала от ярости и бессилия. Уэнсдей стояла, скрестив руки, как гранитная скала. Но когда запал блондинки иссяк, и она, всхлипывая, опустилась на пол, Уэнсдей не стала читать нотации. Она села рядом, обняла ее и прошептала:       — Я не позволю тебе сгореть. Не позволю миру украсть у меня мое солнце. Если для этого придется топить твои ноутбуки каждый день - буду топить. Потому что ты важнее любого контракта, любой прибыли, любой славы. — И это было не про контроль. Это было про безумную, до боли трепетную заботу. Энид поняла это. Сквозь слезы, она рассмеялась.       — Ты самая ужасная, самая деспотичная и самая любимая жена на свете.       — Это взаимно, — Ответила Аддамс, целуя ее в макушку. После этой ссоры они выработали систему "стоп-сигналов". Красная карточка. Если одна из них видела, что другая переходит границы разумного, она просто говорила: "Стоп. Я люблю тебя". И это был сигнал не для спора, а для паузы, для объятий, для возвращения к сути - к тому, что они важнее любых дел. Глава шестая: Успех как общее достояние. Их профессиональные победы были не личными триумфами, а общими праздниками. Когда Raven Shadow получила престижную международную премию за вклад в культуру, Уэнсдей стояла на сцене, держа статуэтку, и говорила в микрофон:       — Я принимаю эту награду не одна. За моим плечом стоит моя жена, Энид Аддамс, которая научила меня, что даже в самой темной литературе должен быть луч света - надежда. И этот луч - она. Когда Lune Blanche запустила грантовую программу для писательниц из стран третьего мира, и первый тираж их книг разошелся за неделю, Энид устроила вечеринку в офисе. И в разгар праздника она подняла бокал и сказала:       — Самое большое вдохновение в моей жизни - это наблюдать, как работает ум моей жены. Она научила меня глубине, дисциплине и тому, что за каждой темной обложкой может скрываться свет, способный изменить мир. Они не конкурировали. Они дополняли. Аддамс была стратегом, Аддамс-младшая - душой. Уэнсдей выстраивала империи, Энид наполняла их смыслом и теплом. И вместе они создали не просто бизнес, а явление - пространство, где уважали и мрак, и свет, где талант имел значение вне трендов, где любовь к слову была выше любви к прибыли. Глава седьмая: Защита и верность, как немой язык. Парижская книжная ярмарка. Стенд "Raven Shadow Press" был островком ледяной элегантности среди пестрого шума: черные стеллажи, книги в бархатных переплетах, запах старой кожи и кофе. Уэнсдей, в костюме-смокинге от Александра Маккуина (черный, с тончайшей серебряной вышивкой в виде паутины на лацканах), вела переговоры с группой дистрибьюторов из Восточной Европы. Ее голос, низкий и не терпящий возражений, резал воздух, как скальпель. Именно в этот момент к ней подошла она. Кармен Вальдес. Молодая, дерзкая наследница испанского издательства "Sangre y Tinta", специализировавшегося на эротическом хорроре. Она была воплощением агрессивной сексуальности: платье-футляр алого цвета, волосы цвета воронова крыла, губы, подчеркнутые помадой такого же кровавого оттенка. Ее взгляд скользил по Уэнсдей не как по коллеге, а как по добыче.       — Фрау Аддамс, — Голос Кармен был нарочито хрипловатым, томным. — Наконец-то удалось пробиться через вашу свиту. Я просто обязана лично выразить свой восторг. Ваш последний релиз, "Анатомия Меланхолии"... Это не книга. Это орудие пытки для души. Искусство высшей пробы. — Уэнсдей даже не повернула голову, закончив фразу для дистрибьюторов. Затем медленно, как хищница, оценивающая назойливую муху, перевела на Кармен ледяной взгляд.       — Мисс Вальдес. Ваше издательство известно скорее количеством обнаженных тел на обложках, чем глубиной содержания. Если вам нужны права на перевод, обратитесь к моему заместителю. — Это был прямой, грубый щелчок по носу. Но Кармен только улыбнулась шире, сделав шаг вперед, нарушив личное пространство.       — О, я не о делах. Я о... Восхищении. Ваша холодность, ваш абсолютный контроль... Это же самый мощный афродизиак. Я читала интервью, где вы сказали, что вы женаты. Но ведь брак - такая скучная тюрьма для таких... Ярких личностей, как мы. Не находите? — Воздух вокруг брюнетки стал буквально леденеть. Дистрибьюторы замерли, затаив дыхание. В нескольких метрах, у соседнего стенда "Lune Blanche", Энид, только что смеявшаяся с автором, резко обернулась. Ее солнечное лицо помрачнело в одно мгновение. Она увидела, как эта женщина-гадюка почти прижимается к ее жене, как алые когти почти касаются рукава Уэнсдей. Аддамс не отступила ни на миллиметр. Она наклонилась к Кармен, ее шепот был настолько тихим и ядовитым, что услышала только она одна.       — Послушайте внимательно, мисс Вальдес. Мой брак - не тюрьма. Это крепость. И я - ее каменная стена, а моя жена - солнце в ее небе. Ваше жалкое подобие флирта оскорбляет не только меня, но и само понятие вкуса. Если ваше лицо снова появится в радиусе десяти метров от меня или моих сотрудников, ваше "Sangre y Tinta" обнаружит, что все бумажные фабрики в Каталонии внезапно разорвали с вами контракты. Вы поняли? Или мне нужно повторить на языке, который сводится к более примитивным жестам? — Девушка побледнела под слоем тонального крема. Ее уверенность испарилась, уступив место панике. Она отшатнулась, как от удара током, и, не сказав ни слова, растворилась в толпе. Уэнсдей выпрямилась, поправила манжету, и снова обратилась к дистрибьюторам, как будто только что отогнала назойливую мошку.       — Итак, где мы остановились? На тираже в пятьдесят тысяч для Польши? — Но ее взгляд на долю секунды встретился со взглядом Энид. И в этих глазах, обычно таких теплых, бушевала настоящая буря. Не ревность, а чистая, концентрированная ярость. Ярость защиты. Ярость собственности. Вечером того же дня в их парижской квартире царила гнетущая тишина. Энид молчала. Она не кричала, не устраивала сцен. Она молча готовила ужин, каждое ее движение было резким и отточенным. Нож для овощей в руках казался оружием. Уэнсдей, сменившая смокинг на черный шелковый халат, наблюдала, облокотившись на дверной косяк кухни.       — Энид.       — Не начинай, — Отрезала та, не оборачиваясь. — Я не хочу говорить. Я хочу... Я не знаю, чего я хочу. Вырвать ей эти накладные ресницы, наверное.       — Она ничего не значит.       — Значит! — Младшая резко обернулась, в ее глазах блестели слезы злости. — Она посмела. Посмела смотреть на тебя таким голодным взглядом. Посмела думать, что у нее есть шанс. Что она может предложить тебе что-то, чего у тебя нет. Это оскорбление. Мне. Нам. — Аддамс подошла ближе, осторожно, как к раненой пантере.       — Ты знаешь, что для меня существует только один взгляд, который имеет значение.       — Знаю! — Выдохнула блондинка, ее гнев внезапно сменился чем-то более темным, более жарким. Она толкнула Уэнсдей к кухонному острову, уперев ладони в столешницу по обе стороны от нее. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Но я все равно видела, как она смотрела. И сейчас... Сейчас я хочу стереть это. Стереть с тебя ее наглый взгляд. Хочу, чтобы ты чувствовала только меня. Только мой гнев. Мою любовь. Мою собственность. — Их поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Энид вцепилась в ее волосы, оттягивая голову, чтобы глубже войти в рот. Уэнсдей ответила с такой же силой, уверенные руки схватили за бедра, прижимая к себе так, что кости хрустнули.       — В спальню, — Прохрипела Аддамс, отрываясь.       — Нет. Здесь. Сейчас. — Энид была неумолима. Ее руки рванули пояс халата, шелк соскользнул на пол черной лужей вокруг ног. Затем она принялась за собственную одежду - простую белую блузку и юбку. Ткань не рвалась, но поддавалась с таким треском, будто это были вражеские знамена. Брюнетка, обнаженная, сидела на холодной столешнице кухонного острова. Энид встала между ее расставленных ног. Ее глаза были темными, почти черными от желания и остатков ярости.       — Ты моя, — Прошептала она, не прикасаясь. — Скажи.       — Твоя, — Без колебаний выдохнула Уэнсдей, ее горло сжалось. — Всецело. Безраздельно.       — Всецело. Безраздельно. — Только тогда голубоглазая прикоснулась. Не с нежностью, а с демонстративной, грубой собственностью. Ее пальцы впились в бледную кожу бедер, оставляя красные отметины. Ее рот обрушился на грудь, кусая, посасывая, заявляя права. Аддамс закинула голову назад, глухой стон вырвался из ее горла. Тонкие пальцы вцепились в светлые волосы жены, не направляя, а просто держась за них, как за якорь.       — Энид... — Это было скорее предупреждение, чем просьба.       — Молчи, — Приказала та, опускаясь на колени перед ней. Ее взгляд, устремленный снизу вверх, все еще пылал. — Просто смотри. Смотри, как твоя солнечная, добрая жена превращается в животное, когда кто-то покушается на чужое. — И она принялась за нее ртом. Грубо, без изысков, с единственной целью - поглотить, присвоить, пометить. Язык не ласкал, а вламывался. Зубы слегка задевали нежную кожу, оставляя легкие следы. Уэнсдей затрепетала, ее бедра дернулись навстречу. Она пыталась сдержать стоны, закусывая губу до крови, но это было невозможно. Энид чувствовала каждую судорогу, каждую волну приближающегося пика и лишь удваивала усилия.       — Fermati... No, non fermarti... Dio, Enid, io... — Речь распалась на обрывки. Ее тело изогнулось, как лук, пальцы судорожно сжали светлые волосы. Оргазм накрыл ее не волной, а ударом молота - сокрушительным, выворачивающим внутренности, выжигающим из памяти все, кроме жены у ее ног. Она крикнула, коротко и хрипло, не в силах сдержаться. Когда конвульсии стихли, Энид медленно поднялась. Ее губы и подбородок блестели. Она смотрела на жену - обессиленную, дрожащую, с разбитым взглядом - и ее собственная ярость наконец растаяла, сменившись глубоким, животным удовлетворением.       — Никто, — Прошептала она, целуя ее в губы, передавая собственный вкус. — Никто не будет смотреть на тебя так. Потому что ты - моя. И я никому не позволю об этом забыть.

