Исцеление тобой

      Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавесках, падает прямо мне на лицо, вырывая из сна. Я щурюсь, инстинктивно прикрывая глаза ладонью, и замираю, прислушиваясь к собственному телу. Ничего. Никакого головокружения, никакой тошнотворной слабости. Я делаю глубокий, пробный вдох, наполняя легкие воздухом до отказа. Рана на животе натягивается, я жду боли, но её нет.                    Прошло пять дней. Пять дней, которые я провел в статусе самого охраняемого заключенного в Панеме. Моим надзирателем была Сойка-пересмешница, и, должен признать, режим у неё жестче, чем в тренировочном центре.                    Сажусь на кровати, с наслаждением потягиваясь. Позвоночник хрустит, мышцы отзываются приятной истомой. Я чувствую себя не просто живым. Я чувствую себя сильным. Энергия, накопленная за дни бездействия, бурлит внутри, требуя выхода.                    Сбрасываю одеяло и быстро одеваюсь — мягкие домашние штаны, свежая футболка. Ткань приятно скользит по коже, не вызывая раздражения. Выхожу из комнаты, ожидая застать Китнисс у плиты, но кухня встречает меня тишиной и пустым столом. Странно. Обычно в это время она уже гремит посудой.                    С улицы доносится требовательный, многоголосый гогот. Я улыбаюсь, подхожу к задней двери и выхожу на крыльцо.                    Двор заполнен белым хаосом. Гуси хлопают крыльями, вытягивают шеи, создавая шум, достойный переполненного стадиона. А в центре этого урагана стоит Китнисс.                    Она держит у бедра холщовый мешок с зерном. Её движения точные, ритмичные, почти танцевальные. Она запускает руку в мешок, набирает горсть и широким веером рассыпает зерно по земле.                    — Тише вы, обжоры! — смеется она, когда один особо наглый гусь пытается щипнуть её за штанину. Она легко уворачивается, и солнечный свет играет в её волосах.                    Я не могу больше стоять в стороне. Мне нужно движение, нужно быть частью этого живого утра, быть рядом с ней. Я сбегаю по ступенькам, намереваясь взять у неё мешок или хотя бы отогнать самых настырных птиц. Я делаю шаг в её сторону, протягивая руку.              — Даже не думай, — произносит Китнисс, резко оборачиваясь. Её палец нацелен мне в грудь, как стрела.                    — Я просто хотел… — мой голос хриплый после долгого сна. — Помочь?                    — В прошлый раз, когда ты «просто хотел» выглядеть нормально, я потратила час, вытирая кровь с пола и накладывая два шва. Так что нет.                    Я вздыхаю, опуская руки.                     — Хватит, Китнисс, — жалуюсь я, глядя, как она нахмурилась. — Я чувствую, как моё тело атрофируется. Я превращаюсь в мох.                    — Мох живет долго и спокойно, — парирует она, бросая очередную горсть зерна, — бери пример с мха.                    Не выдерживаю и начинаю смеяться. Гуси шарахаются в стороны от этого звука, а Китнисс пытается сохранить суровое выражение лица, но я вижу, как дрожат уголки её губ.                    — Ладно, — выдыхает она, когда мой смех затихает. — Пошли, посмотрим на тебя.                    Мы возвращаемся на кухню. Китнисс отставляет пустой мешок и поворачивается ко мне. В утреннем свете её лицо кажется строгим, но не для меня. Её взгляд скользящий по моей футболке говорит сам за себя.                    — Снимай, — командует она.                    Я послушно тяну край футболки вверх, обнажая живот. Воздух в комнате кажется прохладным, но её пальцы, коснувшиеся моей кожи, горячие.                    Китнисс осматривает рану. Она всегда делает это с профессионализмом лекаря, но сейчас её прикосновения другие. Она ведет пальцем вдоль розового шрама, едва касаясь, словно проверяя, настоящий ли он.                    — Зажило, — констатирует она тихо. — Даже красноты почти нет.                    — Я же говорил, — шепчу я, и ловлю себя на том, что перестал двигаться. Китнисс не убирает руку сразу, а задерживает ладонь на моем прессе.                    Она поднимает глаза. Мы стоим слишком близко.                    — Хорошо, — она резко одергивает руку, словно обжёгшись, и отступает.                     — Ты здоров. Значит, завтрак готовишь ты. А я сварю кофе. Настоящий. Хеймитч поделился, видимо, в приступе невиданной щедрости.                    — Или он просто перешел на чистый спирт и кофе ему больше не нужен, — усмехаюсь я.                    Масло шипит тихо, почти ласково, когда я разбиваю яйца одно за другим. Белок растекается по дну, как мягкий снег по лугу, а желтки сидят посередине, яркие и целые, словно маленькие солнца. Куриные яйца главный хит последних месяцев, их привозят коробками прямо из Капитолия. Люди собираются толпой с самого утра, и затаив дыхание, мгновенно раскупают редкую диковинку.              