Исцеление тобой

      Первые лучи солнца едва касаются подоконника, окрашивая серую пыль в бледно-золотой цвет. Я лежу неподвижно, боясь нарушить хрупкую тишину утра. Китнисс спит, уткнувшись носом в подушку, её дыхание ровное и глубокое. Сейчас, во сне, разгладилась складка между бровей, исчезла та вечная настороженность, которая стала её второй кожей. Она выглядит такой мирной, такой… нормальной.              Я осторожно, стараясь, чтобы пружины матраса не скрипнули, приподнимаюсь на локте. Смотрю на неё, жадно запоминая каждую черточку: ресницы, отбрасывающие тени на щеки, приоткрытые губы, рассыпанные по подушке волосы. Я задумался, можем ли мы считаться супругами? Нет, мы не женаты официально, по законам Панема, но какой закон может быть выше того, что мы пережили? Я наклоняюсь и невесомо касаюсь губами её виска.              Желудок сводит голодным спазмом, но я игнорирую его. Мне нужно движение. Нужно выветрить из головы остатки ночного страха, я не могу сейчас лежать рядом, сидеть за столом, пить чай и притворяться, что всё в порядке. Мне нужно утомление. Такое, чтобы мышцы горели, а мысли исчезли.              Я тихо одеваюсь, натягиваю рабочие ботинки и выскальзываю из дома. Утренний воздух Двенадцатого холодный и влажный, пахнет мокрой золой и, совсем чуть-чуть, надеждой — свежей стружкой.              Я иду на окраину Луговины. Там стоит каркас дома, который мы начали еще две недели назад. Он должен был быть закончен давным-давно, но дожди и нехватка материалов тормозили работу. Это дом для семьи шахтёра, потерявшего ноги при бомбардировке. Мне нравится думать, что я строю для них не просто стены, а новую жизнь.              Работа, как и готовка, меня успокаивают. Я беру молоток, гвозди и поднимаюсь на леса. Мерный стук металла о дерево становится моим ритмом, моей молитвой. Удар, еще удар. Вгоняю гвоздь по самую шляпку. Здесь всё просто: есть стык, есть опора, чистая физика. Если сделать всё правильно, дом устоит. Жаль, что с головой так не работает. Час сменяется другим. Солнце поднимается выше, согревая спину. Я снимаю куртку, оставаясь в футболке, несмотря на прохладу. Пот течет по спине, опилки липнут к коже, и мне становится легче. Я чувствую себя сильным. Полезным. Не сумасшедшим, а просто Питом, который умеет строить.              — Ты решил объявить бойкот завтраку или просто хочешь умереть от истощения?              Я вздрагиваю и смотрю вниз. Китнисс стоит у основания лестницы, щурясь от солнца. В руках у неё банка с пропиткой и кисти. На ней её старая охотничья куртка, а волосы заплетены в аккуратную косу.              — Решил, что кто-то должен закончить этот долгострой, — улыбаюсь я, спускаясь, — доброе утро.              — Уже почти полдень, — хмыкает она, но в глазах нет упрека. Она протягивает мне банку, — привезли раствор, чтобы влага не впитывалась.              — Отлично. Я как раз закончил с крышей.              Следующий час мы работаем молча, бок о бок. Китнисс с важным видом обрабатывает торцы бревен. Она делает это с той же сосредоточенностью, с какой натягивает тетиву лука. Мазок, еще мазок. Тщательно, не пропуская ни миллиметра. Я наблюдаю за ней украдкой, пока закрепляю подоконник. Мне нравится видеть её такой — занятой простым созидательным трудом. В эти моменты кажется, что Игры были в другой жизни, в другом мире.              — Всё, — она выпрямляется, вытирая испачканные руки о штаны, — теперь этот дом простоит лет сто.              — Надеюсь, — киваю я.              — Пошли домой, Пит. Я умираю с голоду, и ты, судя по урчанию в животе, тоже.              Я соглашаюсь. Мытье рук в бочке с дождевой водой, короткая дорога домой — всё это кажется идиллией. Я почти верю, что я нормальный.              На кухне тепло. Китнисс разогревает рагу, а я достаю буханку свежеиспечённого хлеба. Он получился плотный, с хрустящей корочкой — такой, как я люблю. Я беру большой нож. Его лезвие сверкает на солнце. Привычная тяжесть рукояти успокаивает.              — Кстати, пришло письмо от Плутарха, — говорит Китнисс, расставляя тарелки. — Пишет про новые учебники истории для школ. Спрашивает, не хотим ли мы дать комментарии о роли Двенадцатого дистрикта.              — Комментарии? — переспрашиваю я, примериваясь к горбушке.       — Ну да. О том, как начиналось восстание. О том, как мы… — она запинается, подбирая слова, — вдохновили людей. О символах. О том, что пришлось пережить.              Слово восстание падает в тишину кухни, как камень в воду. Круги расходятся мгновенно.              Восстание.              В голове вспыхивает белый шум. Картинка перед глазами дергается, как испорченная пленка.              Восстание — это огонь. Это крики. Это боль. Это она.              Голос Цезаря Фликермана, искаженный, визгливый, ввинчивается в уши: «Она — лицо восстания, Пит. Она причина твоих мучений. Она — враг».              Рука с ножом замирает. Я смотрю на лезвие. Оно зазубренное, острое. Идеальное, чтобы резать плоть. Не хлеб. Врага.              — Пит? — голос Сойки звучит глухо, словно из-под толщи воды. — Ты режешь хлеб или медитируешь над ним?              Я медленно поднимаю голову. Мои глаза встречаются с её. И я вижу глаза переродка. Хищника, который притворяется жертвой.              — Восстание… — хриплю я. Слово царапает горло.              Я перехватываю нож поудобнее. Как боец. Сойка меняется в лице мгновенно. Она видит. Она понимает. Стук тарелки о стол — резкий звук, бьющий по нервам. Она делает шаг назад, медленно, очень медленно. Её руки пусты. Она беззащитна. Отличный момент. Бей.              — Пит, положи нож, — её голос твердый, но в нем звенит страх.              Я не отвечаю. Я делаю шаг к ней. Она отступает к выходу из кухни, но я быстрее. Чувствую неестественную, химическую силу, она мне нравится. Один прыжок — и я перегораживаю дверной проем. Выхода нет, Сойка.              Она вжимается спиной в шкаф с посудой. Её зрачки расширены.              — Пит, это я. Китнисс.              — Я знаю, кто ты! — мой крик заставляет её дрожать. Хм, отлично, она меня боится. Даже жаль её. Интересно, дают ли последний шанс переродкам?              Я надвигаюсь на неё. Шаг. Еще шаг. Загоняю её в угол, как дичь. Лезвие ножа подрагивает в руке, жаждет крови. Я вижу пульсирующую вену на её шее. Один удар — и всё закончится. Боль уйдет.              Она не двигается. Просто смотрит на меня. В глазах нет ненависти. Только ужас и… что это? Что-то ещё? Что ты опять задумала?              — Последнее слово? — меня удивляют и мучают собственные слова, будто я оттягиваю неизбежное, но зачем?              Она отвечает, но я не слышу, стук пульса в ушах громче всего мира. Тем не менее, прочитать по губам мне удается. Эти три слова. Жертва не говорит такого своему палачу. Я замираю.              Странное чувство наполняет меня. Сильнее сжимаю рукоять ножа. Позволяю себе осмотреться по сторонам. Почему я на кухне? Это что, рагу в сковородке? Хлеб?              Внезапно картинка проясняется. Я вижу не переродка. Я вижу Китнисс. Девочку с косичкой. Ту, которая пела в долине. Ту, которая спала сегодня на моей груди. И я вижу нож в своей руке, направленный ей в живот. Боже.              Я отшатываюсь, словно обжегшись. Нож летит на пол, ударяется о доски с металлическим звоном, который эхом разносится по дому.              — Нет… — шепчу я, пятясь назад. Руки трясутся так, что я не могу сжать кулаки. — Нет, нет, нет…              Китнисс делает вдох, чтобы что-то сказать, но я не даю ей шанса. Я разворачиваюсь и выбегаю из дома. Прочь. Подальше от неё.              Я бегу, не разбирая дороги, через двор, через улицу. Легкие горят огнем, но я не останавливаюсь. Ноги сами несут меня к единственному месту, где я никому не причиню вреда. К моему старому дому в Деревне Победителей.              