***

Случай с Энид произошел несколько месяцев спустя на литературном фестивале в Ницце. Lune Blanche проводила панельную дискуссию о новых голосах в феминистской прозе. Энид с сияющей улыбкой, вела дискуссию, очаровывая аудиторию своим умом и теплотой. Именно это тепло привлекло его. Жана-Мишеля, молодого, но уже зазнавшегося литературного критика из провинции, с репутацией ловеласа. Он ждал в кулуарах, и когда Энид вышла, окруженная группой поклонниц, он ловко встроился в ее окружение.       — Мадам Аддамс, ваше выступление было... Освежающим, как морской бриз. — Сказал он, его голос был маслянистым, а взгляд скользил по ней слишком свободно. — Хотя, мне кажется, вам не хватает... Более глубокого, мужского взгляда на поднимаемые вопросы. Может, обсудим это за ужином? Без протокола. — Энид вежливо, но холодно улыбнулась.       — Боюсь, мой взгляд и так достаточно глубок, а все важные дискуссии я веду со своей женой. Спасибо за предложение. — Но Жан-Мишель был настойчив. Он взял ее за локоть - легкое, но бесцеремонное прикосновение.       — О, не будьте такой строгой. Ваша жена... Уэнсдей Аддамс, да? Ледяная королева из мира готики. Должно быть, с ней очень... Прохладно. А вы - само солнце. Разве солнцу не нужна теплота? — В этот момент пространство вокруг них как будто сжалось и заледенело. Из-за спины Энид появилась она. Уэнсдей. Она не шла быстро, но каждый ее шаг отмерял расстояние до гибели. На ней был простой черный костюм, но он сидел как мундир полководца. Ее лицо было маской абсолютного, непроницаемого спокойствия. Но глаза... Ее бездонные глаза были устремлены на мужчину, и в них было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Она молча приблизилась, а угольный взгляд упал на его руку, все еще лежавшую на локте. Молчание длилось три секунды. Жан-Мишель инстинктивно отдернул руку, как от раскаленного железа.       — Месье, — Голос девушки был тише шепота, но каждый слог звенел, как падающая льдинка. — Вы, кажется, заблудились. Дискуссия о мужском взгляде на феминизм, особенно таком... Примитивном, как ваш, запланирована в павильоне номер три. Там же, где проходят мастер-классы по начинающей журналистике и... Как правильно чистить ботинки. Рекомендую поспешить. Ее слова были не просто оскорблением. Они были публичной казнью, унижением, сведением на нет всей его значимости. Жан-Мишель покраснел, потом побелел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но встретился с ее взглядом - абсолютно пустым, как глубокий космос, готовый поглотить его без следа. Он сглотнул, бормоча извинения, и буквально сбежал. Уэнсдей повернулась к Энид. Маска спала, и в ее глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное - инстинкт защитника, чью самку пытались тронуть.       — Ты в порядке? — Спросила она, в голосе прозвучала та самая, редкая трещина беспокойства. Голубоглазая, которая только что чувствовала раздражение и брезгливость, теперь смотрела на жену с таким восхищением и благодарностью, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Возбуждение, острое и немедленное, ударило в низ живота.       — Совершенно, — Прошептала она неровным, дрожащим голосом, слегка откашливаясь. — Теперь я в полном порядке. Вечером в квартире Энид была нежной, но настойчивой. Она целовала каждый палец Уэнсдей, каждую ладонь, которая так эффективно разделалась с наглецом.       — Ты была вновь была... Великолепна, — Говорила девушка между поцелуями, снимая с жены пиджак, рубашку. — Когда ты так смотришь... Боже, Уилла, я так хочу тебя в этот момент. Хочу, чтобы ты напомнила мне, кто здесь главный. Кто мой щит. Моя стена. — И кареглазая, обычно предпочитающая отдавать контроль в таких моментах, на этот раз взяла его в свои руки. Ее месть миру, осмелившемуся побеспокоить ее солнце, была страстной и безжалостной. Она приковала Энид к роскошной кровати шелковыми шарфами (купленными в бутике неподалеку) и посвятила часы исследованию ее тела. Но не с нежностью, а с требовательной, властной страстью. Ее губы, ее зубы, ее пальцы оставляли следы, голос, тихий и хриплый, звучал приказами и похвалой.       — Моя. — Шептала она, входя в Энид, заставляя выгибаться и стонать. — Il mio raggio di sole. La mia vita. E brucerò alla forza chiunque osi raggiungerti. — Младшая, связанная, абсолютно открытая и беззащитная, парила на грани безумия от наслаждения. Она кончала с криком, раз за разом, пока не потеряла счет, пока не превратилась в трепещущее, плачущее от переизбытка чувств существо. И Уэнсдей не останавливалась, доводя ее до той грани, где боль смешивалась с невероятным удовольствием, а сознание растворялось в первобытном тумане. Под утро, когда шарфы были развязаны, а они лежали в ванне, наполненной теплой водой и солью, Энид, сидя между ног жены, прислонилась к ее груди спиной.       — Я сегодня не смогу ходить, — Хрипло мурлыкнула она, но в голосе звучало глубочайшее удовлетворение.       — Это не проблема, — Уэнсдей обняла ее, поцеловав в макушку. — Я отменю все твои встречи. А тех, кто будет спорить, отправлю туда же, где сейчас господин критик - размышлять о чистоте своей обуви и профессионализме. — Энид рассмеялась, слабо, но счастливо. Они были идеальным балансом. Лед и пламя. Щит и меч. Их ревность никогда не была токсичной неуверенностью. Это была яростная, животная защита своей территории, своей священной связи. И каждый такой инцидент лишь распалял их желание, заставляя с новой силой утверждать друг в друге свое право на обладание и свою полную, безоговорочную принадлежность. Это был бесконечный, страстный танец, где каждый шаг был вызовом миру, а каждое примирение - подтверждением вечности их союза. Эпилог: Обычный вечер, необычное счастье. Сейчас. Поздний вечер. Париж. За окном - дождь, осенний, мягкий, навевающий мысли о вечности. Энид лежала на диване, положив голову на колени жены. Та одной рукой перелистывала страницы новой рукописи, другой - расчесывала пальцами светлые волосы жены.       — Здесь автор описывает любовь как болезнь. — Замечает брюнетка.       — Глупость. — Мурлычет младшая, не открывая глаз. — Любовь - это не болезнь. Это иммунитет. Против всего плохого в мире. — Уэнсдей замолкает. Потом откладывает рукопись, наклоняется и целует ее в лоб.       — Ты права. Как всегда.       — Не всегда. Но в главном - да. Они молчали. Дождь громко стучал по стеклу, оставляя свои мокрые следы. Эдгар мурлыкал у камина, а Сальери, свернувшись калачиком на спинке дивана, смотрел на них полуприкрытыми глазами с выражением кошачьего превосходства. Все проблемы испарились не потому, что их не стало. А потому что они стали не важны перед лицом этого - перед тишиной, наполненной пониманием, перед покоем, который возможен только тогда, когда ты знаешь, что твоя душа нашла свою родную гавань. Энид открыла глаза и посмотрела на девушку. Та смотрела в ответ. И в этом взгляде - вся история. Не история битв и шрамов. А история тихих утренних пробуждений, совместных завтраков, споров о книгах, прогулок под дождем, смеха над глупостями, молчания, которое говорит громче слов.       — Я счастлива, — Прошептала Энид.       — Я знаю, — Я тоже. Потому что ты здесь. И это - все, что нужно. Все, что имеет значение. Две женщины. Две половинки одного целого. Два успеха, слившихся в один. Две судьбы, сплетенные в вечность. Они не просто любили друг друга. Они понимали. Принимали. Уважали. И в этом понимании была такая крепость, такая глубина, такое богатство, что на его фоне меркли все деньги, вся слава, все достижения. Они были счастливы. Безумно, тихо, абсолютно счастливы. Потому что нашли не просто любовь. Нашли дом в лице друг друга. И этот дом был нерушим. Навеки. НОВАЯ МЕЛОДИЯ: Желание, выросшее из совершенства. Часть 1: Тихая революция в сердце. Желание пришло не как гром среди ясного неба. Оно вызревало медленно, как редкий цветок в тенистом саду их любви. Сначала это были просто мимолетные взгляды, задержанные на секунду дольше, на детской площадке в Люксембургском саду. Потом - неосознанные паузы перед витринами магазинов с крошечными боди и плюшевыми слонами. Энид заметила первой. Они сидели в своем любимом кафе на набережной, и мимо прошла молодая пара с коляской. Уэнсдей, обычно абсолютно равнодушная к прохожим, на мгновение замерла, ее взгляд, острый и аналитический, смягчился на долю секунды, превратившись во что-то... Почтительное.       — Ты представляешь, — Тихо сказала Энид вечером того же дня, когда они лежали в постели, слушая, как за окном шумит Париж. — Чтобы у нас в доме был... Свой собственный маленький человек? Со своим характером. Своими странностями. Уэнсдей не ответила сразу. Она провела пальцем по руке Энид, следя за рисунком вен.       — Это было бы логичным продолжением, — Наконец произнесла она, в голосе не было ни сарказма, ни страха. Только глубокая, взвешенная мысль. — Мы построили империи. Создали дом. Написали свою историю. Передали бы ее... Кому? — Вопрос повис в воздухе, наполненный ароматом лаванды и старого дерева. С этого момента он больше не покидал их. Часть 2: География нового желания. Желание обретало форму не в громких разговорах, а в тихих ритуалах. В книжных магазинах. Теперь, помимо отделов с готической литературой и современной прозой, они стали задерживаться у полок с детскими книгами. Уэнсдей с научным интересом изучала старинные иллюстрированные издания сказок братьев Гримм, ее пальцы осторожно перелистывали страницы с гравюрами.       — Посмотри на эту детализацию, — Говорила она, показывая жене рисунок. — Страх и волшебство переданы с такой графической четкостью. Это мог бы оценить будущий искусствовед. — Блондинка же тянулась к ярким, солнечным книгам современных авторов.       — А вот это, — Она показывала разворот с радугой и улыбающимся драконом. — Это про то, что мир может быть и странным, и добрым одновременно. В их доме. Они начали замечать пространство по-новому. Просторная гостиная с нишей у камина - идеальное место для крепости из подушек. Большая кухня с островом - тут можно вместе печь печенье. Кабинет Уэнсдей с высокими стеллажами - верхняя полка для "взрослых" книг, нижние - для детских. И комната, та самая... В ней уже мысленно появилась кроватка в виде маленького готического замка (Уэнсдей) или в форме облака с радугой (Энид). В их разговорах. Тема возникала осторожно, как будто они боялись спугнуть хрупкую мечту.       — Я бы научила его языкам, — Как-то сказала Уэнсдей за завтраком, глядя в окно. — Итальянский, конечно. И латынь. Для дисциплины ума.       — А я бы научила его не бояться красок, — Улыбнулась Энид. — И тому, что плакать - это нормально. И смеяться громко - тоже. — Они не говорили "ребенок". Говорили "он" или "она", как будто этот человек уже существовал где-то в пространстве между ними, ожидая, когда его позовут. Часть 3: Страхи и оковы прошлого. Но за желанием стояла тень страха. Не страха ответственности - они несли ее тоннами уже сейчас. А страха... Повторить ошибки. Однажды ночью, когда они лежали в темноте, Энид спросила то, что боялась произнести вслух:       — Уилла... А что если... Что если в нем будет твоя тьма? И он будет страдать от нее, как ты страдала в детстве? — Аддамс повернулась к ней. В лунном свете ее лицо было бледным и серьезным.       — Во-первых, это не тьма. Это глубина. Во-вторых... У него будешь ты. Солнце, которое не даст ему замерзнуть. И у него буду я. Кто объяснит, что быть другим - не значит быть одиноким. — Она сделала паузу. — А что если в нем будет твоя... Чрезмерная эмоциональность? — Спросила она в ответ. — Что если мир ранит его сильнее, потому что он будет чувствовать все острее? — Энид прикоснулась к ее щеке.       — Тогда у него будешь ты. Кто научит его превращать боль в сарказм, а радость - в черный юмор. Кто даст ему стальной стержень, на который можно опереться. Они боялись не генов. Они боялись не справиться. Не дать достаточно любви. Повторить дистанцию, которую Уэнсдей чувствовала в своем детстве. Передать ту тревожность, которую Энид иногда ощущала в своем. Но однажды Аддамс сказала.       — Мы не наши родители, Энид. Мы - это мы. Мы уже написали свою историю, отличающуюся от их. И если мы решимся... Мы напишем эту главу по-своему. Часть 4: Обсуждение с семьей. Они рассказали Йоко и Дивине за ужином. Не как просьбу о совете, а как констатацию факта: мы думаем об этом. Дивина замерла с вилкой в воздухе, потом бросила ее и заплакала.       — О боже! О боже! Я буду крестной! Я уже вижу - маленький готический ангелочек в платьице от Вивьен Вествуд! Или маленький солнечный зайчик в кроссовках с подсветкой! — Йоко была сдержаннее, но ее глаза сияли.       — Это... Прекрасно. И страшно. И безумно. И совершенно для вас логично. — Она посмотрела на подруг серьезным взглядом. — Вы будете потрясающими матерями. Потому что вы уже стали семьей друг для друга. А это - главный навык. — Мару они поставили перед фактом на рабочем совещании.       — Вам потребуется перераспределение обязанностей, — Сразу сказала Броуди, доставая блокнот. — Я составлю план на ближайшие два года, чтобы к моменту... События... Все процессы были автоматизированы. И найму дополнительного помощника для Уэнсдей. Для Энид, думаю, Йоко справится. Это было типично для Мары - сразу переходить к практическому. Но в конце разговора она задержалась в дверях кабинета.       — Для справки, — Сказала она своим обычным, бесстрастным тоном. — У моей сестры в Копенгагене есть друг, который является одним из лучших репродуктологов в Европе. Он специализируется на... Нетрадиционных случаях. Если решите - у меня есть его контакты. Даже Эдгар и Сальери, казалось, почуяли перемены. Кот стал чаще тереться о ноги Уэнсдей, как будто говоря: "Я здесь, я помогу". А Сальери, обычно высокомерный, однажды утром принес Энид в зубах свою любимую игрушку - облезлую мышь - и положил к ее ногам. Жест настолько нехарактерный, что Энид расчувствовалась до слез.

