Исцеление тобой

      Сознание возвращается медленно, тяжелыми, мутными волнами. Сначала приходит боль — ритмичный, тупой молот, бьющий где-то в затылке. Затем — жажда, такая сильная, будто я наглотался песка. И только потом — запах.              Здесь не пахнет травами, сдобой или лесом. Здесь пахнет пылью, застоявшимся воздухом и спиртом. Мой старый дом.              Я инстинктивно пытаюсь свернуться калачиком, но резкая, жгучая вспышка боли в животе заставляет меня со свистом втянуть воздух сквозь зубы. Я дергаюсь, пытаясь сесть, но прохладная, твердая рука упирается мне в грудь, вжимая обратно в матрас.              — Лежать, — голос Китнисс звучит тихо, но в нем столько стали, что можно ковать мечи. — Если ты сейчас порвешь швы, я тебя добью сама. Просто из милосердия.              Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение. Картинка плывет. Китнисс сидит на жестком стуле, придвинутом вплотную к кровати. Руки скрещены на груди, брови сдвинуты к переносице в той самой гримасе, которая обычно пугает всех, от Хеймитча до президента Сноу. Её волосы растрепаны, под глазами залегли тени — она явно не спала всю ночь. Она выглядит разъяренной фурией. И почему-то этот вид напускной суровости вызывает у меня слабую, болезненную улыбку. Она здесь. Она злится. Значит, я жив, и она меня не бросила.       — Привет, — хриплю я. Голос звучит так, будто я жевал гравий. — Как я выгляжу? На сколько баллов из десяти?              — На минус пять, — безжалостно припечатывает она, но я вижу, как её плечи чуть расслабляются. — Ты похож на Лютика, которого прокрутили через мясорубку, а потом окунули в бочку с самогоном.              — Лестная характеристика, — я осторожно касаюсь пальцами повязки на животе. Плотные слои бинта, под ними — ноющая пульсация. — Сильно зацепило?              — Достаточно, чтобы напугать меня до смерти, — она подает мне стакан с водой. — Пей. Медленно.              Я делаю глоток. Вода кажется божественным нектаром. Память услужливо подкидывает фрагменты вчерашнего вечера: бар, драка, грязь, красная вода в ванной… Эксперимент.              Я опускаю стакан, чувствуя, как стыд заливает лицо жаром, перекрывая даже бледность похмелья.       — Китнисс, я… — я пытаюсь подобрать слова, но все они кажутся жалкими, — я идиот.              — Согласна, — кивает она, забирая пустой стакан. — Полный кретин.       Она молчит секунду, разглаживая несуществующую складку на одеяле.       — Ты сказал, что хотел утопить монстра, — её голос становится тише, серьезнее. — Ну как? Удалось?              Я прислушиваюсь к себе. Голова раскалывается, живот горит огнем, мышцы ноют после драки. Но там, в глубине сознания, голос Капитолия молчит. Возможно, он просто оглушен похмельем, как и я.              — Я не знаю, Китнисс, — честно отвечаю я, глядя в потолок, где паутина качается от сквозняка. — Может, он просто научился плавать. И теперь он злой и мокрый.       Она хмыкает — звук, похожий на короткий смешок.       — Значит, алкоголь вычеркиваем из списка лекарств. Хеймитчу это не понравится, он потерял собутыльника.              Она встает и подходит к окну, отодвигая тяжелую пыльную штору. Яркий дневной свет бьет мне в глаза, и я щурюсь.              — Который час? — спрашиваю я, пытаясь прикинуть, сколько я провалялся в отключке.              — Почти одиннадцать.       — Одиннадцать?! — я снова пытаюсь вскочить, и снова боль складывает меня пополам.              — Поезд прибывает через час, — она кивает на стул в углу, где стопкой лежат мои чистые вещи. — Я сходила домой и принесла одежду. Твоя вчерашняя… скажем так, она годится только для растопки камина.       