Il diario di Enid

***

Октябрьское утро в Париже было не ярким, а томным, словно сам город не спешил просыпаться после долгой ночи. Свет, просачивавшийся сквозь тяжелые бархатные шторы, был не золотым, а жемчужно-серым, рассеянным, окутывающим комнату мягким, влажным сиянием. Воздух в спальне был теплым, пропитанным запахом спящих тел, старого дерева, воска от вчерашних свечей и едва уловимым, знакомым ароматом Уэнсдей - мяты, железа и чего-то неуловимого, что было только ее. Энид проснулась первой, как это часто бывало. Ее внутренние часы, откалиброванные неделями больничных визитов, мягко вывели ее из мира снов ровно в восемь. Она не открывала глаза сразу, а сначала прислушалась. Тишина. Глубокий, густой покой их логова. Потом она ощутила: тепло вдоль всего левого бока, от плеча до бедра. И легкое, ровное движение - дыхание. Тихое, почти неслышное, но абсолютно реальное. Она медленно приоткрыла глаза. Первое, что она увидела - темную ткань балдахина над головой. Потом повернула голову. Уэнсдей спала. Не на спине, как в больнице, а свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Поза нежной уязвимости, которой она никогда не позволила бы себе наяву. На ней были те же просторные, темно-серые льняные шорты и черная футболка Энид, которая казалась на ней чуть больше, чем нужно. Один рукав сполз, обнажая бледное, почти прозрачное плечо. Темные волосы, еще не заплетенные в привычные косы, рассыпались по подушке хаотичным, шелковистым водопадом, скрывая часть лица. А в ногах, точно в изножье королевского ложа, свернувшись в идеальный пушистый шар, спал Эдгар. Их черный кот, аристократ до кончиков когтей. Его бока равномерно поднимались и опускались, а из его горла исходило тихое, безостановочное мурлыканье - глубокое, вибрационное, утробное. Он мурлыкал даже во сне, словно охраняя покой своей хозяйки звуковым барьером из чистого блаженства. Сердце Энид сжалось от такого невыносимо милого зрелища. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту картину. Ее взгляд скользнул по лицу жены. Бледная кожа, длинные, темные ресницы, лежащие на щеках. И тот шрам. Тонкая, розовая линия на скуле, уже не такая яркая, как раньше, но все еще заметная. Знак битвы. Знак победы. Не в силах удержаться, Энид очень медленно, с бесконечной осторожностью, протянула руку. Ее указательный палец, теплый от сна, коснулся шрама. Не надавил, а просто провел по нему, следуя его изгибу, от щеки к подбородку. Это было самое нежное прикосновение, какое только можно вообразить. Тело Уэнсдей дернулось во сне. Не от боли. Это был легкий, рефлекторный вздрагивающий вздох. И на ее бледных, пухлых губах, прямо под подушечкой пальца Энид, расцвела улыбка. Маленькая, сонная, абсолютно беззащитная и искренняя. Улыбка, которую, возможно, не видел никто, кроме нее, да и то - лишь в такие редкие, украденные у бодрствования моменты. Сердце Энид не просто остановилось. Оно, казалось, вырвалось из груди, зависло в воздухе и растворилось в волне такой всепоглощающей, такой невыносимой любви, что у нее перехватило дыхание. Она замерла, боясь, что это видение исчезнет. Потом она провела пальцем еще раз. Так же медленно, так же нежно. На этот раз Уэнсдей не дернулась. Вместо этого из ее горла вырвался тихий, сонный звук. Нечто среднее между вздохом и мурлыканьем. Почти как у Эдгара, но тише, человечнее. И на ее щеках, прямо под скулами, проступили те самые, редчайшие, драгоценные ямочки. Те самые, что появлялись только тогда, когда ее улыбка была по-настоящему беззащитной и счастливой. Это было последней каплей. Энид не выдержала. Все ее благие намерения дать жене выспаться испарились, смытые этим цунами нежности. Она тихо, как партизан, приподнялась на локте, нависла над спящей фигурой, а потом обрушилась на нее градом поцелуев. Сначала - на тот самый шрам, заставивший ее улыбнуться. Потом - на сомкнутые веки, чувствуя под губами шелк ресниц.       — Ты моя самая красивая, самая упрямая, самая прекрасная во вселенной готическая дурочка. — Шептала она между поцелуями, ее голос был хриплым от сна и переполнявших чувств. — Ты спишь, как ангел, но ангел очень злой и саркастичный. Я так тебя люблю, что у меня сердце сейчас взорвется. Смотри, — Она поцеловала кончик носа. — Даже твой нос идеален. И эти ямочки... Боже, Уилла, эти ямочки должны быть внесены в список всемирного наследия. Они опаснее любого твоего яда. — Уэнсдей зашевелилась. Ее брови слегка нахмурились, веки затрепетали.       — Ммм... Что... Cos'è? — Голос был низким, густым от сна, похожим на теплый бархат. Она медленно открыла глаза. Темные, как бездонные колодцы, еще затуманенные сном, они сфокусировались на лице Энид, которое было всего в сантиметрах от нее. В них не было ни раздражения, ни привычной утренней гримасы. Было лишь мягкое, сонное недоумение. Та не дала ей опомниться. Она захватила ее губы в свой следующий поцелуй - сладкий, нежный, полный утренней нежности и накопившейся за ночь любви. Потом перешла на щеки, на лоб, снова на веки.       — Ничего, ничего, моя любовь. — Бормотала она, ее руки уже скользили по телу жены поверх футболки. — Просто я проснулась и увидела тебя. И не смогла сдержаться. Ты слишком прекрасна, когда спишь. И Эдгар мурлычет у тебя в ногах, как верный страж. Это самая идеальная картина в мире. — Ее ладони легли на ребра, скользнули по тонкой талии, ощущая под тканью тепло и податливость только что проснувшегося тела. Каждое ее прикосновение находило живой, трепетный отклик. Кожа Уэнсдей казалась невероятно чувствительной, отзываясь легкой дрожью, едва уловимым напряжением мышц. Она прикрыла глаза, и из ее губ вырвался тихий, прерывистый стон - звук чистого, непроизвольного наслаждения. Энид хихикнула, ее дыхание стало горячим на шее жены.       — Не извивайся так, готическая змейка. — Шепот был игривым, но в голосе звучала забота. — А то потянешь шрам на боку. Врач говорил - осторожность превыше всего. — Аддамс, не открывая глаз, рыкнула - низко, по-кошачьи.       — Плевать на шрам. — Хрипло выдохнула она, ее руки, до этого лежавшие безвольно, ожили. Они вцепились в футболку Энид и потянули ее вниз, к себе, для нового поцелуя, более требовательного, более голодного. Одновременно ее пальцы нашли край ткани и без колебаний скользнули под нее, касаясь обнаженной, теплой кожи спины. Энид ахнула, ее тело выгнулось навстречу. Руки Уэнсдей были прохладными, и их прикосновение обжигало. Они двигались вверх, к лопаткам, исследуя, сжимая, заявляя права.       — Уилла, стой... — Задыхаясь, прошептала девушка, но ее протест был слабым, почти фальшивым. Она сама прижималась к этим рукам, жаждала их. — Швы... Швы, помнишь?       — Stai zitto, — Прошипела Аддамс, ее губы скользнули к уху, зубы легонько зажали мочку. А упрямые руки тем временем совершили смелый рейд вперед, обойдя ребра, и поднялись к груди. Длинные, ловкие пальцы нашли то, что искали - упругие, уже набухшие от возбуждения камушки. Она не стала сжимать грудь, а сразу принялась крутить и теребить сами бугорки, с изощренной точностью, которая говорила о долгом знании и практическом опыте. Воздух из легких Энид вышел одним сплошным, сдавленным стоном. Ее голова откинулась назад, глаза закатились. Мир сузился до этих двух точек невероятного, концентрированного ощущения, исходящих из ее груди.       — Стой... Остановись... — Мурлыкала она, но тело выдавало ее, выгибаясь, подставляясь под эти манипуляции. Потом, почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, вырвалось. — Не останавливайся... Трогай их... Вечно... — Брюнетка низко хихикнула прямо у нее в ухе, звук был томным, торжествующим и чертовски соблазнительным.       — È meglio così, tesoro, — Прошептала она и, использовав момент слабости, потянула Энид вниз, сильнее. Та потеряла равновесие и рухнула на нее, уперевшись грудью прямо в лицо жены. Уэнсдей не стала церемониться. Она приоткрыла рот и впилась губами и зубами в тонкую ткань футболки, чувствуя под ней твердый, отзывчивый сосок. Она кусала, посасывала, заставляя ткань намокать, а над ней Энид взвыла, схватившись за обсидиановые волосы. Именно в этот момент, в пылу страсти, локоть младшей неловко дернулся и задел бок жены - как раз там, где под кожей таился длинный, внутренний рубец. Аддамс резко шикнула от боли, ее тело на мгновение застыло, напряжение сменилось непроизвольной гримасой. Девушка замерла, как пораженная громом. Все возбуждение мгновенно улетучилось, сменившись леденящим ужасом.       — О боже! Прости! Я не хотела! — Она скатилась с нее, как ошпаренная, и села на кровать, широко раскрыв глаза. Ее рука сама потянулась дать жене легкий, отчаянный подзатыльник, больше от злости на себя. — Тупица! Я же говорила! Идиотка! — Уэнсдей, переведя дух, лишь цокнула языком, раздраженно. Боль уходила, оставляя после себя ноющее, тупое напоминание.       — Ничего страшного. Продолжай.       — Нет уж! — Энид нахмурилась, в голубых глазах засверкала сталь той самой решимости, что держала ее у больничного стекла. Она взяла лицо жены в ладони, заставив посмотреть на себя. — Слушай меня, Уэнсдей Аддамс. Неделя. Минимум. Так сказал врач. Никакого секса, никаких активных действий, пока твое тело полностью не заживет. Ты чуть не умерла, помнишь? Я не позволю тебе навредить себе из-за... Из-за гормонального всплеска. — Брюнетка закатила глаза с таким драматизмом, словно ей предложили пожизненное заключение в раю. Но в ее взгляде мелькнуло понимание. Она знала, что Энид права. Это не делало ожидание менее мучительным. И тогда в темных, хитрющих глазах - созрел план. План отчаянный, грязный и противный, но план. Она знала свою жену. Знала ее слабости. Не говоря ни слова, Уэнсдей медленно, с преувеличенной небрежностью откинулась на спину. Ее взгляд был прикован к балдахину. Затем она провела ладонью от нижних ребер вниз, по животу, и дальше - туда, где ткань шорт уже была слегка натянута и тепла. Она не смотрела на Энид. Она просто положила руку между своих ног, и из ее приоткрытых губ вырвался тихий, сдавленный стон. Имя.       — Энид... — Это было произнесено так томно, так хрипло от желания, с такой нарочитой, театральной мукой, что у голубоглазой девушки из легких вышел весь воздух разом. Она ахнула, словно ее ударили в солнечное сплетение. Кровь прилила к лицу, а между ее собственных ног вспыхнул ответный, яростный пожар. Она набросилась на губы жены, дико, почти отчаянно целуя ее, пытаясь заглушить этот звук, эту картину. Уэнсдей ответила на поцелуй, но в уголке ее рта играла та самая, довольная, хитрая усмешка.       — Видишь? — Прошептала она против ее губ, когда им потребовался воздух. — Это твоя вина. Ты разожгла, а теперь отказываешься тушить. — Младшая отстранилась, ее грудь тяжело вздымалась. Она сжала кулаки, борясь с собой, с инстинктом, который кричал сдаться, уступить.       — Аддамс. — Сказала она, ее голос дрожал, но в нем звучала игривая, но серьезная угроза. — Еще хоть раз что-то подобное сделаешь, и я привяжу тебя к этой кровати на всю неделю. И буду кормить только овсянкой без соли. Слышишь? Я тебя убью. Нежно. С поцелуями. Но убью. — Та фыркнула, но усмешка стала мягче, почти нежной. Она видела борьбу на лице жены, видела, как та сдерживается ради нее.       — Stolto, — Просто сказала она, уже без прежней язвительности. — Sarebbe meglio scoparmi che scherzare con queste stupide pillole. — Энид рассмеялась, звук был сдавленным, но искренним. Она наклонилась и поцеловала ее в лоб, долго и нежно.       — Вот когда ты будешь в форме, моя итальянская королева, — Прошептала она, ее губы касались кожи. — Поверь, останавливаться я не буду. Никогда. Буду трахать тебя до потери пульса, в каждой комнате этого дома, на каждом плоской и не очень поверхности. Я растяну твое упрямое, прекрасное тело на все лады, какие только знаю, и выучу новые, специально для тебя. Но сейчас... Сейчас я люблю тебя достаточно, чтобы потерпеть. И ты потерпишь. Ради меня. Ради нас. Потому что я хочу тебя на всю оставшуюся жизнь, а не на один безрассудный утренний перепихон. — Она увидела, как в темных глазах Уэнсдей что-то смягчилось, оттаяло. Губы дрогнули, собираясь в ту самую, редкую, настоящую улыбку.       — Кофе, — Сказала Аддамс, ее тон был уже почти обычным, лишь с легкой, остаточной хрипотцой. — Кофе действительно не помешал бы. И эти твои дурацкие тосты с вареньем. Которые слишком сладкие. — Энид сияюще улыбнулась, ее сердце распирало от любви. Она скатилась с кровати, дав легкий шлепок по бедру жены.       — Приказ принят, ваше мрачное высочество. Тосты с черничным вареньем, кофе чернее твоей души и... — Она сделала паузу, подмигнув. — Твои таблетки. Без обсуждений. — Она накинула свой халат, темно-бордовый и пушистый, и вышла из спальни, оставив дверь приоткрытой. Уэнсдей лежала, слушая ее шаги на кухне, звон посуды, неугомонное напевание какой-то идиотской песенки. Эдгар, потревоженный движением, потянулся, встал, грациозно спрыгнув с кровати и пошел следом за девушкой, наверняка выпрашивая свой завтрак. Уэнсдей прикрыла глаза. Боль в боку утихла, оставив легкое, фоновое нытье. Желание, хоть и не ушло полностью, отступило на второй план, уступив место чему-то более глубокому, более теплому и прочному. Чувству абсолютной защищенности. Чувству дома. Тому, что ее солнечная, надоедливая, слишком заботливая жена была здесь. И никуда не собиралась. И что их "неделя" когда-нибудь кончится. А пока... Пока было это октябрьское утро, запах кофе из кухни, мурлыканье кота и тихая, непоколебимая уверенность в том, что их будущее, обещанное и желанное, уже наступило. Оно было здесь, в этой кровати, в этом доме, в этом городе. И оно стоило того, чтобы подождать. Хотя бы еще несколько дней. Энид вернулась в спальню, неся поднос как оруженосец несет доспехи своего рыцаря. На старом деревянном подносе, покрытом тонкой паутиной благородных царапин, стояли две большие чашки из темной керамики. Из одной вился густой, почти осязаемый пар, несущий горький, бодрящий аромат свежесмолотого эспрессо. В другой чашке плескался капучино, увенчанный облачком молочной пены, которое Энид, не удержавшись, украсила неумелым сердечком из какао. Рядом, на маленькой тарелочке в стиле ар-деко, лежали два тоста, золотисто-коричневые, с неровными пузырьками, обильно смазанные черничным вареньем, темным, как летняя ночь. И, как диссонирующая, но необходимая нота в этой симфонии утра, рядом стоял пузырек с таблетками и крошечный стакан с водой.       — Подано, моя госпожа, — Провозгласила Энид, ставя поднос на прикроватный столик с таким видом, будто это не завтрак, а священные артефакты. Аддамс, уже успевшая принять почти сидячее положение и накинуть на плечи черный шелковый халат, кивнула с высокомерной снисходительностью, но взгляд скользнул по тостам с едва уловимым интересом. Она протянула руку к чашке с эспрессо, но Энид была быстрее. — Не так быстро, — Щелкнула она языком, пододвигая стакан с водой и пузырек. — Сначала долг, потом удовольствие. Без обсуждений, помнишь? — Аддамс испустила глубокий, драматический вздох, словно ей предложили выпить яд, но покорно взяла таблетку. Ее лицо скривилось не столько от вкуса, сколько от самого факта необходимости. Она запила водой одним решительным глотком и только потом ухватилась за свою чашку кофе, прикрыв глаза, вдыхая его аромат как антидот от банальности бытия. Энид, удовлетворенная, устроилась рядом на краю кровати, подобрав под себя ноги в уютных носках, и откусила от своего тоста. Хруст был громким и радостным в тишине комнаты. Именно в этот момент, когда мир сузился до вкуса кофе, сладости варенья и теплого соприкосновения плеч, на подоконнике ожил телефон Энид. Он задрожал, запрыгал, заливаясь веселой, настойчивой мелодией кавер-версии "Paint It Black" в поп-аранжировке. На экране светилось имя: "Йо-Йо".       — О, Йоко! — Энид оживилась, схватив трубку. Голос звенел, как колокольчик, переполненный утренним счастьем и кофеином. — Привет, солнышко! Как вы там? Как Див? Целуйте ее от нас! — Она говорила быстро, щедро, ее синие глаза сияли. Но голос в трубке ответил не таким же беззаботным смехом. Йоко говорила быстро, сжато, и даже Энид, сквозь свой энтузиазм, уловила металлическую нотку напряжения, почти тревоги, в обычно таком спокойном и бархатном голосе подруги.       — Эни, привет. Слушай, извини, что так рано, — Начала девушка, на фоне слышалось, как Дивина что-то спрашивает тихим, озабоченным голосом. — У нас тут небольшая ситуация. Нужна помощь. Вернее, помощь Уэнсдей. И, возможно, твоя. — Блондинка насторожилась, отложив тост. Уэнсдей, почуяв изменение в атмосфере, медленно опустила свою чашку, ее темные глаза пристально уставились на жену.       — Конечно, что случилось? — Спросила младшая, уже более серьезно. Танака тяжело вздохнула.       — У нас сегодня важные переговоры. Крупный инвестор для новой линии одежды Дивины. Контракт может открыть для нее всю Европу. Все было идеально, но... Выяснилось, что этот инвестор говорит только на итальянском. И абсолютно отказывается от услуг профессионального переводчика. Ей нужен "личный контакт", как она изволила выразиться. — Энид почувствовала, как в ее желудке что-то екнуло. Она уже догадывалась, к чему идет.       — И ты думаешь об Уэнсдей? — Констатировала она.       — Да, — Ответила Йоко без колебаний. — Она идеальна. Беглый носитель, понимает нюансы, да еще и с таким внушительным присутствием. Мы были бы бесконечно благодарны. И, конечно, тебе тоже. Мы думали, вы могли бы прийти вместе. Для моральной поддержки и чтобы скрасить формальности. — Энид собиралась уже радостно согласиться, но Йоко не закончила. Ее голос понизился, стал предостерегающим. — Но, лучик, я должна тебя предупредить. Инвестор... Она. Ее зовут Алессандра Валле. Ей двадцать два. Она наследница семьи Валле, текстильных магнатов из Милана. Денег у нее, как грязи, а амбиций и наглости - еще больше. Она... — Шатенка сделала паузу, подбирая слова. — Она ведет себя как испорченный ребенок на золотой тележке. И у нее есть репутация. Она бегает за каждой второй юбкой, особенно если эта юбка выглядит экзотично или недоступно. Для нее это спорт. Дивина уже готова была послать ее ко всем чертям после первого же звонка, но суммы слишком серьезные. — Голубоглазая невольно цокнула языком, и ее взгляд встретился со взглядом жены. Та, судя по холодному блеску в глазах, уже все поняла без слов. В воздухе запахло не просто работой, а потенциальной драмой.       — Поняла, — Сказала младшая, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Давай я поговорю с Уиллой. Переговорю. Я перезвоню через пять минут. — Они попрощались, и Энид опустила телефон. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь это была напряженная, густая тишина ожидания.       — Ну? — Произнесла брюнетка своим низким, ровным голосом. Ей хватило одного взгляда на лицо жены. Блондинка пересказала все, слово в слово, стараясь быть объективной, но ее собственная гримаса выдавала отношение. Когда она дошла до описания Алессандры Валле, Уэнсдей закрыла глаза и испустила такой тяжелый, глубокий вздох, что, казалось, в нем заключилась вся многовековая усталость ее рода от человеческой глупости. Она откинулась на подушки, уставившись в балдахин.       — Просто восхитительно. — Прошипела она, слова прозвучали как проклятие. — Еще одна заносчивая, избалованная мажорка, которая считает, что мир вращается вокруг ее кошелька и необузданных желаний. Я не переживу этого, Энид. У меня не хватит терпения. Я либо задушу ее салфеткой, либо начну переводить ей откровенные оскорбления Дивины как комплименты. И то, и другое закончится судом. — Голубоглазая не смогла сдержать смех. Он вырвался из нее звонко и неудержимо, разрядив напряжение. Она перекатилась на бок, упираясь локтем в матрас, и уставилась на свою мрачную жену.       — О, моя любовь, — Прошептала она, сияя. — Ты забываешь одну деталь. Ты - оригинальная заносчивая, избалованная мажорка. Просто со вкусом, стилем и смертоносным интеллектом. Эта - всего лишь жалкая пародия. Бледная тень. У тебя больше класса в мизинце, чем у нее во всей ее перегруженной логотипами коллекции одежды. — Уэнсдей закатила глаза, но уголок ее рта дрогнул. Это была почти улыбка. Почти.       — Ты льстишь мне, чтобы я согласилась.       — Абсолютно верно, — Без тени раскаяния призналась та. — И это работает? Пожалуйста, Уилла. Для Дивины и Йоко. Это для них очень важно. И мы будем вместе. Я буду твоим щитом, твоим телохранителем от назойливых ухаживаний. Не больше получаса. И только если встреча будет где-то рядом с домом. — Это были разумные условия. Аддамс повернула голову, изучая искреннее, умоляющее лицо жены. Она видела в этих синих глазах не только просьбу за друзей, но и тихий, азартный огонек - предвкушение возможности постоять за свою территорию, защитить то, что ее, в самом примитивном и прекрасном смысле этого слова. Это был вызов. И Аддамс никогда не могли устоять перед вызовом.       — Trenta minuti. Non un secondo di più. — Сдалась она, вынося приговор. — И только если это действительно рядом. — Энид вспыхнула от восторга, поцеловав ее в щеку и сжимая телефон. Йоко, казалось, ждала у аппарата.       — Ну?       — Мы в деле! — Пропела Энид. — Но условия: максимум тридцать минут, и место должно быть в шаговой доступности от нас. Иначе Уэнсдей испарится в облаке сарказма, и вы останетесь наедине с итальянским вульгарным чудовищем. — Йоко рассмеялась, втголосе впервые прозвучало облегчение.       — Справедливо. Я уже все продумала. Я забронировала столик в "L'Ombre Floreale". Это в двух шагах от вас, на той же набережной. Знаешь, тот ресторан с огромными витражными окнами и зимним садом внутри? — Энид знала. Это было одно из тех парижских мест, которые балансировали на грани изысканности и показной роскоши. Идеальная сцена для подобного спектакля. Через час они были готовы. Уэнсдей стояла перед зеркалом в гардеробной, завершая свой доспех. На ней было не платье, а скорее, униформа для психологической войны: идеально скроенные черные брюки из тонкой шерсти, свободно свисающие на длинных ногах, и такая же безупречная черная водолазка из кашемира, высокий воротник которой подчеркивал бледность ее кожи и строгость линий шеи и челюсти. Единственным украшением была тяжелая серебряная брошь в форме паука на лацкане тонкого черного пиджака, который она накинула сверху. Волосы были затянуты в ее фирменные безупречные тугие косы. Она выглядела как молодой, невероятно красивый и смертельно опасный крест между университетским профессором и главой мафиозного клана. Холодным взглядом она оценила свое отражение, поправив манжету - цель достигнута: внушить уважение и легкий страх. Энид выбрала контрастную тактику. На ней было платье насыщенного, глубокого винного цвета, с длинными рукавами и плиссированной юбкой в пол, которое мягко подчеркивало ее фигуру, не крича о ней. Поверх - укороченный кожаный жакет. Ее волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок, от которого выбивались несколько мягких локонов. Она выглядела как олицетворение теплой, творческой энергии рядом с ледяной элегантностью Уэнсдей. Это был продуманный дуэт. "L'Ombre Floreale" встретил их волной теплого, влажного воздуха, смешанного с ароматом кофе, дорогого парфюма и земли из-под экзотических растений. Ресторан и правда был больше похож на оранжерею: высокий стеклянный потолок пропускал рассеянный октябрьский свет, который играл на листьях пальм, древовидных папоротников и орхидей, расставленных между столиками. Витражные окна отбрасывали на пол и стены цветные блики - синие, пурпурные, изумрудные. Было шумно, но их столик, забронированный Йоко, находился в более уединенной части, рядом с небольшим искусственным водопадом, чей тихий плеск должен был, видимо, способствовать деловой атмосфере. Йоко и Дивина уже были там. Дивина, обычно такая яркая и экспрессивная, выглядела зажатой, ее пальцы нервно перебирали салфетку. Йоко, в своем безупречном минималистичном костюме, сидела прямо, как струна, но ее взгляд, встретившись с Энид, выдал огромное облегчение. Они обменялись быстрыми приветствиями и поцелуями в щеки.       — Она опаздывает на семь минут, — Тихо прошипела Дивина, как только они уселись. — Нарочно. Чтобы показать, кто тут главный.       — Естественно, — Равнодушно отозвалась Уэнсдей, снимая пиджак и вешая его на спинку стула одним плавным движением. Она не села, а скорее заняла позицию, обводя помещение оценивающим, холодным взглядом, будто изучала поле предстоящей битвы. Еще через пять минут в пространстве ресторана появилась Алессандра Валле. Они услышали ее раньше, чем увидеть: звонкий, слишком громкий смех, щебетание на итальянском, обращенное, видимо, к сопровождавшему ее ассистенту. И вот она показалась - вся их четверка на мгновение застыла. Она была броской. Очень молоденькая, с идеальной кукольной внешностью, испорченной выражением бесконечной самовлюбленности. Ее платье - ультракороткое, кислотно-розового цвета, расшитое кристаллами, - кричало о цене, но не о вкусе. Белоснежная норковая накидка была небрежно наброшена на плечи. Волосы цвета воронова крыла были уложены в идеальные объемные волны. На ней было столько золотых украшений, что они звенели при каждом шаге. Она двигалась по залу, как будто устраивала променад по подиуму, оглядывая всех свысока. Ее глаза, темные и быстрые, как у ящерицы, просканировали столик, задержались на Дивине и Йоко, проигнорировали Энид и ухватились за Уэнсдей. Взгляд Алессандры вспыхнул мгновенным, неприкрытым интересом. Она увидела не просто переводчицу. Она увидела загадку. Препятствие. Идеальную мишень для своей игры. Подойдя к столу, она не поздоровалась. Лишь уставилась прямо на брюнетку и выпалила на итальянском, с сильным миланским акцентом, громко и снисходительно:       — Beh, finalmente qualcuno con un volto umano. E pensavo già che avrei dovuto fissare donne d'affari noiose tutto il giorno. Sarai la mia traduttrice, bellezza oscura? — Воздух за столом застыл. Дивина побледнела от ярости, Йоко схватила ее за руку под столом. Энид почувствовала, как по ее спине пробежала волна жара, но она лишь выпрямилась, приготовившись. Уэнсдей медленно, очень медленно повернула голову в сторону Алессандры. Она не улыбнулась. Ее лицо было маской абсолютной, леденящей вежливости. Когда она заговорила, ее итальянский был безупречным, литературным, звучал как холодная сталь после дешевой мишуры.       — Signorina Valle, — Произнесла она, это звучало как титул, но титул ничего не значащего насекомого. — Sono Wednesday Addams. Interprete per questa riunione. E questa è la missis Watson, una designer il cui lavoro lei, a quanto ho capito, onorato con la sua attenzione, e la sua compagna, Missis Tanaka. E mia moglie, Enid Addams. — Она сделала небольшую, едва уловимую паузу, дав каждому имени прозвучать с должным весом, и закончила, глядя прямо в дерзкие глаза итальянки. — Possiamo metterci al lavoro. Hai trenta minuti. Ti consiglio di usarli con saggezza. Lascia i tuoi complimenti per coloro che sono interessati. Qui, tutti, tranne forse te, sono interessati solo alla moda, al business e alla professionalità. — Она не повысила голос. Лишь слегка наклонила голову. Но эффект был сокрушительным. Алессандра на мгновение опешила, ее надутые губки слегка приоткрылись. Она привыкла, что ее наглость либо восхищает, либо пугает. Ее никогда не встречали таким тоном - тоном королевы, усталостью отдающей приказ служанке. Йоко под столом сжала руку Дивины. Энид едва сдержала торжествующую улыбку, но на ее лице расцвело сияние чистой, безграничной гордости. Битва только началась, но первый залп был сделан их командой. И он был совершенен. Уэнсдей же, не отводя холодного, непроницаемого взгляда от покрасневшей Алессандры, мысленно поставила галочку. Начался обратный отсчет. Столик превратился в театр военных действий. Переговоры начались. Точнее, началась попытка Йоко и Дивины вести переговоры, на которую накладывался перформанс Алессандры Валле. Итальянка уселась напротив Уэнсдей, развалившись на стуле, как на троне. Она демонстративно игнорировала документы, которые ей пыталась показать Дивина. Ее взгляд, липкий и навязчивый, был прикован к лицу переводчицы.       — Итак. — Начала Аддамс, переводя для сторон вопрос Йоко о бюджете, ее голос был ровным, как лезвие гильотины. — La signora Tanaka si sta chiedendo qual è l'importo dell'investimento che stai considerando per la prima stagione? — Алессандра лениво поиграла маникюром, усыпанным стразами, и ответила, не отрывая глаз от переводчицы.       — Oh, discuteremo del budget. Per prima cosa, voglio capire con chi ho a che fare. Un traduttore con una presentazione del genere. Hai una pronuncia divina. Sei di Milano? No, qualcosa di più settentrionale. Parigi, forse? È lì che queste bellezze gelide si incontrano. — Энид, сидевшая рядом с женой, почувствовала, как по ее щекам разливается жар. Она взяла свой бокал с водой, сжав его так, что костяшки пальцев побелели. Она пылала. Ревность, едкая и горячая, клокотала у нее внутри, как лава. Она видела каждую улыбку-насмешку на губах этой... Этой куклы Барби в пубертате, видела, как тот наглый взгляд скользит по косам Уэнсдей, по линии ее шеи. Аддамс не моргнула глазом. Она перевела, опуская личные комментарии.       — Мисс Валле считает важным установить личный контакт перед обсуждением цифр. Она интересуется регионом происхождения переводчика. — Йоко, понимая игру, сухо ответила.       — Происхождение переводчика не имеет отношения к контракту. Давайте вернемся к цифрам. — Алессандра засмеялась, словно шатенка сказала что-то смешное. Она наклонилась вперед, положив локти на стол, и прошептала так, будто делилась секретом, но на самом деле достаточно громко, чтобы слышали все.       — Tesoro, questo desiderio di affari mi sta uccidendo. Sai cosa sarebbe molto più interessante? Discuti i termini del tuo contratto personale. Con me. Piango generosamente. E non solo con i soldi. — Энид ахнула. Дивина едва не вскочила. Йоко замерла. Уэнсдей лишь медленно подняла бровь. Она не отвечала на флирт. Она его игнорировала, как игнорируют назойливую муху. Девушка снова заговорила, переводя только деловую часть, будто отвратительного подтекста и не существовало.       — Мисс Валле выражает желание сделать предложение более персонализированным. Она предлагает обсудить дополнительные бонусы для ключевых участников проекта. — Алессандра фыркнула, раздраженная таким ледяным щитом. Но это ее не остановило. Она стала еще наглее. Когда Дивина, уже трясясь от злости, попыталась показать ей эскизы, итальянка лишь мельком глянула на них и махнула рукой.       — Sì, sì, bello. Ma ho un'idea migliore. — Она снова устремила взгляд на Уэнсдей. — Perché non diventi il volto di questo... Questa linea? Sei perfetto. Bellezza misteriosa e velenosa. Venderà un milione di volte meglio degli abiti per porcellini d'India gravidi che dipinge la tua amica. — Это было уже слишком. Для Дивины. Для Йоко. Но больше всего - для Энид. Ее терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Она встала. Не резко, а плавно, как тигрица, готовящаяся к прыжку. Ее стул с глухим стуком отъехал назад. Весь облик, обычно такой солнечный и мягкий, излучал теперь чистейшую, сконцентрированную ярость. Синие глаза, обычно полные нежности, стали холодными, как арктический лед. Она наклонилась над столом, оперевшись на него ладонями, и ее лицо оказалось в сантиметрах от удивленно задравшей голову Алессандры. Голос Энид был тихим, низким, и каждое слово падало, как отточенная стальная игла.       — Слушай сюда, ты, позолоченная, пустая погремушка. — Начала она, и Алессандра замерла, увидев в этих глазах нечто настоящее, дикое и нешуточное. — Se dici un altro suono che sarà almeno lontanamente simile a un rotolo a mia moglie, un altro sguardo che indugierà su di lei per un secondo più a lungo del necessario per la traduzione... E tirerò fuori la tua lingua dorata dalla tua gola e la darò in pasto a quel barboncino nano che ti sta aspettando per strada. Capito? Sei qui per dare soldi per i vestiti, non per giocare a Casanova in gonna. Mercoledì Addams è mia moglie. Per sempre. E anche i tuoi milioni non ti compreranno il diritto di respirare la stessa aria con lei senza il mio permesso. Ora, — Она выпрямилась, снова приняв вид цивилизованного человека, но взгляд не смягчился. — Sii gentile, smettila di mettere in imbarazzo la tua famiglia e il tuo paese e firma i maledetti documenti se hai abbastanza cervello per leggerli. — В ресторане наступила мертвая тишина. Даже водопад казался затихшим. Официант замер с подносом в руках. Алессандра Валле побледнела, затем покраснела, затем снова побледнела. Ее рот открывался и закрывался без звука. Наглость, встретившаяся с такой первобытной, уверенной в своем праве силой, дала задний ход. Она была шокирована. Унижена. И, что парадоксально, в ее взгляде на Энид промелькнуло нечто вроде уважительного страха. Уэнсдей, наблюдая за этим, не шевельнулась. Но в глубине ее темных глаз вспыхнул крошечный, яркий огонек - огонек чистейшего, безудержного восхищения и обладания. Алессандра, откашлявшись, опустила глаза.       — Va bene, va bene... — Пробормотала она, больше не глядя ни на кого. — Facciamo... Diamo un'occhiata ai numeri. Оставшиеся двадцать минут прошли на удивление продуктивно. Алессандра вела себя сдержанно, почти робко, лишь изредка бросая на Энид быстрые, осторожные взгляды. Контракт был подписан. Йоко и Дивина были более, чем довольны - они получили инвестиции и незабываемое зрелище. Дивина даже подмигнула Энид, когда Алессандра, не прощаясь, поспешно ретировалась со своей свитой. Дорога домой прошла в громком, взволнованном бормотании Энид.       — Ты видела ее? Видела эти глаза-пуговки, которые она делала? "О, у тебя божественное произношение!" — Передразнила она, яростно топая по осенним листьям на набережной. — Божественное произношение! Да она готова была раздеть тебя взглядом прямо за столом! Почему? А? Почему каждая наглая, самоуверенная девчонка с двумя евро в кармане и тремя извилинами в голове считает, что может виснуть на тебе, как репейник? — Аддамс медленно шла рядом, засунув руки в карманы пальто, ее лицо было невозмутимым, но в уголках губ играла та самая, едва уловимая усмешка.       — Это иронично. — Наконец произнесла она, спокойно, глядя прямо перед собой. — Учитывая, что в начале нашего знакомства была одна наглая, самоуверенная девчонка с белыми волосами, которая висла на мне, как репейник, и от которой я не могла избавиться, несмотря на все мои усилия. — Младшая замерла на месте. Затем медленно, очень медленно повернула к жене голову. Она закатила глаза с такой силой, что, казалось, увидела собственный мозг. В этом движении была вся ее сущность - драматичная, эмоциональная, безгранично экспрессивная.       — Это СОВСЕМ не одно и то же! — Воскликнула она, но протест был слабым, потому что... Потому что это было в какой-то степени правдой. И тогда ее терпение, и без того истощенное за день, лопнуло окончательно. Не из-за ревности. А из-за этой улыбки. Из-за этого спокойствия. Из-за этого непреложного факта, что Уэнсдей была ее, а весь этот цирк лишь подчеркнул это самым жарким, самым невыносимым образом. Она не пошла к ней. Она оказалась около нее. Одно мгновение - она была в двух шагах, следующее - она прижала Уэнсдей к стене их же собственного дома, в тени входного портала. Ее руки впились в холодную шерсть пальто жены, а губы - в ее пухлые, слегка приоткрытые от удивления уста. Это был не поцелуй. Это было заявление прав. Жесткое, требовательное, полное всего накопившегося за день напряжения, ревности, ярости и всепоглощающего желания. Уэнсдей ответила почти мгновенно, ее губы разомкнулись под натиском, руки вынырнули из карманов и впились в бедра Энид, прижимая ее еще ближе. Поцелуй был горячим, влажным, безжалостным. В нем был вкус кофе, осеннего воздуха и чистой, неразбавленной победы. Когда им наконец потребовался воздух, Аддамс оторвалась на миллиметр, ее дыхание было неровным, губы запекшимися. Темные глаза, теперь блестящие и глубокие, как ночное небо, смотрели на раскрасневшуюся жену.       — Stolto, — Прошептала она хрипло, но в голосе звучала насмешка. — А как же неделя? Как же "осторожность превыше всего"? Ты же хотела подождать. — Энид цокнула языком. Резко. Зло. Она отстранилась, будто ее оттолкнуло раскаленным железом. Грудь высоко вздымалась под тонкой тканью платья. В ее взгляде горел синий огонь - огонь решения, принятого в одно мгновение.       — Ждать? — Тон звучал низко и опасно. — Ты права. Я ждала. Целый день. Пока эта малолетка смотрела на тебя, как на меню в ресторане. Я ждала, пока ты стоически выносишь эту пытку. Я ждала, пока мы дойдем домой. Все, Уэнсдей. Мое терпение кончилось. — Она сделала шаг назад, ее взгляд скользнул по жене с ног до головы, оценивающе, властно, как бы сканируя каждую деталь. — Если ты думаешь, что после всего этого сегодняшнего цирка я просто позволю тебе лечь спать, — Продолжала она, каждая фраза была как удар хлыста. — То ты ошибаешься. Ты хотела спровоцировать меня утром? Поздравляю, ты преуспела. Ты хотела, чтобы я тебя трахнула? Что ж, ты получишь именно то, что хотела. — Она повернулась и направилась к лестнице, но обернулась на первой ступеньке. Ее профиль был резок на фоне мягкого света фойе. — Иди наверх, Аддамс. — Сказала она, в голосе не было ни игривости, ни просьбы. Был приказ. — И сними эту черную униформу для переговоров. Потому что я сейчас трахну тебя так, что ты забудешь, как ходить. Забудешь свое имя. Забудешь про всех этих наглых девчонок. Единственное, что ты будешь помнить завтра утром, - это мое имя на своих губах и то, что ты принадлежишь мне. Полностью. Безоговорочно. — И, не дожидаясь ответа, которого, впрочем, и не последовало - лишь тяжелое, ожидающее молчание, - Энид пошла наверх, ее шаги были твердыми и быстрыми по старинным деревянным ступеням. Аддамс осталась стоять внизу, прислонившись к стене. Она прикрыла глаза. Боль в боку была забыта. Усталость от переговоров испарилась. Все ее существо, каждый нерв, каждая клетка отозвались на этот вызов, на эту ярость, на это первобытное обладание. Уголки ее губ дрогнули, превратившись в нечто среднее между улыбкой и оскалом. Она медленно оттолкнулась от стены и последовала наверх. Навстречу своему обещанию. Навстречу своему наказанию. Навстречу своей жене.