***

Вечер в особняке Аддамсов был таким же мрачным и уютным, как всегда. В гостиной, освещенной дрожащим пламенем камина и несколькими свечами в канделябрах, Мортиша неспешно поливала нектаром свою хищную орхидею Аристотеля, которая с благодарностью щелкала зубами. Гомес, разгоряченный после фехтовального поединка с Ларчем, с упоением слушал, как его жена на рояле выводила похоронный марш в миноре, глядя на нее с обожанием, словно она исполняла самую страстную серенаду. Внезапно зловещее урчание старинного телефонного аппарата с дисковым номеронабирателем разорвало музыкальную гармонию. Гомес подскочил к нему с грацией пантеры.       — Алло? Дом скорби и вечного мрака! О, моя дорогая змейка моя! — Его лицо мгновенно озарилось сияющей улыбкой, услышав голос дочери. Он жестом подозвал Мортишу, и та бесшумно подплыла к нему, как призрак, прижавшись щекой к его щеке, чтобы слышать обе стороны разговора. Сначала разговор шел о обычных мрачноватых мелочах: о новом виде яда в коллекции Уэнсдей, о том, как у них дела, о контрактах и издательствах. Гомес сиял, кивая, а Мортиша куталась в свои черные кружева с загадочной улыбкой. И тогда голос Уэнсдей на другом конце провода, всегда ровный и монотонный, сделал едва заметную, но для чуткого уха родителей катастрофическую паузу.       — Отец, мать. У нас с Энид есть вопрос, который требует... Вашего совета. Мы исследуем оптимальные методы для... Расширения нашего дома. Мы планируем завести... — Она сделала паузу. — Bambino. — Наступила тишина. Такую тишину в доме Аддамсов не слышали со времен Великого Затмения. Гомес замер, его рука, сжимавшая трубку, задрожала. Его глаза, обычно блестящие от азарта, наполнились чем-то невероятным, влажным и сверкающим. Он посмотрел на Мортишу. А она... На лице Королевы Мрака совершилось невозможное. Ее идеально-холодные черты дрогнули. Ее губы, обычно поджатые в таинственную полуулыбку, приоткрылись. И из ее глаз, черных как полночь, скатилась единственная, идеальная, бриллиантовая слеза. Она не упала, а повисла на реснице, переливаясь в свете свечей.       — Гомес... — Прошептала она, в этом шепоте звучал целый оркестр из скрипок, играющих на разрыв аорты. — Они хотят подарить нам внука. Маленького монстрика. — Мужчина не выдержал. Он не просто заплакал. Он зарыдал. Громко, театрально, счастливо. Он уронил трубку (из которой тут же донеслось сухое.       — Отец, ты разбил себе череп? — Схватил жену в объятия и закружил с ней в безумном танце по гостиной, снося по пути столик с ядовитым чаем и чучело ворона.       — Мортиша, Мортиша, La mia luna pallida! Ты слышала? Маленький Аддамс! О, я уже вижу его! Такого же бледного, как лунный свет, с глазками-пуговками, полными бездонной тоски, и первым словом у него будет "покойник"!» — Кричал он, целуя лицо, шею, руки жены. Мортиша, обычно такая сдержанная, смеялась - низким, бархатным, счастливым смехом, обнимая мужа.       — О, Гомес, мой пламенный демон! Надо немедленно начать вязать погребальный саван для младенца! И колыбель в форме саркофага! Аристотель! — Она повернулась к цветку, — Готовь свой самый питательный нектар, у нас в семье будет прибавление! — Гомес, задыхаясь от счастья, подхватил трубку.       — Уэнсдей! Драгоценная гадючка! Энид, солнышко наше! Это самая ужасающая, самая потрясающая новость со дня нашей с мамой встречи! Ваш ребенок будет самым мрачным, самым невообразимым созданием во вселенной! О, я уже чувствую, как мое сердце замирает от восторга! — Мортиша мягко забрала трубку. Ее голос стал мягким, как шелест савана.       — Моя маленькая смертельная лилия, моя волчица. Вы подарили нам самую темную радость. Я передам все свои знания о воспитании младенцев с помощью классической готической литературы и правильном выборе ядовитых погремушек. А ты, Энид, дорогая, убедись, что в детской есть прочная кроватка! Разговор длился еще час. Гомес выкрикивал идеи имен (Мамэрт! Нерония! Гробер!), а Мортиша уже мысленно перекраивала семейный склеп под детскую комнату. Когда они, наконец, повесили трубку, в доме воцарилась лихорадочная, счастливая деятельность. Гомес достал фамильные альбомы с чертежами орудий пыток для самых маленьких, а Мортиша приступила к эскизу траурного платья для беременных, которое тут же решила отправить Энид. В ту ночь в особняке Аддамсов не спали. Они строили планы, смеялись (жутковато и искренне) и плакали от счастья. Ибо их семья, их прекрасное, уродливое, мрачное древо, готовилось дать новый, чудесный ядовитый побег. И в этом была вся суть их любви - вечной, преданной и бесконечно радостной в своем уникальном, аддамсовском понимании счастья.