Я смотрю на стопку: мягкие брюки, свитер с высоким горлом. Китнисс выбрала то, что скроет бинты.              — Час, — повторяю я, чувствуя, как паника начинает шевелиться в груди. — Китнисс, я не могу. Посмотри на меня. Я еле языком ворочаю. У меня лицо разбито. Что мы им скажем? Что победитель Голодных игр подрался с шахтером за бутылку?              — Мы скажем, что ты упал, — твердо говорит она, подходя ко мне. — Что ты помогал на стройке, геройствовал, и на тебя рухнули леса. Это объяснит и синяк, и хромоту, и твой… помятый вид.       Зеркало безжалостно. Из мутного стекла на меня смотрит незнакомец: лицо серое, под глазами залегли темные круги, на скуле расцветает лиловый синяк. Щетина делает вид ещё более запущенным.              Руки дрожат, мелкая, противная дрожь, последствие алкогольного отравления и кровопотери. Пена ложится неровными клочьями, попадая на губы.              Я подношу лезвие к щеке. Стараюсь вести плавно, как учил отец, но рука дергается от случайного спазма в животе.              Лезвие соскальзывает. На белой пене, прямо у подбородка, расплывается яркое алое пятно. Я пытаюсь стереть его, но только размазываю кровь, пачкая пальцы. Вторая попытка — и снова неудача: бритва прыгает, оставляя еще одну царапину на скуле. Я с грохотом кладу станок на край раковины и опираюсь об неё обеими руками, тяжело дыша. Я жалок. Я даже побриться не могу, не превратив это в кровавое месиво.              За спиной раздается тихий вздох. Не раздраженный, скорее усталый и… сочувствующий.              — Отойди, — говорит Китнисс, подходя ближе.              — Я сам, просто… руки дрожат, — бормочу я, не глядя на неё.              — Я вижу. Отойди, Пит.              Она мягко, но настойчиво отодвигает меня от раковины и заставляет сесть на стул. Смывает с моего лица неудачную попытку, кровь и пену. Затем заново взбивает пену в чашке.              Я замираю. Её пальцы прохладные, уверенные. Лезвие касается кожи и скользит вниз с легким хрустом срезаемых волос. Раз, другой. Она делает это лучше меня. Увереннее.              Она переходит к шее. Я чувствую холодную сталь совсем рядом с кадыком. Одно неверное движение — и лезвие пройдет по сонной артерии. Я смотрю на неё снизу вверх. Она хмурится.              — Почему ты это делаешь? — шепчу я едва слышно, боясь пошевелиться, спрашивая скорее себя.              — Потому что ты сам сейчас себя искромсаешь, — бурчит она, не отрываясь от дела. — А нам нужно выглядеть презентабельно.              — Нет. Я не про бритву.              Её рука замирает у моей шеи на долю секунды. Её серые глаза встречаются с моими. В них нет страха, который я видел вчера. В них есть упрямство. И тепло, которое она так старательно прячет.              — Ты знаешь почему, — тихо произносит она. — Я ведь сказала вчера.              — Потому что мы команда? — со смешком спрашиваю я, пытаясь снять напряжение. Китнисс на секунду поджимает губы, сдерживая улыбку, а потом возвращается к бритью.               — И поэтому тоже. И потому что ты бы сделал то же самое для меня.       Путь до железнодорожной станции кажется мне марафоном. Двенадцатый дистрикт, даже восстанавливающийся, не может похвастаться ровными дорогами. Гравий, остатки брусчатки, грязь. Каждый шаг отдается в животе тупой, тянущей болью. Шов, наложенный Китнисс, держит крепко, но тело протестует.              Я стараюсь идти ровно, не хвататься за бок, но Китнисс всё замечает. Она идет плечом к плечу со мной, готовая подставить локоть в любую секунду, если меня поведет.              — Еще немного, — шепчет она, когда мы проходим мимо остова старого склада. — Ты держишься молодцом.              — Я держусь на честном слове и твоем упрямстве, — выдыхаю я, натягивая на лицо маску спокойствия.              Станция выглядит почти так же, как в день Жатвы. Те же серые платформы, тот же запах угольной пыли и мазута. Только теперь здесь нет миротворцев с автоматами, загоняющих детей в вагоны. Зато есть Хеймитч.              Наш ментор сидит на единственной уцелевшей скамейке, вытянув ноги в дорогих ботинках прямо в грязь. Он выглядит на удивление трезвым — по крайней мере, он побрит, и рубашка заправлена в брюки, что для Хеймитча равносильно парадному мундиру.              Увидев нас, он медленно поднимается, щурясь от солнца.              — Ну наконец-то.               Его взгляд скользит по мне, задерживаясь на лице. Тональный крем, который нашла Китнисс, скрыл синяк, но припухлость никуда не делась.       — Неудачно встретился с балкой на стройке, — быстро говорит Китнисс, опережая его вопрос. Голос у неё твердый, отрепетированный. Хеймитч переводит взгляд с неё на меня, потом на мой живот, который я инстинктивно прикрываю рукой, и криво усмехается.       — Балка, значит. А я слышал, в Котле вчера мебель летала. Видимо, ураган прошел.              Я чувствую, как краска приливает к щекам, но молчу. Хеймитч знает. Конечно, он знает. В этом дистрикте сплетни быстрее ветра.              — Главное, чтобы ты выглядел как герой-победитель, а не как завсегдатай кабака, — бурчит он, поправляя манжеты. — Комиссия придирчивая. Пэйлор прислала кого-то из своих доверенных, так что улыбаемся и машем.              Вдали раздается гудок. Пронзительный, долгий звук, от которого внутри всё сжимается. Рельсы начинают вибрировать. Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоить сердцебиение. Поезд. Серебряная змея Капитолия. Сколько раз он увозил нас навстречу смерти?       — Готов? — Китнисс незаметно сжимает мои пальцы. Её ладонь теплая и сухая.       — Как никогда, — вру я.              Поезд выныривает из-за поворота, сверкая полированными боками. Он кажется чужеродным здесь, среди руин и серости. Огромная, гладкая машина тормозит с шипением, выпуская облака белого пара, который на мгновение скрывает перрон.              Мы выстраиваемся в ряд, как солдаты. Хеймитч, Китнисс, я.              — Кто бы там ни был, — шепчет ментор уголком рта, — не ляпните лишнего. У нас тут идиллия и восстановление, ясно?              Двери центрального вагона с шипением разъезжаются. Я напрягаюсь, ожидая увидеть строгих людей в серых костюмах, с папками и холодными глазами. Ожидаю увидеть кого-то вроде Плутарха или, может быть, саму Пэйлор.              Но первое, что появляется из клубов пара — это туфли. Туфли на шпильке такой абсурдной высоты, что на них невозможно стоять, не то что ходить. Они ярко-золотого цвета, усыпанные чем-то блестящим.               Следом появляются лодыжки в невероятно плотных лиловых колготках. А затем на перрон, прямо в угольную грязь Двенадцатого, ступает она. Ярко-зеленый костюм с огромными плечиками, напоминающий оперение тропической птицы. Пышная юбка. И парик — огромное золотое облако, которое, кажется, живет своей жизнью.              — О, боги! — разносится звонкий, до боли знакомый голос над перроном, перекрывая шум остывающего двигателя. — Ну что за запах!              Я замираю с открытым ртом. Слышу, как рядом шумно выдыхает Китнисс.              — Эффи? — срывается с моих губ.              Женщина на перроне оборачивается. На её лице нет того толстого слоя грима, к которому мы привыкли во время Игр. Видны морщинки вокруг глаз, видна усталость, но улыбка… улыбка всё та же. Сияющая и немного безумная. Она всплескивает руками, едва не выронив папку с документами.              — Мои победители! — взвизгивает она и, забыв про грязь, про каблуки и протокол, семенит к нам.               Смотрю на Хеймитча. Тот закатывает глаза к небу с таким видом, будто просит у высших сил терпения или молнии, которая поразит его на месте.              — Ну всё, — бормочет он. — Конец спокойной жизни. Цирк приехал.              Эффи налетает на нас, как тропический ураган. Облако пудры и дорогих духов на секунду перебивает запах гари. Она обнимает меня так крепко, что я едва сдерживаю стон — её руки, унизанные кольцами, приходятся как раз на ребра, заставляя мышцы живота сокращаться.              — Ох, Пит! Ты такой бледный! — восклицает она, отстраняясь и ощупывая мое лицо своими наманикюренными пальцами. — И этот ужасный тон… Кто тебя гримировал? Это же прошлый век! Текстура совершенно не подходит твоему цветотипу!              — Я тоже рад тебя видеть, Эффи, — выдавливаю я улыбку, стараясь дышать неглубоко.              Она переключается на Китнисс, целуя её в воздух у обеих щек, а потом брезгливо, двумя пальцами, дергает Хеймитча за рукав мятой рубашки.              — А ты, как всегда, образец элегантности, — фыркает она.              Только сейчас я замечаю, что Эффи приехала не одна. За её спиной, словно две безмолвные тени, стоят двое мужчин. Одинаковые серые костюмы, безупречно прямые спины и папки в руках. Их лица не выражают абсолютно ничего. Ни радости, ни отвращения. Только профессиональную пустоту.              — Мои ассистенты, — небрежно машет рукой Эффи. — Они здесь, чтобы зафиксировать… — она делает неопределенный жест рукой, охватывающий руины вокзала и грязь под ногами, — …прогресс.       Один из «теней» тут же открывает папку и что-то быстро черкает ручкой.              «Объект 1 бледен. Объект 2 враждебен. Объект 3 пахнет перегаром». Мне кажется, он записал именно это.              — Ну что ж! — хлопает в ладоши Эффи, и каблуки её туфель с чавканьем погружаются в раскисшую землю. — Не будем терять времени. Капитолий ждет отчет. Показывайте!              Следующий час превращается в пытку. Мы идем по главной улице. Эффи семенит впереди, перепрыгивая через лужи с грацией цапли, и без умолку комментирует всё подряд. Новые дома кажутся ей «слишком утилитарными», цвет стен — «депрессивно-серым», а отсутствие клумб — «преступлением против эстетики». Её ассистенты молча следуют за ней, строча в своих блокнотах.              Я иду замыкающим. Каждый шаг отдается в животе резкой, горячей вспышкой. Грязь налипает на подошвы ботинок, делая их свинцовыми. Я стараюсь не хромать, держать спину прямо, как учила та же Эффи перед Туром Победы, но лоб покрывается испариной. Только не упади. Только не схватись за живот.              Китнисс идет рядом. Она не смотрит на меня, но я чувствую её напряжение. Она подстраивает свой шаг под мой, незаметно замедляя всю процессию, когда видит, что я начинаю отставать.       Мы доходим до центральной площади. Здесь грязи меньше, но сил у меня уже почти не осталось. Мир начинает слегка покачиваться, и я боюсь, что «тени» это заметят. Эффи останавливается и критически оглядывает здание Мэрии — единственное, что уже полностью отремонтировали и даже покрасили в белый цвет.       — Ну, хотя бы администрация выглядит прилично, — вздыхает она. Затем поворачивается к своим помощникам. — Так, мальчики. Дальше я сама. Ступайте к мэру, проверьте счета, сметы на стройматериалы и жалобы населения. У вас есть два часа.              — Но, мисс Бряк… — начинает один из них механическим голосом.— Никаких «но»! — Эффи топает ножкой, и это выглядит угрожающе, учитывая острие её каблука. — Я глава комиссии или кто? Я хочу провести инспекцию условий проживания Победителей. Лично. Без ваших кислых лиц. Кыш!       