Дверь не заперта — здесь больше нечего красть. Я вваливаюсь внутрь, запираюсь на все замки, и меня тут же оглушает тишина. Запах застоявшейся пыли и одиночества бьет в нос, вытесняя аромат свежего хлеба и леса, который я принес с собой. Здесь всё мертвое. Мебель накрыта белыми простынями, как призраки прошлой жизни, в которой я был просто мальчиком, влюбленным в девочку, а не орудием убийства. Камин холоден и черен, как моя душа сейчас.              Я сползаю по стене в прихожей, ноги подкашиваются. Упираюсь затылком в жесткую штукатурку и смотрю на свои руки. Они всё еще дрожат. Что я наделал?              Перед глазами снова вспыхивает эта картина: блеск лезвия, расширенные от ужаса зрачки Китнисс, её беззащитное тело. Я почти ударил её. Среди бела дня. На нашей кухне. Тем самым ножом, которым минуту назад резал хлеб для нашего обеда.              Я сжимаю ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу до боли, до крови. Ненавижу. Ненавижу эти руки. Ненавижу этот голос в голове. Ненавижу себя за то, что выжил.              Охмор неизлечим. Я опасен. Я бомба, которая взорвалась, но осколки продолжают лететь, раня единственного человека, который пытается меня спасти.              Я сижу так долго, глядя, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся сквозь щель в шторах. Солнце медленно ползет по полу, меняя угол, а я не могу пошевелиться. Холод от пола проникает сквозь одежду, сковывает мышцы, но это даже хорошо. Пусть будет холодно. Я не заслуживаю тепла. Я заслуживаю быть здесь, в этом склепе, среди призраков. Тишину разрывает стук. Резкий, быстрый, панический. Я вздрагиваю всем телом, словно от удара хлыстом.              — Пит! — голос Китнисс. Тревожный, срывающийся на крик. — Пит, открой! Пожалуйста!              Сердце пропускает удар. Она пришла. Зачем? Зачем ты пришла, глупая? Разве ты не видела мои глаза там, на кухне?              — Мы просто поговорим. Пит! Я знаю, что ты там!              Я зажимаю уши руками, сдавливая голову, чтобы заглушить её голос. Он разрывает меня на части. Мне хочется вскочить, открыть дверь, упасть к её ногам и молить о прощении. И одновременно мне хочется забиться в самый дальний угол подвала, чтобы она никогда меня не нашла.              Уходи, — шепчу я беззвучно, кусая губы. — Уходи, Сойка. Я убью тебя, если ты войдешь. Беги от меня.              Я сижу тихо, как мышь, задержав дыхание. Кажется, даже мое сердце бьется слишком громко.              Она стучит еще какое-то время. Зовет. Дергает ручку. Я слышу, как она поворачивается, но замок заперт. Слава богу он заперт. Наконец, шаги за дверью затихают. Она ушла. Я выдыхаю, и этот выдох похож на всхлип. Одиночество снова наваливается на плечи, тяжелое, как могильная плита.              Теперь в доме только шорохи. Скрипнула половица наверху. Ветер ударил в окно. Я сижу в одной позе, чувствуя, как немеют ноги, но мне всё равно. Время теряет смысл. Тени в прихожей удлиняются, становятся густыми и темными. Скоро вечер. Я закрываю глаза и проваливаюсь в какое-то оцепенение, где есть только стыд и пульсирующая боль в висках.              Новый стук вырывает меня из забытья. На этот раз он другой — тяжелый, ленивый, уверенный.              — Эй, парень! — голос Хеймитча. Хриплый, прокуренный, с привычной насмешкой, за которой он прячет всё остальное. — Открывай давай. Наша малышка там себе места не находит.              Я не двигаюсь, только сильнее вжимаюсь в угол.       — Вылезай, обсудим, — продолжает ментор, ударяя кулаком в дверь. — Выпьем чаю… или чего покрепче. Я принес.              Она позвала его. Значит, она боится заходить одна. Или думает, что я покончил с собой. Правильно делает, что боится. Эта мысль жалит больнее всего. Я добился своего. Теперь все знают, что Пит Мелларк — монстр.       — Ладно, — бурчит ментор через дверь, не дождавшись ответа. Он знает, что я не открою. Он бы и сам не открыл. — Посиди, проветри мозги. Но долго там не кисни.              Его тяжелые шаги удаляются, хрустя гравием. И снова тишина. Только теперь она стала совсем невыносимой, потому что я остался наедине с единственным человеком, которого ненавижу больше всего на свете. С самим собой...              