***

Субботний вечер в доме Синклеров был полон цвета, иногда - буквально. Эстер, с гордо поднятым подбородком, наносила последние штрихи к своей новой абстрактной картине, где доминировали ядовито-розовый и кислотно-зеленый. Мюррей в своем ярко-оранжевом кардигане сосредоточенно расставлял на книжной полке фигурки единорогов, стараясь добиться идеальной гармонии радуги. В воздухе висел запах лавандового печенья и звучала бодрая музыка в стиле лаунж. Все было осознанно позитивно. Вибрация телефона, лежащего на бежевом мраморном столике, заставила Эстер вздрогнуть. Она посмотрела на экран, и ее строгое лицо мгновенно смягчилось в улыбку.       — Это наша Энид! И, вероятно, Уэнсдей! Мюррей, выключи музыку, это семейный момент! — Ее голос прозвенел, как хрустальный колокольчик. Они уселись на бледно-желтый диван, включили громкую связь, и комната наполнилась голосом дочери - таким же солнечным и стремительным, как всегда. Эстер внимательно слушала рассказ о новых успехах Энид в контроле над издательством и о последних идеях в написании книг. И тогда блондинка сделала небольшую театральную паузу, которую обожала.       — Мама, папа... У нас потрясающие новости. Мы с Уиллой решили. Мы хотим завести малыша. Нашего малыша. — Реакция была мгновенной, но абсолютно синхронной. Эстер вскрикнула - негромко, пронзительно, счастливо - и прижала ладони к щекам. Ее глаза, подведенные бирюзовой подводкой, наполнились слезами - не одной, как у Мортиши, а целым потоком искренней, бурной радости.       — Энид! Дорогая моя! О, солнышко мое! — Это было все, что она смогла выговорить, прежде чем голос дрогнул. Мюррей, обычно более сдержанный, ахнул, и его лицо расплылось в такой широкой, сияющей улыбке, что казалось, вот-вот треснет.       — Малыш? Внук? О, девочки! — Он потянулся за рукой жены, сжимая ее так, что косточки затрещали, но Эстер и не думала жаловаться.       — Это самое гармоничное, самое потрясающее решение! — Провозгласила женщина, уже приходя в себя и включая режим планирования. Ее ум работал со скоростью света. — О, нам нужно будет продумать цветовую гамму для детской! Что-то среднее между твоим розовым и... Э...э... Готической эстетикой Уэнсдей. Угольно-серый с акцентами фуксии? Это смело! Это вызов! Я обожаю! — Мюррей, вытирая украдкой слезу под предлогом поправления очков, заговорил теплым, дрожащим от эмоций голосом.       — Девочки, мы так, так счастливы за вас. Это огромный шаг. И такой ответственный. Но если кто и может вырастить самого уникального, сильного и любимого ребенка на свете, так это вы двое.       — Отец, мать, успокойтесь, мы только начали об этом думать, — Послышался ровный голос Уэнсдей, но в нем, для чуткого уха, слышалась тень тепла. — Однако ваши советы по поводу чрезмерной эмоциональной стимуляции будут кстати. Я хочу подготовиться ко всем сценариям, включая эпидемии неуместного веселья. — Эстер засмеялась, звонко и легко.       — О, Уэнсдей, дорогая, я уже представляю! Маленькие черные плащики с розовыми черепами! Развивающие коврики с пентаграммами и пастельными единорогами! Я свяжу ему тысячу пледов! Мюррей, немедленно начни исследовать самые прогрессивные экологичные подгузники и методики раннего развития через арт-терапию!       — И игрушки! — Подхватил Мюррей, его глаза загорелись. — Конструкторы, развивающие логику... И, может быть, какую-нибудь симпатичную тыкву-погремушку? Мы будем лучшими дедушкой и бабушкой на свете! О, мы же теперь дедушка и бабушка! Мы купим ему целый завод по изготовлению игрушек! — Это осознание снова накрыло его волной эмоций, и он снова схватил Эстер за руку. Разговор длился еще долго. Эстер мгновенно создала в уме список "Must-Have для готично-радужного младенца", а Мюррей уже просчитывал, как переоборудовать свою мастерскую, чтобы мастерить безопасную, но интересную мебель. Их волнение было шумным, теплым, немного хаотичным и абсолютно искренним. Когда звонок закончился, в доме Синклер воцарилась не тишина, а энергичное гудение. Эстер уже листала каталоги тканей на планшете, а Мюррей что-то энергично чертил на салфетке.       — Мюррей, — Сказала женщина, внезапно задумавшись. — Ты представляешь? Нашего внука или внучку будут воспитывать Аддамсы. Они научат его... Ну, всему своему. А мы научим его нашему. — Мюррей улыбнулся, снял очки и протер их.       — Знаешь, дорогая? Я думаю, этот малыш будет самым защищенным, самым любимым и самым невероятно свободным ребенком в мире. У него будет две семьи. Одна будет оберегать его тьму, а другая - лелеять его свет. И между ними - две безумно любящие его мамы. — И в этот момент, среди всей этой яркости и тепла, они почувствовали странную, новую связь с теми мрачными обитателями особняка на холме. Их внук уже стал мостом между двумя мирами, и оба мира от этой новости сияли - каждый своим, уникальным, ослепительным светом. После того как были совершены оба звонка, телефон молчал, лежа на черной мраморной тумбе рядом с розовым носком с помпоном. Энид сидела на краю массивного дубового стола, одетая только в просторную белую футболку с принтом Addams&Addams, которую подарила ей жена, чтобы та всегда помнила, кто они и которая сейчас спадала с одного плеча. Ее ноги были босы, пальцы нервно переплетались. Она только что повесила трубку, и в воздухе еще вибрировало эхо восторженных криков ее матери и теплого, дрожащего голоса отца. С другой стороны, в памяти звучали счастливые рыдания Гомеса и бархатный, полный сдержанного потрясения шепот Мортиши. Мир будто перевернулся и встал на место одновременно, но теперь он был окрашен в новые, невиданные оттенки. Уэнсдей стояла у высокого окна, за которым клубился вечерний туман. Она была одета в свои обычные черные атласные брюки и кружевное черное белье - бюстгальтер и трусики, тонкие лямки которых пересекали ее бледную, почти фарфоровую кожу. Ее прямая осанка и скрещенные на груди руки выдавали аналитическую сосредоточенность, но уголки губ были чуть менее опущены, чем обычно. Она смотрела не на туман, а на отражение комнаты в стекле, наблюдая за Энид.       — Они... Они совершенно потеряли рассудок, — Тихо сказала блондинка, голос дрогнул, но не от волнения, а от нахлынувшего облегчения и радости. — Мама уже подбирает гардероб "гот-пастель", а папа... Папа, кажется, уже спроектировал экологичную колыбель-трансформер. — Она фыркнула, этот звук сорвался в смешок, влажный от непролитых слез. Аддамс медленно обернулась. Ее черные, как смоль, глаза изучали лицо жены - сияющие голубые глаза, легкий румянец на щеках, дрожащую улыбку.       — Мои родители также продемонстрировали предсказуемую, но от того не менее интенсивную эмоциональную дисрегуляцию, — Произнесла она ровным тоном, делая шаг вперед. Пол был холодным под ее босыми ногами. — Отец разбил предположительно китайскую вазу эпохи Минь, кружа маму в танце. Мать... Прослезилась. Я уверена- одной слезой. Идеального химического состава и плотности. — В ее голосе прозвучала тень чего-то теплого, почти гордости. — Они уже начали проектировать саркофаг-коляску и подбирать ядовитые, но гипоаллергенные растения для детской. — Энид не выдержала. Она спрыгнула со стола и закрыла расстояние между ними за два легких шага. Ее руки, теплые и живые, обвили шею жены, пальцы впутались в ее идеально гладкие черные косы.       — Они счастливы, Уилла. Все. По-своему, но так... Безумно счастливы. — Брюнетка не ответила сразу. Ее руки, сначала остававшиеся по швам, медленно, почти нерешительно поднялись и легли на талию Энид. Ладони ощущали тепло кожи сквозь тонкую ткань футболки и ритмичное дыхание.       — Я провела анализ 247 возможных реакций, — Тихо пробурчала она, глядя прямо в сияющие глаза напротив. Ее собственный взгляд был серьезным, но в его глубине мерцало что-то неуловимое, как свет далекой звезды в колодце. — Вероятность полного неприятия оценивалась в 0.3%. Вероятность умеренной поддержки - в 67%. Но сценарий... Такого тотального, иррационального ликования... — Она сделала микроскопическую паузу. — Его вероятность была менее 5%. Я ошиблась в расчетах. Катастрофически.       — О, дорогая, — Прошептала та, прижимаясь лбом. — Это не ошибка. Это они. Это мы. Это... Наш маленький монстрик. — При этих словах жесткие линии плеч Уэнсдей наконец дрогнули и ослабли. Она позволила себе расслабиться в этом объятии, ощущая, как напряжение планирования и тайного, невысказанного опасения растворяется в тепле Энид. Она наклонила голову и прикоснулась губами к виску жены - сухое, легкое, как падение черного лепестка, прикосновение.       — Твоя мать предложила мне методики борьбы с "эпидемиями неуместного веселья", — Пробормотала кареглазая в нежную кожу. — Я вежливо отказалась, сославшись на то, что у нас уже есть проверенные методы: чтение Эдгара По колыбельным тоном и демонстрация инструментов средневековой хирургии в качестве развивающих карточек. — Энид рассмеялась - звонко, беззаботно, этот звук, казалось, рассеивал последние тени сомнений. Ее руки опустились и скользнули под тонкие лямки белья Уэнсдей, ладонями ощущая прохладу ее спины, лопатки, позвонки.       — Мой отец пообещал научить нашего ребенка фехтовать на рапирах, как только он сможет держать погремушку, — Сказала брюнетка, в ее голосе прозвучала едва уловимая нота той самой гордости. — Он уже заказывает миниатюрную рапиру из вороненой стали.       — Идеально, — Выдохнула голубоглазая. Она отодвинулась на несколько сантиметров, чтобы видеть ее лицо. — А мы... Мы это сделали. Мы им сказали. И мир не рухнул. Наоборот. — Аддамс кивнула, почти неуловимо. Потом ее руки притянули Энид ближе, и на этот раз поцелуй был не просто прикосновением. Он был медленным, глубоким, безмятежным. В нем не было страсти бури, а была тихая, бездонная радость тихого соучастия, разделенного триумфа. Энид отвечала с такой же нежностью, ее пальцы ласкали затылок, вплетаясь в волосы. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Энид прижала ладонь к щеке, проводя большим пальцем по высокой скуле и тонкому шраму.       — Ты тоже счастлива? По-своему? — Спросила она, заглядывая в эти бездонные космические глаза. — Та наклонила голову, прижавшись щекой к ее ладони. Этот жест был красноречивее любых слов.       — Я испытываю комплексное состояние, которое можно приблизительно описать как удовлетворение от успешно проведенной социальной операции, смешанное с предвкушением начала самого масштабного эксперимента моей жизни, la mia anima. — Произнесла она методично. Потом пауза. Ее губы, еще влажные от поцелуя, дрогнули в подобии улыбки, настолько крошечной, что заметить ее могла только Энид. — И... Да. Есть ощущение... Тепла. В груди. Не похожее на лихорадку. Скорее... На сгорание очень старого, очень сухого полена в камине. Оно дает устойчивое, продолжительное тепло. — Энид поняла. Это был высший пилотаж эмоциональной откровенности от Уэнсдей Аддамс. Она снова обняла ее, прижавшись всем телом, чувствуя, как биение их сердец - частое и возбужденное у нее, ровное и глубокое у Уэнсдей - на какое-то мгновение нашло общий ритм. Они стояли так посреди своей квартиры, на стыке двух миров - черного и радужного, тихого и шумного, мрачного и яркого. И теперь, с этой новостью, оба этих мира не просто сливались - они давали начало чему-то совершенно новому. Третьему миру. Их миру. Уэнсдей опустила голову на плечо Энид, закрыв глаза, вдыхая запах ее шампуня - клубники и чего-то теплого, солнечного.       — Они будут ужасными дедушками и бабушками, — Тихо сказала она, упираясь носом в теплую кожу. — Все четверо. Навязчивыми, экстравагантными и совершенно невыносимыми.       — Лучшими в мире, — Поправила ее та, целуя в макушку. — Нашими. И его. Или ее. — В тишине комнаты, нарушаемой только мерцанием экрана компьютера и далеким гулом города, они просто стояли, обнявшись. Две женщины, такие разные, такие идеально подходящие друг другу. И будущее, которое еще несколько часов назад было лишь планом и мечтой, теперь стало реальным, окрашенным в цвета радуги и очерченное готическими арками, наполненное любовью - шумной и тихой, яркой и темной, и от этого безграничной. Часть 5: Проба пера - опыт с маленьким человеком. Проверкой стала неделя, которую они провели с племянником Дивины - семилетним Лео, пока его родители были на свадебной церемонии на Бали. Лео был живым воплощением хаоса - энергичным, любознательным, эмоциональным. Первый день был испытанием. Он разрисовал фломастером первую страницу редкого издания "Франкенштейна" Уэнсдей (она лишь подняла бровь: "Интересная интерпретация. Ты считаешь, монстру не хватало цвета?"). Перевернул горшок с орхидеей в гостиной. И потребовал на ужин только пасту с кетчупом. Но к третьему дню они нашли ритм. Уэнсдей обнаружила, что Лео обладает недетской способностью к концентрации. Она устроила ему "экспедицию" по своей библиотеке, объясняя геральдику на старинных переплетах. Он слушал, раскрыв рот. А потом нарисовал их семейный герб - два кота, книга и радуга. Энид же открыла в нем творческую жилку. Они весь день лепили из глины, и Лео вылепил фигурки "тети Уэнсдей" (вся в черном, с острыми плечами) и "тети Энид" (с яркими крыльями). И поставил их рядом, держащимися за руки. Когда родители забрали Лео, в доме воцарилась непривычная тишина.       — Он оставил на холодильнике свой рисунок, — Сказала брюнетка, рассматривая каракули, изображавшие их всех за столом. — Нас, котов, и себя. Написал "семья". — Энид обняла ее сзади.       — Было... Неидеально. Шумно. Хаотично.       — Да, — Согласилась та. — И... Полно жизни. Этой квартире не хватало именно этого шума. Часть 6: Решение, созревшее в тишине. Окончательное решение пришло не в момент обсуждения. Оно пришло в обычный вторник. Шел дождь. Они работали дома - Уэнсдей над контрактом, Энид над макетом новой книги. В какой-то момент они одновременно подняли глаза от экранов и встретились взглядами. И все было сказано без слов. Вечером, за ужином, Энид положила руку на стол, ладонью вверх. Уэнсдей положила свою сверху.       — Да? — Тихо спросила младшая.       — Да, — Так же тихо ответила Аддамс. — Не потому что это логично. Не потому что у нас есть ресурсы. А потому что... У нас есть любовь. И ее слишком много, чтобы держать только для себя. — Они не бросились сразу к врачам, к документам, к планированию. Они просто сидели так, держась за руки, и смотрели, как за окном темнеет, представляя, что где-то там, в будущем, за этим же окном будет стоять маленький человек, их человек, и смотреть на этот же дождь. Часть 7: Начало новой симфонии. Они начали готовиться не как к проекту, а как к самому важному творческому акту своей жизни. Энид рассматривала комнату. Не стала переделывать ее сразу. Просто начала наполнять... Возможностями. Поставила пустую книжную полку. Принесла мольберт. Купила globe-лампу, которая проецировала на потолок звезды. Уэнсдей подошла к вопросу системно. Она изучила все варианты: усыновление, суррогатное материнство, ЭКО с донорским материалом. Составила таблицы, графики, списки лучших клиник. Но за всей этой аналитикой стоял не холодный расчет , а горячее желание.       — Я хочу, чтобы у него были твои глаза, — Сказала она однажды, просматривая каталоги доноров. — Синие, как летнее небо после грозы. И твою способность видеть хорошее в людях.       — А я хочу, чтобы у него была твоя невозмутимость, — Ответила голубоглазая. — И твой ум. И эти твои ямочки, когда ты по-настоящему улыбаешься. — Они еще не знали, как именно это произойдет. Через год или через два. Будет ли это мальчик или девочка. Будут ли у него светлые волосы Энид или темные Уэнсдей. Но они знали главное: этот человек уже жил в их мечтах. В их тихих разговорах под дождем. В их совместных взглядах на детские книги. В их планах на будущее, которое теперь включало не только издательские империи, но и школу, и каникулы, и сказки на ночь, и уроки жизни, которые они могли дать только вдвоем - уроки того, как быть сильным и нежным, темным и светлым, серьезным и безумным одновременно. Их любовь была сильнее всего. Они хотели ребенка, и сделают все ради этого. Но это уже совсем другая история.

***

"Creato da Wednesday Addams, ispirato da Enid Sinclair".