Она машет на них рукой, как на назойливых мух. Ассистенты переглядываются, синхронно кивают и, чеканя шаг, направляются к дверям Мэрии.              Как только они скрываются из виду, Эффи сдувается. Её плечи опускаются, сияющая улыбка гаснет, превращаясь в усталую, но искреннюю полуулыбку. Она поворачивается к нам.              — Ну вот, — выдыхает она. — Официальная часть окончена. А теперь ведите меня домой. И ради всего святого, скажите, что у вас есть чай. Настоящий чай, а не этот отвар из сосновых иголок, который вы здесь пьете.              — У нас есть чай, Эффи, — Китнисс слабо улыбается, и я чувствую, как она незаметно подхватывает меня под локоть, принимая часть моего веса на себя. — Идем.              Мы направляемся в Деревню Победителей. Дорога туда идет в горку. Каждый шаг — преодоление. Но мысль о том, что строгие люди с папками ушли, придает сил.              — Мы пойдем к нам, — говорит Китнисс, когда мы подходим к воротам. — В доме Пита… ремонт. Там пыльно. — Ложь гладкая, как шелк. Хеймитч хмыкает, но молчит.              — Чудесно! — щебечет Эффи, снова нацепляя маску энергичности, хотя видно, что ноги в этих туфлях убивают её не меньше, чем меня мой живот. — Всегда мечтала посмотреть, как ты обустроила гнездышко, милая.              Мы заходим в дом Китнисс. Тепло, знакомый запах трав и… Лютик. Рыжий монстр сидит прямо в прихожей, щуря желтые глаза на гостью.              — О! — Эффи замирает. — Какой… колоритный коврик. Лютик издает низкое горловое шипение.              — Это кот, Эффи, — предупреждаю я, с наслаждением опираясь спиной о стену, пока Китнисс помогает ей снять пальто. — И он не в духе.              — Весь в хозяйку, — бормочет Хеймитч, проходя мимо нас на кухню. — Я за стаканами. Чаем тут не обойдешься.              Обед проходит в странном тумане. Хеймитч и Эффи перебрасываются колкостями, как обычно. Китнисс пытается поддерживать беседу, но её взгляд то и дело скользит ко мне — она проверяет, ем ли я, не слишком ли я бледен. Я честно пытаюсь играть свою роль. Я улыбаюсь в нужных местах. Я хвалю чай, который Эффи привезла с собой («Настоящий Капитолийский, а не эти ваши веники!»). Но с каждой минутой мне всё сложнее сидеть прямо. Шов на животе горит. Кажется, бинты намокли, и я молюсь, чтобы пятно крови не проступило сквозь светлый свитер.              — Ох, совсем забыла! — Эффи вдруг всплескивает руками, чуть не опрокинув чашку. — У меня же есть для вас сюрприз.              Она тянется к своей сумочке — крошечной, расшитой бисером, которая стоит целое состояние, — и достает оттуда небольшой конверт.       — Когда начались… беспорядки, — Эффи морщится, подбирая слово для гражданской войны, — я успела забежать в свою квартиру. Я взяла только самое ценное. Не драгоценности, нет. Вот это.              Она протягивает конверт мне. Мои пальцы, липкие от холодного пота, касаются гладкой бумаги. Я открываю его. Внутри — фотография. Это снимок с Тура Победы. Мы стоим на балконе в Одиннадцатом дистрикте. Китнисс смотрит в толпу, а я смотрю на неё. На фото я улыбаюсь. В моих глазах столько света, столько нежности и… наивности. Этот мальчик на снимке верит, что своей любовью сможет защитить её от всего мира. Он еще не знает про пытки. Не знает про яд ос-убийц. Не знает, каково это — хотеть сомкнуть руки на горле любимой.              — Посмотрите на эти лица, — голос Эффи дрожит от сентиментальности. — Вы столько пережили. Весь мир рухнул, а вы остались прежними. Ваша любовь — это единственная константа в этом хаосе.              Слова Эффи должны звучать как комплимент. Но для меня они звучат как приговор.              