Холодно, сырость пробирает до костей, но я этого заслуживаю. Сижу на полу, глядя в темноту, и мысли начинают путаться. Почему яд действует так избирательно? Почему он бьет, когда я счастлив? Доктора тринадцатого говорили про контроль. Про якоря. Но якоря не работают, когда шторм срывает корабль с цепи. Хеймитч. Он упомянул «чего покрепче». Ментор пьет всю жизнь. Пьет, чтобы забыть Арену. Пьет, чтобы не видеть лиц мертвых трибутов. И это работает. Он живой. Он не кидается на людей (обычно).              Может быть… может быть, это выход? Если я заглушу сознание, заглушу и голос Капитолия? Если я буду пить так, что не смогу поднять руку, я не смогу и убить?              Это звучит как бред, как отчаяние, но это хоть какой-то план. Эксперимент…              Я встаю. Ноги затекли. Выхожу через заднюю дверь и иду огородами в сторону Котла. Его отстроили заново, но дух его остался прежним. Это место, где Двенадцатый прячет свои пороки.              Бар сколочен из грубых досок, внутри пахнет дешевым табаком, по́том и той самой белой жидкостью, от которой слепнут.              Я захожу внутрь. На меня никто не обращает внимания — здесь все прячут глаза. Шахтеры, торговцы черного рынка, просто потерянные души. Я подхожу к стойке и бросаю смятую купюру.              — Бутылку, — говорю я бармену. — Самого крепкого, что есть.              Он смотрит на меня с удивлением, но деньги берет. Ставит передо мной мутную жижу без этикетки.              Первый глоток обжигает горло, заставляя закашляться так, что на глаза наворачиваются слезы. На вкус — чистый керосин пополам с жидкостью для мытья полов. Гадость редкостная. Но я делаю второй глоток. Третий. Не даю себе дышать, просто вливаю этот огонь внутрь. Тепло тяжелым шаром падает в пустой желудок и тут же начинает расходиться по венам.              Интересно, монстр внутри понимает, почему его топят в спирте?              — Надеюсь, сработает… — шепчу я бутылке. — Это, черт возьми, должно сработать.              Становится спокойно, голоса в баре становятся тише, словно кто-то убавил громкость радиоприемника. Я делаю еще один большой глоток, почти половину того, что осталось. Хеймитч. Старый, ворчливый гений. Я должен поставить ему памятник. Или купить ящик этой дряни. Почему он раньше не сказал, что секрет спокойствия стоит пару монет в «Котле»?              Мир вокруг начинает приятно плыть. Углы стола сглаживаются. Лампа над барной стойкой двоится, потом троится. Забавно. Оказывается, у нас три лампы. И три бармена. Все трое смотрят на меня с подозрением, но мне плевать. Я Победитель. Я богат. Я могу купить этот сарай и сжечь его. Или купить всем выпивки.              — Эй! — кричу я бармену, широко взмахивая рукой. — Еще одну! Эта дырявая!              Мысли становятся легкими, как пушинки одуванчика. Кто-то садится рядом. Я чувствую запах чеснока, дешевого табака и угольной пыли.              — Эй, красавчик, — тяжелая рука хлопает меня по плечу, чуть не опрокидывая со стула. — Не многовато ли?              Я с трудом фокусирую взгляд. Какой-то мужик. Лицо черное от пыли, зубов через один нет. Он ухмыляется, и эта ухмылка кажется мне невероятно, оскорбительно кривой.              — Героя… — перекатываю я слово на языке. Оно на вкус как пепел. —Отвали, — заплетающимся языком говорю я, пытаясь стряхнуть его руку. Моя координация нарушена, и я просто шлепаю его по предплечью, как обиженный ребенок.              — Эй! — он толкает меня в грудь. Сильно. Стул подо мной качается. В другой раз я бы удержал равновесие. Я же сильный. Я метал мешки с мукой. Но сейчас гравитация решила, что она тоже против меня.              Во мне вспыхивает ярость. Не та, холодная, капитолийская, расчетливая. А простая, тупая, пьяная злость.              — Ты меня тронул? Меня?! Я тут эксперимент провожу, идиот!              Целюсь в грудь, но попадаю куда-то в шею. Получается жалко.        Оппонент рычит и замахивается. Кулак врезается мне в скулу. Бам! В голове взрывается фейерверк.              