Пари на тишину

Неделя пролетела в тщетных попытках Юнги пробить стену равнодушия Соры. Все его проверенные методы — уверенные улыбки, «случайные» прикосновения, публичные знаки внимания — разбивались о ее спокойную, непроницаемую вежливость. Он чувствовал себя идиотом, а постоянные подколки Тэ лишь подливали масла в огонь. Однажды после уроков Юнги, раздраженный и злой, зашел в пустой кабинет химии, чтобы переждать час перед тренировкой. Он надеялся побыть в одиночестве, но, приоткрыв дверь, замер на пороге. У окна, спиной к нему, стояла Сора. Она не видела его. Плечи ее подрагивали, а к стеклу она прижала тонкие, сжатые в кулаки пальцы. Тихий, сдавленный вздох, больше похожий на стон, донесся до него. Она плакала. И это были не слезы мелкой обиды, а тихие, горькие слезы отчаяния. Юнги почувствовал неловкий ком в горле. Он видел, как над ней смеются одноклассницы, бросая в ее сторону колкости про «зазнайку» и «синий чулок», но он никогда не задумывался, что это ее ранит. Он сам считал ее просто холодной и надменной. Он уже хотел тихо уйти, но его нога нечаянно задела ножку стула. Сора резко обернулась, быстро смахивая с лица предательские слезы. Увидев его, она застыла, и в ее глазах вспыхнула паника и стыд. Что ты здесь делаешь? — ее голос дрогнул. Юнги ожидал увидеть ненависть или раздражение. Но не эту беззащитность. Он молча шагнул вперед и протянул ей пачку бумажных салфеток. Сора недоверчиво посмотрела на салфетки, потом на него. Она не взяла их. Уходи, пожалуйста, — прошептала она, снова отворачиваясь к окну. И тут Юнги совершил первый в их «общении» по-настоящему искренний поступок. Он не ушел. Он отступил на несколько шагов, давая ей пространство, сел на стол у дальней стены и, глядя в пол, тихо сказал: Чан Мина и ее подружки — настоящие стервы. Их мнение ничего не стоит. Сора снова обернулась, удивленная. Он произнес это без насмешки, без привычной ему ухмылки. С плохо скрытым раздражением, но… почти что с поддержкой. Почему ты вообще обращаешь на меня внимание, Мин Юнги-щи? — спросила она, и в ее голосе сквозили усталость и недоумение. — Что тебе от меня нужно? Чтобы посмеяться со всеми? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Юнги не нашел, что ответить. Правду он сказать не мог. А ложь… ложь вдруг показалась ему отвратительной. Я не хочу смеяться над тобой, — пробормотал он, и это была первая за все время их знакомства чистая правда. Он встал. Просто… забей на них. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив ее одну с его салфетками и своим смутным недоумением. Сора еще долго стояла у окна, глядя ему вслед. Впервые за все время его настойчивого внимания, в его поведении не было расчета. Не было фальшивой слащавости или наглого подката. Была лишь какая-то неловкая, грубая… честность. А Юнги, шагая по пустому коридору, впервые за две недели думал не о билетах на концерт и не о том, как бы потешить свое самолюбие. Он думал о том, как беззащитно дрожали ее плечи. И ему, против его воли, захотелось снова увидеть ее улыбку. Но на этот раз — не как трофей для победы в пари, а как доказательство того, что та боль, которую он видел, ушла.