Остались прежними.              Я смотрю на мальчика на фото. Я не узнаю его. Это чужой человек. Призрак.              Она не знает. Она видит маску. Если бы она знала, что я сделал вчера… Если бы она знала, как я хотел убить… Она бы убежала в ужасе.              — Да… — хриплю я. Горло перехватывает спазм. — Прежними. Фотография дрожит в моих руках. Боль в животе становится невыносимой, смешиваясь с душевной тошнотой. Я чувствую себя самозванцем. Вором, который украл жизнь того светлого мальчика и теперь пачкает её своей грязью.              — Эффи, нам пора, — голос Хеймитча звучит неожиданно. Он, старый лис, заметил. Заметил... — Поезд не будет ждать, а твои помощники, наверное, уже с ума сходят в Мэрии.              — Ох, уже? — Эффи смотрит на изящные золотые часики. — Как летит время в хорошей компании!              Она встает, поправляя юбку.              — Берегите себя, мои дорогие. И помните: пока у вас есть вы, у вас есть всё. А я замолвлю о вас словечко, не переживайте!              Прощание смазанное. Я не встаю, ссылаясь на больную ногу. Эффи целует меня в макушку, оставляя запах приторных духов, от которого меня начинает мутить.              Хлопает дверь. Голоса Хеймитча и Эффи затихают на улице. В доме повисает тишина. Тяжелая, звенящая тишина после спектакля.       Я роняю фотографию на стол. Мальчик с улыбкой падает лицом вниз, в крошки хлеба.              Силы покидают меня мгновенно, словно кто-то перерезал ниточки марионетки. Я сгибаюсь пополам, упираясь локтями в колени, и прячу лицо в ладонях.              — Пит? — Китнисс оказывается рядом мгновенно.              — Она не знает… — шепчу я в ладони. Мой голос ломается. — Она думает, что я — это он. Тот, с фотографии.       — Пит, посмотри на меня.              — Я лгал ей. Я лгал тебе. Весь день. Я не справляюсь, Китнисс. Я просто ношу его лицо.              — Прекрати, — она хватает меня за плечи, пытаясь заставить выпрямиться. — Ты — это ты. Раненый, уставший, но ты.              — Я…              Я хочу возразить, но резкая боль пронзает бок, заставляя меня охнуть. Отнимаю руку от живота.              На ладони — кровь.              Смотрю вниз. На светлом свитере, который выбрала Китнисс, чтобы я выглядел презентабельно, расплывается темное, уродливое пятно. Швы разошлись.              — Черт, — выдыхает Китнисс, её лицо бледнеет. — Я так и знала.              — Прости, — шепчу я, чувствуя, как комната начинает вращаться. — Я испортил свитер.              — К черту свитер! — она подхватывает меня под руку, не давая завалиться на бок. — Ты терпел? Весь этот чертов обед ты сидел и улыбался, пока истекал кровью?!              — Я должен был… выглядеть нормально, — язык снова становится непослушным, но теперь от боли. — Для тебя. Для Эффи. Чтобы никто не узнал… о монстре.              — Нет здесь монстров, Пит! — в её голосе звенят слёзы, но она действует быстро, таща меня к дивану. — Есть только один упрямый идиот, который пытается убить себя чувством вины.              Она укладывает меня на подушки и рывком задирает свитер. Бинты пропитались насквозь.              Я закрываю глаза, сжимая в руке ту самую фотографию, которую успел схватить со стола. Глянцевая бумага липнет к влажным пальцам.              — Китнисс? — зову я, проваливаясь в темноту, мягкую и теплую.               — Я здесь. Я сейчас всё исправлю.              Мои пальцы слабеют, и фотография выскальзывает из них, ложась на одеяло рядом с моей рукой. Смотрю на снимок сквозь пелену.              — Та девочка на фото… — шепчу я из последних сил. — Она прекрасна.              Чувствую, как её рука замирает на моей груди. А потом — горячую каплю, упавшую мне на кожу.