***

Энид вошла в квартиру, как ураган, оставляя за собой лишь вихрь сброшенной обуви и пальто. Она не просто шла - она летела, целеустремленная, заряженная энергией собственной ревности и обещания, которое нависло в воздухе между ними. Ее шаги отстукивали по паркету четкий, быстрый ритм. Она миновала гостиную, не глядя по сторонам, и ворвалась в комнату, где царил прохладный полумрак и пахло кедром и лавандой. Ее пальцы, немного дрожащие от возбуждения, расстегнули застежку платья винного цвета. Ткань мягко соскользнула на пол, оставив ее в одном лишь нижнем белье. Она не стала выбирать что-то сложное или соблазнительное - сейчас нужна была практичность, свобода движений, и главное - ощущение дома, интимности, своего права. Она потянулась к полке и сняла длинный, почти до колен, свитер из черного кашемира, мягкий и бесформенный, тот самый, в котором она читала по вечерам на диване. Натянула его на себя, и он укутал ее теплом. Затем из ящика появились короткие, обтягивающие шорты из черного трикотажа, которые подчеркнули линию бедер и длину ног. Она не смотрелась соблазнительницей в классическом понимании - она выглядела как владелица этой территории, как та, кто знает свои права и не намерен ждать. Именно в этот момент в дверях гардеробной возник силуэт Уэнсдей. Она вошла медленно, беззвучно, как тень. Ее взгляд, темный и пристальный, скользнул по жене, задержавшись на контрасте между объемным свитером и обтягивающими шортами, на бледной коже бедер, на решимости, застывшей в плечах Энид. Она не сказала ни слова, просто вошла и направилась к своему отделу гардероба. Энид обернулась, опершись бедром о комод. Она изучала свою ледяную богиню, считывая малейшие детали: легкую усталость в уголках глаз после дня, но и скрытое напряжение в спине, ту самую готовность, которую она сама же и разожгла.       — Как шрам? — Спросила она, голос был низким, лишенным обычной игривости, но полным неподдельной заботы. — Как ты себя чувствуешь? Говори честно. — Брюнетка, стоя спиной к ней, потянулась к вешалке. Ее движения были плавными, немного замедленными, будто она давала себе время осознать происходящее.       — Все в норме. — Ответила она. Это была правда. Боль ушла, осталось лишь фоновое воспоминание, которое сейчас полностью затмевалось другим, более жгучим ощущением. — Ноющее воспоминание, не более. — Она сняла пиджак, водолазку, брюки - всю ту броню для переговоров. Из шкафа она достала длинную, свободную кофту из мягкой черной ткани с капюшоном, которая скрывала очертания тела, делая ее похожей на монаха или призрака. Под нее она надела облегающие, черные шорты (парные, как у жены). Весь ее облик теперь дышал интимной, приватной мягкостью, но в этом было своеобразное кокетство - она пряталась, и это лишь разжигало желание найти. Не выдержав, Энид тихо подошла к ней сзади, когда та уже почти закончила переодеваться. Она прижалась к ее спине, обняв за талию поверх мягкой ткани кофты. Ее ладони легли на плоский живот, а подбородок уперся в острое плечо. Губы оказались в сантиметрах от уха.       — Твой итальянский сегодня... — Начала девушка, тон стал густым, насыщенным, как мед. — Он сводил меня с ума. Каждое слово... Такое холодное, такое острое, такое совершенное. Я слушала как ты говоришь и у меня подкашивались ноги. Ты звучала как королева, выносящая смертный приговор. И эта... Эта тварь смотрела на тебя, и я знала, что она слышит то же самое. Что она хочет этого. И это сводило меня с ума по-другому. — Она почувствовала, как под ее ладонями тело Уэнсдей слегка дрогнуло, едва уловимая вибрация в ответ на ее слова и тепло дыхания в ухе. Энид выдохнула коротко, резко, и внезапно отцепилась. — Секунду. — Она вышла из комнаты быстрыми шагами. В гостиной ее взгляд упал на старый блокнот в кожаном переплете, валявшийся на журнальном столике - тот самый, который должен был помочь осуществить один план. Энид схватила его и так же стремительно вернулась назад. Она вошла в спальню, подошла к тумбочке у кровати, отрыла ящик и швырнула блокнот внутрь. Звук был громким, решительным. Это был жест, отсекающий все лишнее. Никаких посторонних мыслей, никаких напоминаний о внешнем мире. Только здесь и сейчас. Она вернулась к жене, где изящная фигура так же стояла спиной к ней, но теперь ее поза была менее расслабленной - плечи были чуть напряжены, голова слегка наклонена, открывая шею. Она ждала. Энид снова обняла ее сзади, еще плотнее, еще настойчивее. Теплые руки снова нашли живот под кофтой, и на этот раз она не просто лежала - она гладила, водила ладонями по плоской, теплой плоскости, чувствуя, как под кожей проступают контуры ребер, как учащается дыхание жены. Она прижалась губами к ее шее, чуть ниже уха, собственное дыхание было тяжелым, горячим, прерывистым.       — Я серьезно, Уилла, — Прошептала она, в интонации слышалось почти болезненное возбуждение. — Когда ты разговаривала... Боже. У меня между ног все сжалось. Ты была так... Так чертовски уверена. Так властна. На своем языке. На ее языке. Ты взяла ее оружие и разбила его вдребезги одним тоном. Это было самое сексуальное, что я когда-либо видела. — Уэнсдей не выдержала. Она дрогнула всем телом, как от электрического разряда, и медленно, очень медленно начала поворачиваться в ее объятиях. Энид не отпускала, позволяя развернуться лицом к лицу. Темные, бездонные глаза Аддамс встретились с горящими синими. В них не было привычной насмешки, лишь глубокая, темная вода желания и того самого восхищения, что вспыхнуло в ресторане. Не дожидаясь ни слова, Энид наклонилась и прильнула губами к шраму на скуле. Но это не был нежный поцелуй утра. Это было медленное, влажное, чувственное прикосновение. Она провела кончиком языка по всей длине тонкой розовой линии, от скулы до уголка губ, ощущая под языком мелкие неровности зажившей ткани, тепло кожи, легкий соленый вкус. Она облизывала этот шрам, как будто хотела стереть его, впитать в себя, сделать своим. Уэнсдей закатила глаза, длинные ресницы затрепетали на бледных щеках. Из ее горла вырвался глубокий, низкий стон, сдавленный, но от этого еще более откровенный. Она не сопротивлялась, наоборот - ее руки поднялись и вцепились в свитер Энид на спине, сминая мягкую ткань. Она сделала шаг, потом еще один, приближаясь, вжимаясь в объятия, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Голубоглазая, не отрывая губ от ее лица, осторожно, но уверенно схватила за бедра. Уверенные пальцы впились в тонкую ткань шорт, чувствуя под ней упругие мышцы. Она приподняла Уэнсдей - легко, как перышко, демонстрируя ту силу, что всегда таилась в ее, казалось бы, хрупких на вид руках. Аддамс инстинктивно обхватила ногами за талию, плотно сцепив лодыжки на пояснице. Энид держала ее на весу, ладони полностью обхватывали ягодицы жены, поддерживая вес.       — Больно? — Выдохнула младшая, ее губы были влажными от слюны. — Давит на шов? Скажи правду. — Лицо брюнетки было так близко, что их тихое, томное дыхание смешивалось воедино. Она слегка запрокинула голову, глядя сверху вниз, и ее губы, пухлые, вишневые, слегка приоткрытые - дрогнули.       — Ничего не болит, котенок. — Прошептала она, голос был на удивление мягким, хриплым от желания, но лишенным обычной едкости. В этом одном слове - "котенок" - было столько неожиданной, обнаженной нежности, что Энид на мгновение опешила. Она оторвалась на расстояние, чтобы лучше видеть ее лицо.       — Почему ты вдруг такая... Нежная? — Спросила она, в ее тоне прозвучало неподдельное удивление, смешанное с подозрением. Уэнсдей не ответила сразу. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к шее, прямо к пульсирующей артерии. Поцелуй был горячим, влажным, а затем язык скользнул по коже, заставив Энид вздрогнуть. Одновременно с этим брюнетка сознательно, медленно выгнулась в ее руках, выгибая зад еще больше, просунувшись глубже в ее ладони, предлагая себя в качестве ноши, как вызов, как дар.       — Потому что, — Выдохнула она прямо в кожу на шее, каждое слово было как отдельный поцелуй. — Ты невыносимо, опасно сексуальна, когда ревнуешь. Когда защищаешь. Когда смотришь на меня такими глазами, будто готова разорвать весь мир на части, но при этом твои руки... Твои руки держат меня так бережно. — Блондинка сжала упругие ягодицы в ответ, пальцы впились в плотную ткань шорт, ощущая под ней совершенную форму. Она услышала тихий, одобрительный вздох у себя на шее. Уэнсдей слегка поерзала на ее руках, смещая вес, и это движение, это трение ее тела о собственное - заставило девушку зажмуриться. Не говоря ни слова, Энид развернулась и с женой на руках сделала несколько шагов к кровати. Она не бросила ее на матрас, а медленно, контролируя каждое движение, присела на самый край, опускаясь вместе с ней. Уэнсдей все так же сидела у нее на коленях, обвив талию ногами, теперь их лица были на одном уровне. Она прижалась еще ближе, грудь к груди, живот к животу, вжимаясь в мягкий свитер, ища тепло и твердость тела под ним. Голубоглазая не могла удержаться от колкости, от игры, даже сейчас. Ее губы искривились в дерзкую, влажную улыбку.       — Что, Аддамс? Уже не можешь держать дистанцию? Уже нужна твоя назойливая, ревнивая жена поближе? — Мурлыкнула она, но в глазах светилось обожание. Руки не отпускали, а лишь сильнее прижимали к себе. Уэнсдей не стала спорить. Она просто смотрела на нее этими темными, бездонными глазами, в которых теперь плясали искры вызова и полной капитуляции. Она была у нее в плену, в ловушке из мышц и желания, и, кажется, нигде больше не хотела находиться.       — Заткнись. — Прохрипела она, но это не было отстранением. Это было приглашением. Мольбой. И затем она сама замолчала, потому что слова кончились, осталось только дыхание, биение сердец и жгучее, всепоглощающее обещание, которое вот-вот должно было исполниться в тишине их спальни, под мягким светом октябрьского утра, просачивающегося сквозь бархатные шторы. Энид держала свою ледяную богиню на коленях, чувствуя, как та полностью отдалась ее силе, ее воле, и знала - это только начало. Начало долгой, медленной, подробной и абсолютной расплаты за весь этот день, за каждый взгляд, за каждое слово. И Уэнсдей готова была принять все. До последнего вздоха, до последней дрожи. Блондинка не отпускала ее губ, продолжая тот влажный, сладкий поцелуй, в котором смешались соль, кофе и чистая, неразбавленная потребность. Ее руки, властные и теплые, продолжали свое медленное, методичное исследование, сжимая и отпуская упругие ягодицы жены через тонкую ткань шорт. Каждое движение пальцев было утверждением, напоминанием: ты здесь, ты моя, и ты никуда не денешься. Уэнсдей ответила на это не словами, а всем телом - она вжималась в нее, отчаянно, будто пыталась раствориться, стать частью ее плоти. Бедра совершали мелкие, судорожные толчки, терлись о живот Энид, искали точку опоры, трения, облегчения.       — Энид... — Голос сорвался, превратившись в хриплый, прерывистый шепот прямо в губы жены. — Ускорься. — Но та только хмыкнула, глубоко, почти по-звериному. Она не ускорялась. Напротив, движения стали еще медленнее, еще более осознанными. Ладони с ягодиц поползли вверх, скользнули по ребрам, и обхватили талию, ощущая каждый изгиб, каждую дрожь под массивной кофтой. Она сжимала, будто проверяя на прочность, впиваясь пальцами в бока. А потом, все так же не глядя, ведомая картой, выжженной в памяти, ее правая рука опустилась ниже, на левый бок Уэнсдей. Кончики пальцев, нежные и в то же время твердые, нашли ту самую линию под тканью - длинный, слегка выпуклый рубец, скрытый от глаз. Она не надавила. Просто коснулась. Провела по всей его длине, от нижнего ребра до тазовой кости, одним медленным, смакующим движением. Уэнсдей вздрогнула, как от удара током. Все ее тело на мгновение застыло, а в губах Энид она издала короткий, резкий звук - не боли, а чего-то острого, почти болезненно-сладкого, шока от этого прикосновения к самому уязвимому, к напоминанию о битве и чуде выживания. Голубоглазая хихикнула ей прямо в ухо, губы скользнули по мочке, зубы слегка зажали нежную кожу.       — Что, моя темная принцесса? — Мурлыкнула она, в голосе звучала смесь доминирования, заботы и чертовского удовольствия. — Чувствительно? Даже через ткань? Это же всего лишь шрам. Всего лишь память о том, какая ты у меня сильная. — И снова провела пальцами, уже не вдоль, а поперек, слегка нажимая подушечками. Уэнсдей выдохнула стоном, длинным и дрожащим. Ее руки, до этого вцепившиеся в свитер на спине, поднялись выше, запутались в светлых волосах, выбившихся из небрежного пучка. Она откинула голову, подставляя горло, и Энид не устояла - губы тут же прильнули к пульсирующей точке на шее, жадно, влажно, оставляя на бледной коже отметины, которые завтра будут скрыты высоким воротником. Левой рукой, не прерывая своего властного массажа талии и бока, Энид поднялась к лицу жены. Пальцы нежно, почти с благоговением, вплелись в черные, выбившиеся из кос пряди у виска. Она заправила их за ухо, ладонь на мгновение прижалась к горячей щеке, чувствуя жар кожи под своей прохладой.       — Такая прекрасная. — Пробормотала она, в этих словах не было насмешки, только обжигающая нежность. — Вся моя. Вся дрожишь. Вся горишь для меня. — И тогда Аддамс, не открывая глаз, губами, которые касались скулы, прошептала. Тише шелеста бархатных штор, но отчетливо, как приговор       — Lascia che ti apra. Расстегни... Расстегни кофту, Энид. Дай мне... Дай почувствовать твою кожу. Сейчас же. — Девушка на миг замерла, затем медленно, очень медленно оторвалась от ее шеи. Она откинулась назад, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть любимое лицо. Глаза Аддамс были темными безднами, полными такой нагой, неконтролируемой жажды, что дыхание Энид мгновенно перехватило. Уголок ее рта дрогнул в доминантной, самодовольной усмешке. Она хмыкнула. Звук был низким, властным, полным понимания своей силы.       — Просишь так мило, amore mio, — Прошептала она, ее пальцы, наконец, отпустили шрам и поползли к застежке кофты на замке. — Но кто здесь главный? Кто решает, как быстро и как много? — Замок поддался с тихим звуком. Энид не торопилась. Она расстегивала, обнажая сантиметр за сантиметром бледную, почти фарфоровую кожу. Кофта расходилась, открывая вид на кружевной бюстгальтер - черный, из тончайшего кружева, призрачный, скорее намекающий, чем скрывающий. Он едва прикрывал небольшую, упругую грудь, оставляя открытыми ребра, впадину между ключицами, плоский живот. Энид задержала взгляд на этом зрелище, собственное дыхание стало прерывистым и тяжелым. Она опустила глаза в образовавшийся разрез, взгляд был горячим, тяжелым, осязаемым. Уэнсдей, увидев этот взгляд, попыталась помочь - ее руки потянулись к замку, желая сбросить ткань, открыться полностью. Но Энид была быстрее и решительнее. Она поймала хрупкие запястья в свои, мягко, но неумолимо прижала их к ее же собственным бокам.       — Тише, тише, моя нетерпеливая змейка. — Проурчала она, губы снова оказались в опасной близости от уха. Голос был бархатистым, но с железной подкладкой. — Не торопись. Я сказала - я решаю. А я хочу смаковать. Каждый сантиметр. Каждый твой вздох. Эта кофта... Она сейчас - моя любимая вещь на свете. Потому что только я знаю, что скрывается под ней. И только я решаю, когда открыть это полностью. Поняла? — Старшая заерзала у нее на коленях, тщетно пытаясь освободить руки, чтобы прикоснуться. Ее тело извивалось, бедра продолжали свои отчаянные, мелкие толчки, теперь уже без всякого стыда, только нужда.       — Энид, пожалуйста... — Шепот сорвался на сломанный и влажный. Она прижалась лбом к ее плечу, горячее дыхание обжигало кожу даже через свитер. — Mi mancavi… mi mancavi così tanto... Каждый день в больнице... Каждый час, каждый день, каждый неделю, каждый месяц. я скучала по твоим рукам. По твоему запаху. По этому... По этому чувству, когда ты владеешь мной. Я не могу больше ждать. Я не... — Удивленный, нежный вой вырвался из груди Энид. Не стон, а именно вой - высокий, сдавленный, полный такой всепоглощающей нежности и любви, что собственное сердце, казалось, разорвалось на миллион осколков, каждый из которых сиял именем Уэнсдей. Она никогда, никогда не слышала, чтобы ее жена, ее ледяная, саркастичная Уилла, говорила что-то подобное с такой обнаженной, болезненной искренностью.       — О, Уилла... — Простонала она, все ее доминантное напускное спокойствие рухнуло, смытое этой волной. — Моя девочка... Моя единственная... — Она не просто поцеловала. Она впилась в вишневые, пухлые, дрожащие губы в двойном натиске - губами и душой. Этот поцелуй был ответом на все признания, клятвой, молитвой и приговором одновременно. Он был глубоким, властным, воздушным, полным вкуса слез, которых не было, но которые чувствовались на языке. И та ответила. Не просто ответила - она проскулила. Тонкий, высокий, по-собачьи беспомощный звук вырвался из горла прямо в рот Энид. Она полностью обмякла в крепких руках, попытки сопротивляться испарились, осталась только полная, абсолютная отдача. Ее тело затрепетало на коленях, как лист на ветру.       — Вот так-то лучше. — Прошептала голубоглазая, отрываясь на миллиметр, ее розовые губы были опухшими, влажными. Она притянула жену еще ближе, если это было возможно, сжимая ягодицы так, что девушка взвизгнула - на этот раз от чистейшего, концентрированного удовольствия. — Скучала по моим рукам? Держи. — Руки, наконец, двинулись под кофту. Не через разрез, а снизу, подползая под мягкую ткань. Ладони скользнули по горячей коже боков, по ребрам, вверх, к лопаткам. Кожа Уэнсдей была как шелк, обожженный изнутри. Каждое прикосновение оставляло на ней мурашки, каждый нерв отзывался дрожью. Аддамс, в свою очередь, не осталась в долгу. Руки, наконец освобожденные, рванулись не на шорты, а под объемный свитер. Длинные, ловкие пальцы с аккуратными, острыми ногтями впились в голую, горячую кожу спины. Она не просто касалась - она царапала. Легкими, жгучими полосами, двигаясь вверх, к плечам, затем вниз, к пояснице, заявляя свои права с той же дикой интенсивностью. Энид выгнулась навстречу этому прикосновению, тихонько хихикнув прямо в губы. Звук был сдавленным, счастливым, полным торжества.       — Ох, вот оно... Моя готическая кошечка выпускает коготки. — Мурчала девушка, беспокойные пальцы под кофтой сомкнулись на тонкой талии, держа, как в тисках. — Царапай. Оставляй следы. Чтобы завтра, когда буду принимать душ, я чувствовала, где были твои руки. Чтобы весь день помнила, как ты дрожала у меня на коленях. — Она сместила одну руку, опустив ее снова на шрам, но теперь уже поверх кружева бюстгальтера, на бок. Большим пальцем она принялась водить по невидимой линии, нажимая чуть сильнее, чувствуя под тканью и кожей твердый, измененный рубец. Уэнсдей зарычала - низко, по-звериному, и вцепилась зубами в нижнюю губу, не кусая, а держа, как талисман. Ее бедра двигались теперь в отчаянном, несогласованном ритме, терлись о живот, искали, умоляли о большем. — Тише, тише. — Бормотала блондинка между прерывистыми поцелуями, ее собственная голова кружилась от ощущений - от царапин на спине, от горячего тела на коленях, от вкуса жены на губах. — Все будет. Все, что ты заслужила. И даже больше. Но медленно. Потому что я люблю смотреть, как ты теряешь контроль. Люблю чувствовать, как ты таешь. Ты - моя вечная зима, Уэнсдей Аддамс, и я намерена растопить тебя до последней снежинки. Поцелуем. Прикосновением. И тем, что будет очень, очень скоро. — В этом обещании, густом, как патока, и остром, как бритва, не было ни капли лжи. Это была лишь прелюдия. Начало долгой, подробной ночи, которая, вопреки всем медицинским предписаниям, только-только начиналась. А Уэнсдей, забывшая о боли, о шрамах, о всей вселенной за пределами этих четырех стен и этих синих глаз, могла только сдаться на милость победителя, закусив губу, чтобы не выть от нетерпения, и позволить своей солнечной, ревнивой, невыносимо прекрасной жене вести ее туда, куда та пожелает. Хриплый, влажный смех Энид вырвался прямо в губы жены, смешавшись с ее прерывистым дыханием. Сила, всегда дремавшая в ее, казалось бы, хрупких руках, проснулась окончательно.       — Хочешь быстрее, моя нетерпеливая девочка? — Прошептала она, в интонации зазвучала темная, игривая музыка. — Ладно. Я покажу тебе "быстрее". — Не разрывая поцелуя, который превратился в нечто большее - в битву языков, в обмен огнем и влагой, - Энид плавно поднялась с колен, не выпуская жену из объятий. Та, повинуясь древнему инстинкту, лишь сильнее сцепила ноги на пояснице, вжавшись всем телом, как будто боялась упасть, хотя знала - ее никогда не отпустят. Энид сделала два шага - не к центру кровати, а к изголовью, где темно-серый бархат подушек был сбит в мягкую, гостеприимную гору. Она не бросила ее, а уложила. Медленно, как драгоценную реликвию, как самое хрупкое и самое опасное создание во вселенной. Спина коснулась прохладного шелка простыней, а Энид, не давая ей опомниться, уже нависла сверху, все еще плененная в сладких тисках ног, обвивших ее талию. Эти ноги - сильные, гибкие, с бледной кожей, оттененной черной тканью шорт, - не отпускали, а наоборот, потянули вниз, прижимая к себе, требуя максимальной близости. И блондинка подчинилась, опустившись на локти так, что их тела соприкоснулись всей поверхностью: мягкий свитер к шерстяной кофте, живот к животу, грудь к груди. Воздух вырвался из легких Уэнсдей с тихим стоном. Но голубоглазая уже отвлеклась. Ее губы, наконец, оторвались от ее рта, оставив его пухлым, запекшимся, слегка приоткрытым от удивления и неутоленной жажды. Вместо этого они обрушились на шею. Не просто поцелуи. Это было исследование, покорение, маркировка территории. Она целовала ту точку, где пульс бился, как у загнанной птицы, водила кончиком языка по линии челюсти, кусала мочку уха, заставляя Уэнсдей вздрагивать и издавать те самые, драгоценные, сдавленные звуки. А ее пальцы тем временем вернулись к застежке кофты. Теперь уже без церемоний. Ткань расходилась, как створки тайной двери, обнажая все новые участки бледной, млеющей кожи. Энид помогала губами: спускаясь с шеи на ключицы, она целовала каждую впадинку, каждую выпуклую косточку, вдыхая запах ее кожи - мяты, железа и чего-то неуловимого, что было только Уэнсдей. Дыхание было горячим, влажным, целенаправленным и возбужденным. Кофта расстегнулась до пояса, открыв весь торс, заключенный в тот черный, кружевной призрак бюстгальтера. Грудь, небольшая, упругая, идеально помещающаяся в ладонь, приподнималась с каждым тяжелым вздохом. Кружево лишь подчеркивало ее форму, намекая, дразня. И Энид... Проигнорировала ее. Намеренно. Демонстративно. Изящные губы, облизав ямочку между ключицами, двинулись ниже. Они скользнули по грудине, обошли соблазнительный изгиб левой груди, оставив на коже рядом с кружевом лишь мимолетное, горячее дыхание, и устремились к животу. К плоскому, почти вогнутому, напряженному от возбуждения животу. И к тому самому шраму. Уэнсдей, лежавшая с закрытыми глазами, погруженная в водоворот ощущений, нахмурилась. Ее брови сошлись. Она чувствовала, как губы жены движутся мимо. Мимо того места, которое сейчас пылало, наливаясь тяжестью, где соски под кружевом затвердели до боли. Фырканье, которое вырвалось из нее, было насыщено целой гаммой эмоций: раздражение, недоумение, вызов и... Черт возьми, азарт.       — Hai deciso di fare l'asceta, gattino? — Прохрипела она, голос звучал глухо из-за того, что голова была запрокинута. Она не открывала глаз, но губы изогнулись в ту самую, хищную, насмешливую усмешку. — O i miei seni hanno improvvisamente smesso di soddisfare i tuoi alti standard? Lei è qui. Aspettando. Non lontano dalle tue labbra che mirano da qualche parte sbagliata. — Энид, чьи губы в этот момент прижимались к самому началу шрама, чуть ниже еетпупка, фыркнула в ответ. Звук был низким, вибрирующим, полным абсолютной, непоколебимой уверенности. Она намеренно провела кончиком носа по линии рубца вверх, к ребрам, снова обходя грудь.       — Стандарты никуда не делись, моя луна, — Прошептала она, голос, глухой от близости с кожей, заставил Уэнсдей содрогнуться. — Они, на самом деле, стали еще выше. Я не просто хочу коснуться. Я хочу, чтобы ты сгорала от желания. Чтобы ты выла от нетерпения. Чтобы каждая твоя клетка кричала мое имя, умоляя о внимании. А твоя грудь... — Она наконец подняла голову, оперевшись на локти, чтобы видеть ее лицо. Глаза брюнетки были открыты, и в них горели темные, яростные звезды. — Твоя грудь совершенна. И она будет ждать. Пока я не решу, что ты заслужила мой рот на ней. Пока я не буду уверена, что ты готова раствориться от первого же прикосновения. — Та закатила глаза с такой театральной, преувеличенной тоской, что Энид едва не рассмеялась. Но брюнетка не собиралась сдаваться. Вместо слов она ответила движением. Медленно, с грацией большой кошки, растягивающейся после сна, она подняла руки - и закинула их за голову. Пальцы вцепились в решетку деревянного изголовья кровати. Это движение вытянуло ее тело в одну длинную, извилистую линию: от кончиков пальцев рук, через напряженные мышцы рук, выгнутую в арку грудь (которая теперь намеренно выпятилась вперед, предлагая себя), втянутый живот, таз, приподнятый от кровати, до кончиков пальцев ног, все еще сцепленных на пояснице Энид. Она выгнулась, как пантера на солнце. Каждый мускул играл под бледной кожей. Кружевной бюстгальтер теперь едва сдерживал то, что так настойчиво просилось на свободу. В позе не было стыда, только вызов, гордость и невероятная, дикая чувственность. Она смотрела на Энид снизу вверх, с тем выражением, которое говорило: "Ну? Я здесь. Я вся перед тобой. Я жду. Что ты сделаешь с этим, своей властью?" Воздух в комнате стал густым, как сироп, насыщенным электричеством предвкушения. Энид застыла, любуясь этим зрелищем. Ее Уилла - всегда контролирующая, всегда скрытая, всегда закутанная в слои черной ткани и сарказма - лежала перед ней обнаженной душой и почти телом, выставляя напоказ свою уязвимость как самое сильное оружие.       — Вот теперь ты еще больше прекрасна. — Выдохнула девушка, в голосе не осталось и тени игры, только благоговение. Ее руки медленно поползли по бокам, от талии вверх, ладони скользили по горячей коже, ощущая каждую дрожь, каждое биение сердца под ребрами. Она наклонялась, и ее губы снова нашли шрам. Но теперь это был не просто поцелуй. Она открыла рот и прижалась к нему всем горячим, влажным полотном губы и языка, как будто пытаясь впитать боль, историю, жизнь, которая была в этом шраме. Одновременно ее большие пальцы провели по нижнему краю кружевных чашечек бюстгальтера, едва касаясь кожи под ними, в миллиметрах от той самой цели. Уэнсдей ахнула, гибкое тело выгнулось еще сильнее, оторвав лопатки от кровати. Пальцы на изголовье сжались так, что костяшки побелели. Ноги на пояснице Энид сдавили с новой силой, притягивая вниз, к тому месту, где вся сущность сейчас пульсировала требованием.       — Энид... — Это было не имя, а стон, молитва, проклятие и благословение в одном слове. И та, наконец, подняла глаза. Ее синий взгляд встретился с черным. В нем было обещание, власть и море такой безумной любви, что Уэнсдей на мгновение перестала дышать.       — Проси, — Тихо сказала блондинка, ее губы были влажными от кожи. — Проси, как просила тогда, утром. Покажи мне, как сильно ты скучала. И, может быть... Может быть... Я решу, что ты достаточно наказана своим ожиданием. — Игра достигла своего пика. Тишина в комнате была оглушительной, нарушаемой лишь прерывистым дыханием двух девушек и тихим, вечным мурлыканьем Эдгара, который, свернувшись в кресле у камина, наблюдал за своими хозяйками полуприкрытыми, небесными глазами через щель двери. Мир за тяжелыми бархатными шторами перестал существовать. Были только они, эта кровать, это напряжение и море обещаний, витающих в жемчужно-сером воздухе октябрьского утра. Воздух в комнате гудел, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Энид застыла над своей женой, впиваясь взглядом в эту картину невозможной дерзости и красоты. Уэнсдей, выгнутая в дугу, с руками закинутыми за голову, смотрела на нее снизу вверх сквозь полуприкрытые ресницы. В кофейных глазах плескалась целая буря: вызов, нетерпение, мольба и та самая, редкая, беззащитная жажда, которую Энид видела лишь в самые сокровенные моменты. Губы девушки дрогнули. Они приоткрылись не для стона, не для очередного колкого замечания. Они обрели форму для слов, которые были выдохнуты так тихо, так нежно, с такой проникновенной, хриплой искренностью, что они прозвучали громче любого крика.       — Ti sei persa nel mio cielo, stellina? — Это был не вопрос. Это было признание. Приглашение. Клятва. Старинная, почти забытая фраза, которую ее бабушка, шептала деду, когда хотела остановить время. Слова, в которых не было ни капли готического сарказма, только бесконечная, звездная нежность и абсолютная принадлежность. У Энид сорвало крышу. Не просто снесло. Взорвало. Расплавило все цепи разума, все планы медленной пытки, всю ее доминантную игру. Волна такого всепоглощающего, безумного чувства накрыла с головой, смыв все, кроме потребности прикоснуться, слиться, доказать, что да, она заблудилась, и она никогда, никогда не захочет находить дорогу обратно. С тихим, сдавленным рычанием, который был больше похож на стон, Энид рухнула вниз. Не на губы. Ее цель была выше, конкретнее, невыносимо желанной. Рот, горячий и влажный, прильнул к коже Уэнсдей чуть выше кружевной линии бюстгальтера, в то самое место, где начинается соблазнительный изгиб груди. Одновременно ее пальцы, ловкие и быстрые, нашли застежку сзади. Щелчок прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Одна лямка, вторая... Черное кружево, это последнее препятствие, было безжалостно стянуто с ее плеч и сброшено прочь. Оно скользнуло с кровати и мягко шлепнулось о пол, где его тут же с любопытством обнюхал проснувшийся и подбежавший на шум, Эдгар. И вот она. Совершенная, обнаженная, выставляющая напоказ свою хрупкую мощь. Небольшая, но идеальной формы, с бледной, почти сияющей кожей и темно-розовыми, набухшими от желания и долгого ожидания сосками. Они стояли, твердые как камушки, приглашающие, умоляющие. Энид не заставила себя ждать. Ее руки, наглые, теплые, с мягкими подушечками и сильными пальцами, обхватили обе груди одновременно. Не нежно. Не робко. С первым, властным, утверждающим прикосновением, которое заставило Уэнсдей резко вдохнуть, а ее спину выгнуть еще сильнее. Она сжала. С ощущением, будто мнет самый спелый, самый сочный плод, который только может предложить земля. Ее ладони ощутили упругость, податливость, ту идеальную полноту, что идеально ложилась в ее объятия. А большие пальцы тут же нашли свои цели - эти твердые, воспаленные бугорки. Она начала тереть их, сначала медленно, круговыми движениями, ощущая, как они становятся еще тверже, почти болезненно чувствительными под прикосновением.       — Che paradiso... — Бормотала Энид, ее губы и язык уже не могли оставаться в стороне. Она опустила голову и приникла к правой груди. Сначала просто прижалась горячей щекой к нежной коже, вдыхая ее запах, чистый и острый, без парфюма, только она. — Ты пахнешь... Как грозовая туча над могилами. Как темный мед и холодная сталь. Я схожу с ума. — Затем ее рот открылся, и она взяла сосок внутрь. Не просто коснулась губами. Она приняла его, обхватив ареолу целиком, и прижала язык к самому чувствительному центру. Одновременно ее пальцы на другой груди не прекращали свою работу - сжимали, слегка оттягивали, щипали, доводя Уэнсдей до грани. Та закинула голову назад, и из ее горла вырвался длинный, прерывистый стон. Ее руки сорвались с изголовья и впились в светлые волосы Энид, не отталкивая, а прижимая сильнее к себе.       — Sì... Сosì... Esattamente così... — Шептала она, ее голос дрожал, губы были сухими, а глаза закатились, уставившись в темный бархат балдахина. — Il tuo bacio... il tuo calore... mi stanno uccidendo... — Энид переключилась на левую грудь, одарив правую таким же вниманием рук. Ее рот был ненасытным, жадным. Она посасывала, заставляя сосок еще больше набухать во влажной, горячей пещере умелого рта. Кончик языка бил по нему быстрыми, отрывистыми движениями, имитируя тот самый ритм, который они оба так отчаянно хотели. Звуки, которые она издавала, были низкими, похожими на мурлыканье огромной кошки, довольной своей добычей.       — Ты... Ты сделана из лунного света и яда. — Выдыхала она, перебегая губами с одной груди на другую, оставляя на бледной коже блестящие, влажные следы. — И эта твоя грудь... Боже, Уилла. Она идеальна. Каждый сантиметр. Я могла бы провести здесь вечность. Чувствовать, как ты дрожишь под моим ртом. Слышать, как твое сердце бьется прямо под моей щекой. — Ее руки не оставались в стороне. Они сжимали, поднимали, сминали эти прекрасные округлости, играя с ними, как с самым дорогим сокровищем. Иногда она оттягивала грудь вверх, а затем отпускала, заставляя ее упруго подпрыгнуть, и тут же накрывая ртом, ловя на лету. Она сжимала обе груди вместе, заставляя соски соприкоснуться, и проводила между ними языком, лаская сразу оба. Уэнсдей не могла больше молчать. Ее тихий шепот лился непрерывным потоком, смешивая итальянские и английские слова, теряя всякую связность.       — Voglio te... Solo te... Dentro di me... Ora... — Голос срывался на хрип. Она выгибала грудь навстречу губам и рукам, предлагая все больше, требуя больше. — Per favore, Enid... Non posso più... Ho bisogno... — Ее тело начало двигаться в том самом, древнем, инстинктивном ритме. Бедра приподнялись над кроватью, совершая мелкие, круговые движения, ища трения, давления, чего угодно, чтобы утолить жгучую пульсацию между ног. Ноги, которые все еще сжимали талию жены, разомкнулись и согнулись в коленях, уперевшись ступнями в матрас. Она была раскрыта, уязвима, полностью во власти своей жены и собственного желания. Именно в этот момент, когда ее рот был занят левым соском, а правая рука сжимала и мяла правую грудь, левая рука блондинки, наконец, покинула ее тело. Она скользнула вниз, по влажному от пота животу, мимо шрама, к краю тех коротких, черных шорт. И затем, мягко, но решительно, без предупреждения - шлепнула. Не грубо. Не больно. Это был отрывистый, звонкий хлопок ладонью по тому самому месту, где ткань уже была теплой и насквозь влажной. Звук был кристально чистым в тишине комнаты. Жест был одновременно и наказанием за нетерпение, и обещанием, и утверждением: "Я знаю, что тебе нужно. И я решаю, когда". Уэнсдей взвыла. Коротко, высоко, отчаянно. Ее тело дернулось, как от удара током. Но это не было болью. Это было чистейшим, концентрированным сигналом, который пронзил ее насквозь, от места шлепка до самых кончиков волос. Ее глаза, широко раскрытые, встретились со взглядом жены, которая подняла голову от идеальной груди. На губах играла та самая, дикая, торжествующая улыбка.       — Тише, тише, моя ненасытная. — Мурлыкнула она хриплым от страсти голосом. — Я же сказала - все будет. Но по-моему. Видишь? Ты вся горишь. Даже здесь. — И она снова, чуть сильнее, шлепнула ее между ног, на этот раз задержав ладонь на месте, ощущая под тонкой тканью жар и сильную, предательскую влагу. Аддамс закусила губу, чтобы не закричать. Ее руки сжались в кулаки на простынях. Все существо было сконцентрировано на этой точке - на жгучем прикосновении ладони, на пульсации внутри, на невыносимой близости и все еще сохраняющейся дистанции. Игра достигла своей кульминации. Энид владела ею полностью: грудью, дыханием, желанием. И она не собиралась останавливаться. Она лишь наклонилась снова, чтобы захватить твердый сосок между зубов, не кусая, а лишь слегка сдавливая, и прошептала прямо в кожу, обещание и угрозу в одном дыхании.       — Сейчас, моя готическая богиня. Сейчас я спущусь туда, куда ты так хочешь. И тогда... Тогда мы посмотрим, как долго ты продержишься, прежде чем взмолишься о пощаде. Но пощады не будет. Только я. Только этот момент. И ты, кричащая мое имя. — Воздух в спальне был густым, насыщенным запахом кожи, пота, возбуждения и той неповторимой ауры, что витала вокруг Уэнсдей - мяты, железа и темной, звездной пыли. Аддамс лежала, выгнувшись в дугу, с руками, запрокинутыми за голову, вся - сплошная линия напряжения и ожидания. Ее темные, широко раскрытые глаза, в которых бушевала целая вселенная страсти и нетерпения, смотрели прямо в душу Энид. Больше не было нужды мучить, оттягивать, дразнить. Ее жена была здесь. Открытая. Готовая. Искренняя в своем желании, как никогда. С тихим, сдавленным звуком, похожим на рычание и стон одновременно, Энид наклонилась. Но не к губам. Ее губы прижались к виску Уэнсдей, в самую чувствительную точку, где пульсировала тонкая вена.       — Вот и все, моя луна. Я сдаюсь. Ты победила. Твой совершенный вид сводит меня с ума. Я больше не могу... Не могу ждать. — Пролепетала она, в голосе не было поражения, только бесконечная нежность и облегчение. Она медленно, с благоговейной осторожностью, опустила руки к поясу тех коротких черных шорт. Пальцы нашли резинку. Девушка не торопилась. Она скользнула ладонями под ткань на бедрах, почувствовав под кончиками пальцев шелковистую кожу и тонкое кружево трусиков под шортами. Она сжала ягодицы, наслаждаясь их упругостью, а затем, одним плавным, но решительным движением, стянула все вниз - и шорты, и то черное кружево, что было последним барьером. Ткань соскользнула с длинных, изящных ног и упала на пол. Эдгар, привлеченный движением, ткнулся в нее носом, фыркнул и с достоинством удалился под кровать. Уэнсдей лежала одетая лишь в расстегнутую, мягкую кофту, которая бессильно сползала с плеч, обрамляя, как темное облако. Ее тело было бледным, почти светящимся в полумраке, длинным и гибким, как стебель ночного цветка. Она не пыталась прикрыться. Наоборот. Услышав тихий выдох Энид, она медленно, с такой грацией, что у блондинки перехватило дыхание, раздвинула ноги. Хрупкие, изящные, бесконечно длинные ноги с острыми коленями и тонкими лодыжками. Это был жест такой безоговорочного доверия, такой бесстыдной откровенности, что Энид ахнула - звук вышел из ее груди сдавленный, полный благоговения и захлестывающего, почти болезненного желания.       Энид... — Простонала Аддамс, это было не имя, а мольба, вырванная из самой глубины существа. Ее бедра совершили едва заметное, инстинктивное движение навстречу пустоте, жажде, ожиданию. Блондинка не заставила себя ждать. Она опустила голову, но не между ее ног, а к лицу, поймав губы в долгий, влажный, успокаивающий поцелуй.       — Я здесь. Я здесь, моя любовь. — Бормотала она между прикосновениями. Одновременно ее правая рука, теплая и чуть влажная от собственного возбуждения, поползла вниз по животу. Она обошла шрам, касаясь только здоровой кожи, скользнула по внутренней поверхности бедра, чувствуя, как мышцы подрагивают от ее прикосновения. И тогда она коснулась. Не сразу, а сначала положив ладонь на лобок. Кожа была невероятно горячей, нуждающейся и пульсирующей. Уэнсдей вздрогнула всем телом, ее губы дрогнули под губами жены. Та медленно провела пальцами ниже, скользнула по влажным, опухшим губам, и ее собственное дыхание сорвалось. Боже. Она была насквозь мокрой. Горячей. Невероятно готовой. Влажность была такой обильной, что пальцы Энид сразу же скользнули, встретив сопротивление только у самого входа, который был тугим, но податливым, жадно впускающим кончики пальцев внутрь.       — Уилла... — Прошептала блондинка, отрываясь от ее губ, чтобы смотреть в глаза. Ее голос дрожал. — Боже, как же я скучала... По этому жару... По этой влажности... По твоему дыханию у меня на шее... Каждый день в больнице, когда я сидела и держала твою руку, я мечтала об этом. О том, чтобы снова чувствовать тебя вот так. Живой. Горячей. Моей. — Она не стала ждать ответа. Быстрые пальцы, смазанные собственным соком, медленно, с бесконечной нежностью и осторожностью, вошли в нее. Аддамс выдохнула долгим, сдавленным стоном. Ее глаза закатились, а веки медленно сомкнулись. Внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Энид, горячие, бархатистые, невероятно тугие, будто пытаясь втянуть их глубже, принять полностью. Голубоглазая замерла, давая ей привыкнуть, чувствуя каждую пульсацию, каждый микроскопический спазм внутри нее. Она наклонилась и снова приникла губами к ее груди, взяв каменный сосок в рот, лаская его языком. Затем, началось движение пальцев. Медленное. Неумолимое. Глубокое. Она не торопилась, выстраивая ритм, подобный медленным, томным ударам большого сердца. Каждое движение внутрь было тщательным, полным, до самой глубины. Каждое движение наружу - почти до конца, оставляя лишь кончики пальцев внутри, прежде чем снова погрузиться. Она чувствовала, как внутри жены все меняется, как мышцы сжимаются по-новому, как влажности становится еще больше, делая движения все более плавными, но и все более громкими в тишине комнаты. Уэнсдей лежала, закинув голову, ее дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. Ее тело двигалось в такт этим медленным, глубоким толчкам, бедра приподнимались навстречу, следуя за рукой жены. Она была похожа на прекрасный, изогнутый лук, тетива которого вот-вот лопнет. Но ритм Энид был неумолим. Медленный. Смакующий. Мучительный в своей неторопливости.       — Enid... Per favore... — Вырвалось у нее хрипло. Но это не было просьбой ускориться. Это была констатация факта беспомощности. И тогда терпение брюнетки, ее врожденная потребность контролировать, лопнуло. Кофейные глаза, полные ярости и невыносимого наслаждения, резко открылись. Она поймала взгляд жены и... Злостно рыкнула. Низко, по-звериному, с тем самым аддамсовским презрением к собственной слабости. — Basta cosi! — Прошипела она, ее левая рука, до этого лежавшая на простыне, рванулась вверх. Она схватила запястье свободной левой руки Энид, которая покоилась рядом с ее головой, и с силой притянула его к своей шее. Длинные, холодные пальцы впились в кожу блондинки, направляя, прижимая ее ладонь к горлу. — Stringi! — Взгляд был приказом. Вызовом. Мольбой. Энид, на миг ошеломленная, повиновалась. Ее пальцы мягко, но уверенно сомкнулись на шее, чувствуя под своей ладонью бешеный пульс. И в тот же миг, как будто этот жест был спусковым крючком, она резко, без предупреждения, ускорила ритм движений руки. Медленные, глубокие толчки сменились быстрыми, отрывистыми, яростными. Она вошла в новый темп легко, как будто ждала этого всю жизнь. Пальцы погружались в горячую, лавовую влагу с новой силой, угол изменился, находя те точки внутри, которые заставили девушку взвыть - высоко, пронзительно, рвано. Для младшей это было удовлетворением. Слышать такое с обычно сдержанного, наглого, полного сарказма рта ледяной королевы. Тело девушки затрепетало, как в лихорадке. Она извивалась под Энид, как змея, попавшая в огонь, ее бедра метались, следуя за неистовым ритмом, спина выгибалась так, что, казалось, вот-вот сломается. Та, не останавливаясь, пригнулась к ее груди, снова захватив сосок между зубов, кусая и посасывая уже без всякой нежности, с той же яростью, с какой пальцы трахали жену. Другой рукой она продолжала мягко сжимать горло, чувствуя, как под ладонью бьется жизнь, как воздух с хрипом проходит через сдавленное горло, смешиваясь со стонами.       — Тише, тише, моя дикая бестия. — Бормотала она, отрываясь от груди и приникая губами к устам жены, ловя ее дыхание, ее стоны, заглатывая их, поглощая. — Я здесь. Я не отпущу. Кончай для меня. Дай мне все. — Кареглазая была на грани. Это было видно по всему: по остекленевшему, невидящему взгляду, устремленному в балдахин; по тому, как все мышцы ее тела напряглись до предела, став жесткими, как камень; по хриплому, прерывистому дыханию, которое больше походило на рыдания. Ее пальцы впились в предплечье Энид, оставляя на коже красные полумесяцы.       — Ora... Adesso... — Забормотала та, слова сливались в единый, бессвязный поток страсти. — Più veloce... Più profondo... NON FERMARTI! — И Энид, подчиняясь ее мольбе, приказам, проклятиям - сделала последний рывок. Она изменила угол, наклонив руку, и вошла в нее так глубоко, как только могла, согнув пальцы, нажимая на ту самую, сокровенную точку внутри. Темп стал бешеным, почти неистовым. Она трахала ее с силой, от которой сама дрожала, с концентрацией, от которой мир сузился до этой точки соединения, до этого тела под ней, до этих звуков. Уэнсдей замерла. На мгновение показалось, что время остановилось. Ее глаза расширились, а губы округлились в беззвучном крике. Затем ее тело взорвалось. Конвульсия прокатилась громадной волной, начиная от самого центра, где пальцы Энид были поглощены сжимающимися, пульсирующими мышцами, и разливаясь во все конечности. Она выгнулась так, что плечи и лопатки оторвались от кровати, образовав идеальную, напряженную дугу. Долгий, срывающийся, хриплый крик вырвался из ее горла, которому все еще мягко перекрывала дорогу ладонь Энид.       — Diavolo! АДДАМС! — Это была не просто фамилия. Это была клятва. Признание. Капитуляция. Фамилия, общая фамилия, выкрикнутая как символ абсолютного, безоговорочного слияния. Внутри стало настолько влажно и горячо, что блондинка почувствовала, как ее пальцы буквально омываются волной. Соки Уэнсдей хлынули обильно, сжимаясь вокруг нее в серии бесконечных, мощных спазмов, пачкая ее руку, простыни под ними, заливая все теплой, липкой, терпкой влагой. Энид, захлебываясь от восторга и любви, продолжала двигать пальцами, но уже медленнее, помогая ей пройти через пик, выжимая последние, слабые судороги из истощенного тела. Уэнсдей билась в ее руках, как птица в клетке, конечности дергались в мелких конвульсиях, грудь тяжело вздымалась, из горла вырывались сдавленные, бессвязные звуки, смесь итальянского, английского и чистейшего, животного экстаза. Энид, наконец, вынула пальцы и тут же, не давая ей опомниться, накрыла жену собой. Она прижалась к ней, чувствуя, как все тело продолжает мелко дрожать, обняла ее так крепко, как только могла, стараясь не давить на бок, и впилась губами в пухлые уста, заглушая ее стоны своими поцелуями, своим шепотом.       — Вот так... Вот так, моя прекрасная... Моя сильная... Все хорошо, я здесь, я держу тебя... Отдай мне все, я поймаю... — Постепенно судороги стали слабеть, тело брюнетки обмякло, тяжело и безвольно рухнув на простыни. Дыхание, еще недавно рваное и хриплое, начало выравниваться, становиться глубже, но все еще частым. Она лежала с закрытыми глазами, ресницы, мокрые от непролитых слез, лежали на бледных щеках. На ее губах играла блаженная, размягченная, абсолютно беззащитная улыбка. Энид перекатилась на бок, не отпуская ее, одна рука все еще обнимала за талию, другая - гладила влажные от пота волосы у виска. Она смотрела на это лицо, на это выражение чистого, безудержного удовлетворения, и ее сердце распирало от такой любви, что, казалось, оно сейчас осветит всю комнату. Прошло несколько минут в тишине, нарушаемой только их дыханием и тихим мурлыканьем Эдгара, который, судя по всему, одобрил происходящее. Уэнсдей первой нарушила тишину. Не открывая глаз, она прошептала, голос был хриплым, разбитым, но в нем звучала знакомая, легкая ехидца.       — Ты... Снова испортила мои простыни, Синклер. — Энид фыркнула, прижимаясь губами к ее плечу.       — Аддамс. — Поправила она мягко. — Наши простыни. И я с гордостью беру на себя ответственность. Лучше простыни, чем скучная деловая встреча, а? — Та наконец открыла глаза. Они были темными, глубокими, отражением спокойной, бездонной ночи после бури. Она повернула голову, чтобы посмотреть на жену.       — Это было... Адекватно, — Произнесла она, уголок ее рта дрогнул. — Для первой попытки после перерыва.       — Только "адекватно"? — Голубоглазая приподняла бровь, играя. — А тот вопль, который мог разбить хрусталь в Люксембургском саду? И то, как ты выкрикнула нашу фамилию, будто это заклинание, призывающее саму смерть? — Аддамс отвернулась, но младшая увидела, как по ее щеке расползается легкий, едва уловимый румянец.       — Преувеличение. И ты сама спровоцировала. Своим... Неторопливым подходом.       — Ох, значит, это была провокация? — Блондинка скользнула рукой по ее животу, избегая шрама, и почувствовала, как мышцы под пальцами слабо вздрагивают. — А я думала, это называется "сладостное томление". Или "тщательная подготовка почвы".       — Почва, — Девушка цокнула языком, но ее тело потянулось к прикосновению, как цветок к солнцу. – Какая вульгарная метафора.       — Зато точная. — Мурлыкнула та, становясь серьезнее. Она провела пальцем по ее брови, по скуле, по губам. — Ты в порядке? Ничего не болит? — Уэнсдей встретила ее взгляд. В темных глазах не было ни боли, ни дискомфорта, только глубокая, спокойная усталость и что-то невероятно теплое.       — Я в полном порядке, cara mio. Лучше, чем в порядке. — Она помедлила, словно выбирая слова, которые давались ей тяжелее любого признания. — Это... Было необходимо. Как глоток воды в пустыне после той больницы. После всех этих... Недель ожидания и запретов. — Энид чувствовала, как у нее наворачиваются слезы. Она прижалась к ней лбом.       — Я так боялась причинить тебе боль. Испортить все.       — Ты ничего не испортила, глупышка. — Аддамс подняла руку, слабо потянулась и провела костяшками пальцев по щеке жены. – Наоборот. Ты... Напомнила мне, что значит чувствовать. Полностью. Без остатка. И что это... Привилегия. Которую я разделяю только с тобой. — Они лежали так еще какое-то время, в тишине, вдыхая запах друг друга, смешанный с запахом секса и октябрьского дня. За окном прозвучал далекий гудок парохода на Сене.       — Я вся липкая, — Наконец заявила Уэнсдей с легкой гримасой. — И, подозреваю, ты тоже. — Энид усмехнулась.       — Что ж, капитан Очевидность. Предлагаешь принять душ?       — Предлагаю. — Брюнетка попыталась приподняться на локте и слегка зашипела, ощутив прилив чувствительности во всем теле. — Но, возможно... Через пять минут. Или десять. — Младшая рассмеялась, звонко и счастливо, притягивая ее обратно к себе.       — Лежи. Я никуда не спешу. У нас есть целый день. Целая жизнь. И, — Она понизила голос до игривого шепота. — Как я и обещала, когда ты будешь в форме... Это был только первый раунд. Просто небольшая разминка. — Старшая закатила глаза, но не стала спорить. Она просто устроилась поудобнее в ее объятиях, положив голову на грудь, слушая ровное, сильное биение сердца. На ее лице застыло то самое выражение - редкое, драгоценное, абсолютное умиротворение и чувство дома. За окном парижский день постепенно наливался светом, пробивающимся сквозь облака. В комнате пахло любовью, завершенностью и тихим, глубоким счастьем. А на полу, рядом с скомканными черными шортами и кружевным бюстгальтером, мирно посапывал черный кот, охраняя покой своих хозяек. Все было на своих местах. Тишина, последовавшая за бурей, была густой, медовой, наполненной биением двух сердец, постепенно успокаивающихся в унисон. Энид лежала, уткнувшись носом в темные волосы на макушке Уэнсдей, вдыхая ее запах, смешанный с их общим, влажным, интимным ароматом. Она чувствовала, как каждое мышечное волокно в теле жены постепенно расслабляется, превращаясь из натянутой струны в мягкую, податливую глину. Сама она пребывала в состоянии блаженной, сияющей пустоты, где существовали только тепло этой кожи под ее губами и тихое мурлыканье глубокого удовлетворения в собственной груди. И тогда Уэнсдей пошевелилась. Не для того, чтобы отодвинуться, а наоборот - чтобы прижаться еще ближе. Ее рука, до этого безвольно лежавшая на простыне, ожила. Она скользнула по ребрам Энид, обняла ее за талию, а затем опустилась ниже. Длинные, прохладные пальцы с идеально очерченными ногтями легли на бедро, прямо на тонкую ткань трикотажных шорт. И начали водить. Медленно, почти лениво, кончиками пальцев очерчивая бесконечные круги и восьмерки по внутренней поверхности бедра, так близко к тому месту, где ткань уже была теплой и слегка влажной от возбуждения, которое, казалось, никогда полностью не угасало. Энид вздрогнула. Небольшая, едва уловимая дрожь пробежала от копчика до затылка. Ее тело, только что успокоившееся, отозвалось на это прикосновение мгновенно, как нажатие на спусковой крючок. Каждая клетка кожи под пальцами будто вспыхнула, посылая в мозг сигналы чистого, концентрированного напряжения. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент.       — Что такое, котенок? – Кокетливо прошептала Аддамс прямо в ее грудь, губы шевелились против кожи, посылая новые вибрации. — Уже дрожишь? А мы только начали. — Ее губы оторвались от кожи и начали свой медленный, невероятно нежный путь вверх по шее. Каждый поцелуй был похож на прикосновение лепестка, но за ним следовал легкий, игривый укус, оставляющий крошечные, невидимые отметины. Энид закинула голову, обнажая горло, и тихо застонала, когда губы жены нашли ту чувствительную точку под челюстью. Ее пальцы на бедре продолжали свое гипнотическое движение, а другая рука уже скользнула под объемный свитер. Холодные ладони коснулись горячей кожи живота, и Энид ахнула, ее тело выгнулось, словно пытаясь вобрать в себя этот холод и сделать его своим.       — Уилла... — Выдохнула она, в голосе уже слышалась хрипотца. — Ты же... Ты же едва можешь двигаться...       — А я и не двигаюсь. Я лежу. И исследую. — Девушка приподнялась на локте, и ее темные, теперь снова ясные и полные хитрого огонька глаза, встретились с синими, уже затуманенными. — И, кажется, я нашла что-то очень интересное. — Ее рука под свитером поползла вверх. Пальцы скользнули по ребрам, обошли грудь, и наконец, большие пальцы обеих рук - одна под свитером, другая снаружи - нашли свои цели. Два уже набухших, невероятно чувствительных соска, твердых, как бусины, под тонкой тканью свитера и лифчика. Уэнсдей не стала сжимать ее. Она сосредоточилась именно на сосках. Кончиками больших пальцев начиная описывать вокруг них крошечные, бесконечно медленные круги, едва касаясь, только дразня. Одновременно ее губы вернулись к шее, а затем опустились ниже, к ключицам, оставляя влажные, горячие следы на коже. Энид закусила губу. Волна удовольствия, острая и сладкая, накатила на нее. Ее бедра сами по себе совершили предательское движение навстречу руке, все еще водящей круги на бедре. Она пыталась сдержаться, но тело отказывалось слушаться.       — Перестань... — Прошептала она, но это звучало как прямая противоположность просьбе. — Это же нечестно...       — Что нечестно? — Невинно спросила брюнетка, ее губы находились у самого края свитера. Она взяла зубами мягкую ткань и медленно, с нарочитой театральностью, потянула ее вверх, обнажая плоский живот, нижнее белье, нижний край груди. — Я просто делаю должное. Ты ведь так усердно работала. Позволь и мне проявить внимание. — Прежде чем та успела что-то сказать, губы девушки прикоснулись к обнаженной коже прямо над резинкой ее белья. А пальцы на сосках изменили тактику. Теперь она не водила вокруг, а начала щипать. Легко, изощренно, зажимая нежный бугорок между большим и указательным пальцами, слегка покручивая. Боль была призрачной, мгновенно растворяясь в море жгучего, невыносимого наслаждения. Энид вскрикнула. Резко, громко. Ее руки вцепились в простыни, тело изогнулось дугой, отрываясь от кровати.       — Мммхм... Уилла, пожалуйста!       — Пожалуйста, что? — Губы жены двигались ниже, целуя ее через ткань белья на лобке. Дыхание было горячим, влажным, проникающим сквозь тонкий хлопок. — Более конкретнее, Аддамс. Я не умею читать мысли. Хотя твое тело... Оно очень красноречиво. — Ее палец с бедра наконец сместился. Он скользнул по внутренней поверхности бедра, поднялся выше, и указательный палец лег прямо на тот треугольник ткани, который уже был темным от влаги. Она не надавила. Она просто положила палец и начала водить им. Вверх-вниз, по всей длине ее плоти, ощущая под тканью влажность, жар и пульсацию. Через слой хлопка и трикотажа прикосновение было приглушенным, но от этого - еще более безумным, дразнящим, сводящим с ума. Энид забилась. Она не могла лежать смирно. Ее ноги дергались, бедра подпрыгивали, следуя за движением этого проклятого, божественного пальца. Грудь тяжело вздымалась, а из горла вырывались сдавленные, разбитые звуки: стоны, всхлипы, прерывистые мольбы.       — Там... Прямо там... Боже, Уилла, я не могу... Это слишком... Я уже почти... — Аддамс остановилась. Резко. Ее палец замер. Губы оторвались от мокрого белья. Она подняла голову, и темные глаза, широко раскрытые от искреннего, саркастичного удивления, уставились на запрокинутое, пылающее лицо жены.       — Почти? — Переспросила она, в голосе звенела чистейшая, неразбавленная издевка. — Серьезно, Аддамс? Спустя... Десять минут легких ласк? После того как ты сама только что устроила тут представление достойное оперной дивы? Ты шутишь? — Энид почувствовала как жгучий румянец заливает ее лицо, шею, грудь. Она была поймана. Унижена. И возбуждена до состояния, близкого к безумию. Стыд и желание смешались в один коктейль, от которого в висках стучало маленьким молотком.       — Это не... Это не легкие ласки. — Выдавила она дрожащим голосом. — Это... Ты... Ты сама довела меня до этого состояния еще тогда! Когда лежала, вся такая... А теперь еще и эти пальцы... И твой рот... — Уэнсдей смотрела на нее, на губах медленно расцветала та самая, редкая, настоящая улыбка - не саркастичная, а теплая, восхищенная, полная любви и торжества. Она наклонилась и поцеловала ее в губы - быстро, нежно, благоговейно.       — Ну что ж. Если ты "почти", то давай уберем эти жалкие тряпки, которые мешают мне по-настоящему оценить масштаб катастрофы. — Ее руки были быстрыми и решительными. Она стянула с Энид свитер, потом, помогая ей приподняться, сняла белье. Затем, заставив ее лечь и приподнять бедра, одним плавным движением стянула шорты вместе с промокшим насквозь бельем. Они присоединились к остальной одежде на полу. Энид лежала полностью обнаженная, дрожащая, под пристальным, темным взглядом своей жены. Ее кожа сияла легким слоем пота, грудь высоко вздымалась, а между ног все горело огненным, влажным стыдом и жаждой. Аддамс не заставляла себя ждать. Она опустилась между ее ног, положив руки на внутренние бедра, мягко раздвигая их еще шире. Черный взгляд был прикован к тому, что открылось - к сокровенному, опухшему, блестящему от ее же собственных соков месту. В глазах не было насмешки. Был голод. Благоговение. И безграничная нежность. Она наклонилась. И прежде чем Энид успела подготовиться, ее язык - плоский, горячий, влажный - провел снизу вверх по всей плоти, одним долгим, бесстыдным, исследующим движением. Энид вздрогнула так, будто через нее пропустили электрический разряд. Ее тело согнулось в конвульсивной дуге, пятки впились в матрас, а пальцы вцепились в простыни. Звук, который вырвался из горла, был нечеловеческим - что-то среднее между рычанием, стоном и воплем. Аддамс не остановилась. Она прижалась лицом к ней, и язык начал работать. Нежно, но настойчиво. Она облизывала губы, кружила вокруг клитора, не касаясь его напрямую, потом снова погружалась глубже, пробуя ее вкус, насыщенный и острый. Каждое прикосновение было точным, выверенным, будто она изучала карту, на которой уже поставила миллион пометок. Энид металась, ее бедра подскакивали, но руки Уэнсдей крепко держали, не давая вырваться, прижимая к матрасу, к этому сладкому плену.       — Уилла... Уилла, пожалуйста... Прямо... Прямо там... — Лепетала девушка, слезы блаженства текли по ее вискам и капали на подушку. Она была на краю. То самое "почти" превратилось в неудержимое, лавинообразное падение. Все ее существо сжалось в один тугой, горячий узел внизу живота. И тогда Уэнсдей сделала это. Она отодвинулась на мгновение, чтобы посмотреть в ее глаза, полные мольбы и безумия, а затем снова наклонилась. Но на этот раз не языком. Она сомкнула губы вокруг ее опухшего, невероятно чувствительного бугорка и мягко, но безжалостно засосала. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Оргазм накрыл Энид не волной, а целым цунами. Яркая, ослепительная вспышка белого света взорвалась у нее за веками. Ее тело вздрогнуло, застыло на долю секунды в немом крике, а затем ее захлестнули спазмы такой силы, что она, казалось, разлетится на куски. Она кричала. Громко, беззвучно, затем снова громко, и в этом крике было только несколько слов: имя, общая фамилия, вырванная из самой глубины ее души, ставшее молитвой, проклятием и гимном       — УЭНСДЕЙ! УИЛЛА! АДДАМС! — Ее ноги выгнулись, ступни свело судорогой, спина оторвалась от кровати. Изнутри хлынула новая волна влаги, обильная, горячая, и Уэнсдей приняла ее, не отрываясь, продолжая мягко посасывать и ласкать языком, продлевая конвульсии, пока они не стали слабеть, переходя в мелкую, изнуренную дрожь. Когда наконец блондинка рухнула на простыни, полностью разбитая, истощенная, плачущая от переизбытка чувств, Уэнсдей медленно подняла голову. Ее губы и подбородок блестели. Она смотрела на свою жену с таким выражением - смесью глубочайшего удивления, торжествующей нежности и какой-то детской радости. Она тихо, сдержанно хихикнула. Младшая, сквозь пелену слез и остаточных судорог, услышала этот звук. Она с трудом открыла глаза, увидела это выражение и... Рассердилась. Слабо, по-детски.       — Заткнись. — Хрипло прошептала она, не имея сил даже пошевелиться. – Просто... Заткнись. Я была уже на грани... Еще когда смотрела, как ты кончаешь. Слышала твои стоны. Видела, как ты дрожишь. Это... Это свело меня с ума. Я горела изнутри все это время. Так что не смей смеяться. — Уэнсдей не заткнулась. Она рассмеялась по-настоящему - тихо, счастливо, это звучало как самый прекрасный звук на свете. Она перекатилась, легла рядом, все еще липкая, и принялась целовать лицо Энид - ее веки, щеки, нос, губы, слизывая слезы.       — Sciocco, — Говорила она между поцелуями, в этом слове была вся вселенная нежности. — Моя солнечная, ревнивая, невыносимо прекрасная дурочка. Они лежали так, пока дыхание Энид не выровнялось. И тогда в ее опустошенной, сияющей голове всплыла мысль. Блокнот. Тот самый, старый кожаный блокнот, который она швырнула в тумбочку. Но теперь это обрело новый, прекрасный смысл. Очень медленно, как лунатик, она приподнялась на локте и потянулась к тумбочке. Открыла ящик. Среди разного хлама ее пальцы нащупали гладкую кожу переплета. Она вытащила блокнот и, покопавшись еще мгновение, нашла и ручку - простую, черную, с почти стершейся надписью. Уэнсдей, лежавшая на спине и наблюдавшая за ней с любопытством, приподняла бровь.       — Что ты делаешь? — Спросила она беззвучно, голос был хриплым от всего происходящего. Энид не ответила сразу. Она открыла блокнот на первых страницах. Они были пожелтевшие, некоторые исписаны ее старыми, восторженными каракулями, списками и наблюдениями, которые теперь казались смешными и трогательными. Она нашла чистое место. И написала. Твердо, разборчиво, с чувством, которое наполняло каждую букву: "Номер Один. Всегда и навсегда. Уэнсдей Фрайдей Аддамс." Затем она повернулась. Сидя на кровати, обнаженная, с разметанными светлыми волосами и сияющими, серьезными глазами, она смотрела на любимое лицо. На темные, проницательные глаза, на бледную кожу, на губы, которые только что свели ее с ума. Она взяла руку жены в свою, ощущая прохладу ее пальцев.       — Уилла... — Начала она, голос был тихим, но таким плотным, что казалось, он наполняет всю комнату. — Уэнсдей Фрайдей Аддамс. Когда-то я начала вести дурацкий, наивный, пошлый секс-дневник, потому что была одержима идеей "получить опыт". Потому что думала, что хочу просто... Трахнуть кого-то. Самого крутого, самого недоступного, самого странного человека в школе. Хотела иметь больше девчонок. Больше эмоций. — Она сделала паузу, сжимая ее руку. — А потом я встретила тебя. И этот дневник... Он превратился во что-то другое. Он стал дневником о тебе. Каждая строчка, каждая глупая оценка... Это была просто замаскированная попытка понять тебя. Приблизиться к тебе. Записать, как бьется мое сердце, когда ты просто проходишь мимо. Я влюбилась в тебя, пока вела этот дневник. Пока думала, что просто хочу тебя. Я полюбила твою тьму, твой сарказм, твою несгибаемую волю. Я полюбила тот редкий свет, который ты показывала только мне. Я полюбила тебя, Уилла. Всю. Со всеми твоими шипами, ядами, призраками и этой невероятной, хрупкой нежностью, которую ты прячешь ото всех. — Слезы снова навернулись на ее глаза, но теперь это были слезы очищения, признания. — И все эти имена, все эти гипотетические "номера"... Они стерлись. Они никогда не были реальными. Ты стерла их все одним своим существованием. Потому что с того момента, как ты вошла в мою жизнь, — Она положила руку на блокнот. — Как настоящая, живая, дышащая, невероятная девушка... Все остальное просто перестало существовать. — Энид открыла блокнот на той странице и протянула его Уэнсдей. — Поэтому этот список... У него есть только одна запись. И она будет единственной. До самого конца. Несмотря ни на что. Несмотря на ссоры, на боль, на твои колкости и мою эмоциональность. Несмотря на всю тьму, что может прийти. Ты всегда будешь Номером Один. Моей первой, единственной и последней. Моей женой. Моей Уэнсдей. Моей Уиллой. — Та взяла блокнот. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Она смотрела на эти слова, написанные знакомым, размашистым почерком. Ее взгляд скользнул по старым, глупым записям, по смешным схемам, по всему этому свидетельству юношеской тоски и непонимания. И затем - по этой одной, четкой, совершенной строке, которая перечеркивала все остальное. Она долго молчала. Слишком долго. Энид начала волноваться, но потом увидела, как по идеально бледной, безупречной щеке жены скатывается одна-единственная слеза. Она была как бриллиант, как признание, вырванное из самой глубины ее ледяного, горячего сердца. Брюнетка подняла глаза. В них не было ни сарказма, ни защиты. Только чистая, бездонная, оголенная правда.       — Я люблю тебя, Энид Аддамс. — Сказала она, каждый звук был отчеканен, как на монете, которую будут хранить веками. — Ты - моя жизнь. Ты - моя опора, когда моя собственная твердость дает трещину. Ты - мой свет в кромешной тьме и мое утешение в тишине. Ты - мое все. В этом и в любом другом мире. — Энид чувствовала, как ее сердце вот-вот взорвется от переполнявшего его чувства. Она наклонилась, прижимаясь лбом к ее лбу и закрыла глаза.       — И я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс. Больше, чем могут выразить слова. В горе, и в радости. Во тьме и на свету. В бурях и в тишине. Я буду любить тебя всегда. Я выбрала тебя. И буду выбирать тебя снова и снова. Каждый день. До конца. — Они сидели так, обнаженные и уязвимые, в лучах теперь уже золотого октябрьского солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Блокнот с единственной важной записью лежал между ними, как священный артефакт, как договор, как начало новой, общей истории. Внизу, на полу, мурлыкал Эдгар, свернувшись на груде черной одежды. В их доме, в их логове, царил мир. Совершенный, хрупкий и бесконечно прочный. Потому что он был построен на правде, на страсти, на прощении и на той самой, единственной в своем роде, безумной, прекрасной любви, которая нашла их среди монстров и сделала по-настоящему живыми. Они лежали в позах, выточенных временем и желаньем, подобно двум рекам, нашедшим после долгих блужданий единое, глубокое русло. Уэнсдей вжалась в очертания Энид, как тень впадает в свет, не растворяясь, но обретая вещественность, завершенность. Каждая точка соприкосновения их тел - плечо к груди, колено под коленом, стопа о стопу - была не просто касанием. Это была тихая овация, финальный аккорд симфонии, длящейся годы. Любовь здесь не декламировалась. Она была аксиомой, не требующей доказательств. Она дышала в пространстве между их губами, витала в воздухе, смешанном с запахом древесины, лавандового мыла и чего-то неуловимого - электрической статики доверия. Это было чувство, отлитое не в восторженных признаниях, а в привычке Энид поправлять одеяло на плече Уэнсдей, даже во сне. В манере Аддамс отыскивать взглядом жену в любой комнате, как стрелка компаса находит север - без усилий, без сомнений. Счастье было не эмоцией, а состоянием материи. Оно было тягучим, как патока октябрьского света, сочившегося сквозь бархат. Оно лежало на них тяжелым, драгоценным покрывалом, сотканным из тысячи утраченных и обретенных мгновений: из споров, которые заканчивались смехом, из тишины, которая была красноречивее слов, из боли, которую превращали в шрам, а шрам - в поцелуй. Они стали единым целым , после всего пройденного ада и рав. После ссор. После опасностей. После долгих больничных будней. И теперь, в этом "после", они расцвели пышным, немым, оглушительным цветком. Между ними, в сгибе, созданном двумя телами, Эдгар вытянулся в идеальную, пушистую запятую. Его мурлыканье было басовым в их тихой опере - звуком абсолютной, блаженной принадлежности. Он был не питомцем, а хранителем очага, живым свидетельством того, что у этой любви есть плоть, кровь и место в мире - эта самая квартира, эти стены, впитавшие их голоса, эту кровать, ставшую тронным залом их частного королевства. Париж за окном - тот самый, с элегантными фасадами и бурлящей Сеной - был теперь лишь изысканной рамкой для их портрета. Весь свет большого города мерк перед тем, что рождалось здесь: перед микроскопической, но необъятной вселенной двоих. Вселенной, где главным и единственным законом было: "Я - твоя. Ты - моя. И это навсегда". Они не целовались. Не говорили. Они просто существовали в этой роскоши взаимного присутствия. Две жены. Две судьбы, сплетенные в один нерушимый узел. Их счастье не нуждалось в зрителях, в оценках, в сравнениях. Оно было самодостаточным, полным и совершенным, как шар. Оно просто было. Как дышалось. Как билось сердце. И в этой совершенной полноте, под аккомпанемент кошачьего мурлыканья и далекого гула города, можно было поставить точку. Не потому что история закончилась, а потому что она нашла свою самую красивую, самую тихую и самую вечную ноту. И эта нота звучала беззвучно, отливаясь в золоте вечернего света на их сплетенных пальцах - немым, но неоспоримым свидетельством. У них получилось. Они смогли. Они вместе. Они - дома.