Больно? Нет. Это не боль. Это жизнь. Это просто физический удар. Понятный. Честный.              Я падаю назад вместе со стулом. Грохот стоит страшный. Я сношу соседний стол, на меня летят чьи-то кружки. Бутылка разбивается, и остатки моего «лекарства» льются мне на штаны.              — Ах ты урод! — ору, пытаясь встать. Ноги разъезжаются в луже алкоголя и закусок. Я выгляжу как корова на льду. Вскакиваю, поскальзываюсь, машу кулаками в воздухе, пытаясь достать противника. Попадаю кому-то в живот. Кто-то бьет меня в ухо. Вокруг хаос. Крики, свист, звон стекла. Кто-то пинает меня под колено. Я падаю снова, лицом вниз, прямо в смесь мокрых опилок, плевков, грязи и угольной крошки. Вкус железа и земли во рту. Чей-то сапог прилетает мне в ребра.              На втором этаже бара тоже слышны крики, масштаб драки увеличивается, неужели кто-то решил заступиться за меня? Или это старый добрый мордобой, где все против всех, как из рассказов нашего ментора?              Собравшись с силами, встаю и хватаю своего обидчика. С разгона мы вылетаем на улицу, падая в вонючую угольную грязь.              Как странно. Руки почти не слушаются. Я просто барахтаюсь в этой грязи и… смеюсь. Хрипло, безумно хохочу. Это так глупо. Победитель Голодных игр валяется в луже и получает по морде.              — Паскуда! — кто-то бьет меня по затылку.              Вспышка света перед глазами — и темнота начинает накатывать мягкой, вязкой волной. Она обнимает меня, укутывает.              Похоже, эксперимент не удался. Успеваю подумать я, прежде чем отключиться.               Я прихожу в себя рывками. Меня кто-то трясет.              — Пит! Пит, вставай!              Знакомый голос. Чувствую в нём страх, злость и усилие.              Я открываю глаза. В темноте надо мной склонились ли́ца Китнисс. Какое из них настоящее?              — Я… экс… пе… римент… — пытаюсь объяснить я. Язык не слушается, он распух и стал ватным.              — Ты идиот, Пит, — шипит она, закидывая мою руку себе на плечо. — Вставай, тяжелый же ты, зараза.              Она почти тащит меня. Я пытаюсь перебирать ногами, но они, по большей части, живут своей жизнью. Я весь грязный, мокрый, от меня разит перегаром, как от Хеймитча в лучшие годы.              — Домой… — бормочу я.              — Да, Пит, туда и идём, — огрызается Китнис, почему-то мне кажется это забавным.              — Нет… — я упираюсь, пытаясь остановиться, но чуть не падаю. — В мой дом…              Она останавливается, тяжело дыша. Смотрит на меня. В свете фонаря я вижу несколько нахмурившихся глаз.              Мы добираемся до Деревни Победителей. Китнисс открывает дверь моего дома. Внутри должно быть холодно, но мне жарко. Алкоголь всё еще бурлит в крови.              Она ведет меня в ванную на первом этаже.              — Сиди тут, — командует она, усаживая меня на пол.              Я слышу шум воды. Китнисс что-то делает, гремит баночками. У меня кружится голова.              — Раздевайся, — говорит она, поворачиваясь ко мне. Пар от горячей воды начинает заполнять комнату.              — Я грязный… — констатирую факт, глядя на свои руки. Они черные от угля.              — Вот именно. Ты похож на шахтера после смены, который решил искупаться в луже. Давай, снимай куртку.              Я пытаюсь расстегнуть молнию, но пальцы не слушаются. Она вздыхает, подходит и резким движением расстегивает куртку, стягивает её с меня. Потом футболку. Ткань липнет к телу.              Когда она стягивает с меня ботинки и штаны, я остаюсь в одних трусах. Меня немного знобит, но горячий пар приятен.              — Залезай, — она указывает на ванну.              Я переваливаюсь через бортик и плюхаюсь в воду. Горячая. Хорошо.              Вода мгновенно становится серой, потом черной от грязи. Я откидываю голову на бортик, закрывая глаза. Хмель начинает немного отступать, оставляя тупую головную боль и стыд.              Китнисс закатывает рукава. Берет губку, намыливает её.              — Знаешь… — говорю я, глядя, как она трет мою руку. Мой голос всё еще хриплый, но слова становятся четче. — Я вспомнил… поезд.              — Какой поезд? — бурчит она, сосредоточенно оттирая пятно мазута с моего плеча.              — Первый Тур. Хеймитч напился… его стошнило. Ты не хотела к нему подходить. А я… я его отмыл.              Китнисс замирает на секунду, потом продолжает тереть, чуть сильнее, чем нужно. Она поднимает на меня глаза. В них усталость, смешанная с какой-то странной нежностью.              — Китнисс, послушай… тот бар… прости меня, — язык снова становится неповоротливым. Меня вдруг накрывает странная слабость, будто из меня выдернули стержень. — Это был эксперимент. Я думал… если напоить монстра, он уснет… или умрёт…              Я пытаюсь улыбнуться, чтобы показать, что всё под контролем, но комната качнулась. К горлу подкатывает тошнота.              — Эксперимент у него, — бурчит Китнисс, качая головой. — А получил сотрясение и синяки. Сиди смирно, эта вода уже никуда не годится.              Она выдергивает пробку. Черная, маслянистая жижа с хлюпаньем уходит в слив, унося с собой грязь Котла. Я лежу на дне ванны, дрожа от холода, пока мокрая кожа соприкасается с прохладным воздухом. Сил нет даже на то, чтобы обхватить себя руками. Мне хочется просто лечь здесь и закрыть глаза.              Китнисс снова затыкает слив и включает воду. Чистая, прозрачная струя бьет в эмаль, омывая мои ноги.              — Сейчас ополоснем начисто, и в постель, — говорит она деловито, набирая полную горсть воды, чтобы плеснуть мне на живот.              Вода стекает по моей коже, смывая остатки мыльной пены. Я смотрю вниз, ожидая увидеть чистую кожу, но вместо этого прозрачная вода вокруг моих бедер вдруг начинает мутнеть. Сначала это похоже на дымку. Потом — на розовые облака. А через секунду вода вокруг меня окрашивается в густой, пугающе яркий багровый цвет.              — Что за… — я моргаю, думая, что это галлюцинация пьяного мозга.Но Китнисс тоже это видит. Она резко подается вперед, её глаза расширяются.              — Пит!       Она хватает губку и быстрым движением стирает остатки грязи с моего живота.              Теперь я вижу.              Длинный, рваный порез начинается чуть ниже пупка — злой, раскрытый, с сочащейся кровью. Видимо, когда я упал на разбитую бутылку или на какой-то острый край стола, я даже не почувствовал боли из-за адреналина и спирта.              Но самое страшное — рана не заканчивается на животе. След уходит ниже, скрываясь под мокрой тканью боксеров. Кровь пульсирует, окрашивая воду всё гуще и гуще.              — Боже…Пит, — выдыхает Китнисс. Её голос дрожит. — Ты ранен. Сильно ранен.              В этот момент хмель вылетает из моей головы, словно его выдуло сквозняком. Я чувствую себя абсолютно трезвым. И холодным.              — Ерунда, — шепчу я, пытаясь приподняться. — Царапина…              Я опираюсь руками о бортики, но руки подгибаются, как ватные. Мир сужается до тоннеля. Шум воды становится оглушительным, перекрывая мой собственный пульс.              Почему так темно? Лампа перегорела?              — Какая к черту царапина?! — кричит Китнисс. — Там может быть артерия! Пит, не смей отключаться!              Она тянется к моим трусам. В её движениях нет ни смущения, ни сомнений — только паника.              — Мне нужно видеть, где заканчивается рана! — её пальцы цепляют мокрую резинку.              Я хочу остановить её. Хочу сказать, что я справлюсь сам. Но моя рука, которую я пытаюсь поднять, падает обратно в красную воду с тяжелым всплеском.              Сил нет. Совсем. Веки наливаются свинцом.              — Пит, смотри на меня! — её голос звучит откуда-то издалека, словно из другого дистрикта.              — Китнисс, не надо… — выдавливаю я, пытаясь спасти себя от стыда.              Последнее, что я чувствую — это её прохладные, нежные пальцы, осторожно, но настойчиво стягивающие ткань вниз, вдоль горячего, пульсирующего болью пореза.