Изредка я поднимаю взгляд — не могу удержаться. Наблюдать за Китнисс на кухне — это отдельный вид медитации. Она двигается не как домохозяйка, а как алхимик. Точные движения, сосредоточенный взгляд. Она отмеряет зерна, заливает воду. Вскоре кухня наполняется густым, терпким ароматом, который мгновенно перебивает запах лекарств и болезни, пропитавший этот дом за неделю.                    — Знаешь, — начинаю я задумчиво, глядя, как пар поднимается от её кружки. — Я думал о том доме. Долгострое.                    — О каркасе?                    — О стенах. Они серые. Ужасно серые. Как небо в ноябре. Я подумал… одних крепких балок мало. Нужно что-то еще.                    — Цвет, — догадывается Китнисс, намазывая масло на хлеб. Масло тает, впитываясь в пористый мякиш.       — Именно. Я не хочу, чтобы жители просыпались и видели серые доски. Им и так досталось.       Китнисс странно смотрит на меня и улыбается.       — Зеленый, — предлагаю я, откусывая кусок тоста. Вкус масла взрывается на языке. Я действительно голоден. — Цвет жизни. Леса.       — И желтый, — подхватывает она, и её глаза загораются. — Как одуванчики. Помнишь?       — Я помню всё, что связано с одуванчиками, — тихо говорю я.       Она на секунду опускает взгляд, пряча улыбку в кружке.       — И немного синего, — продолжает она, стараясь вернуть разговору деловой тон. — Для неба. Чтобы у них было небо, даже когда снаружи тучи.       — Значит, нам нужна краска, — я доедаю завтрак и вытираю крошки с губ. — Много краски.       — Сальная Сэй говорила, что на рынок приехал торговец из Восьмого, — вспоминает Китнисс. — У него есть всё: от запчастей для машин до художественных принадлежностей. Но он уезжает сегодня вечером.       — Тогда нам стоит поторопиться, — я встаю, чувствуя прилив сил. — Если мы хотим успеть покрасить стены сегодня, нам нужно перехватить его до обеда.       Мы убираем посуду вместе. Случайные касания плечами у раковины, передача полотенца из рук в руки — всё это меня радует и настораживает, но я чувствую себя живым. Впервые за долгое время я чувствую себя не обузой.       Рынок Двенадцатого дистрикта — это хаос, возведенный в абсолют. После бомбардировок торговля переместилась на уцелевшую площадь. Здесь пахнет жареным мясом, угольной пылью, сырой шерстью и дешевым табаком. Люди расступаются перед нами. Привычка уступать дорогу Победителям еще сильна, но теперь в их взглядах меньше страха и больше любопытства. Мы идем сквозь толпу, и я постоянно вздрагиваю, когда Китнисс, лавируя между тележками с углем, неосознанно хватает меня за рукав, чтобы не потеряться.       — Сэй сказала, фургон из Восьмого стоит у старой аптеки, — говорит она, привставая на цыпочки, чтобы заглянуть поверх голов.                    Мы находим нужный фургон через десять минут блужданий. Это старый, ржавый транспортник, переоборудованный в лавку. Вокруг него толпится народ, но, завидев Сойку, люди почтительно расходятся.                    Торговец — кряжистый мужчина с татуировкой в виде шестеренки на шее — смотрит на нас с профессиональным интересом.                    — Мисс Эвердин. Мистер Мелларк. Честь для меня, — он кивает, но руки заняты пересчетом монет. — Чем могу служить?                    — Нам нужна краска, — беру я инициативу на себя. — Интерьерная. И колеры. Много.              Торговец чешет подбородок, испачканный в мазуте.                    — Краска… Была краска. Белую брали для Мэрии. Осталось ведра три основы. А вот с цветом сложнее.                    Он ныряет в недра своего фургона, гремя ящиками. Мы с Китнисс переглядываемся                    — Есть охра! — кричит он из глубины. — И какая-то зелень, но она скорее болотная.                    — Болотная не пойдет, — шепчет мне Китнисс, морща нос.                    — Я смешаю, — успокаиваю я её, кладя ладонь ей на поясницу. Я чувствую тепло её тела через тонкую ткань куртки, и мне требуется усилие, чтобы убрать руку. — Если есть синий и желтый, я сделаю любой зеленый, какой захочешь.                    Торговец вылезает обратно, выставляя на прилавок пыльные банки.                    — Вот. «Солнечный луч» — желтый, почти высох, но развести можно. И «Глубокая лазурь». Синего много, его никто не берет, слишком маркий.                    Я открываю банку с синим. Цвет густой, насыщенный, как летнее небо перед грозой. Я макаю палец, растираю пигмент.                    — Идеально, — констатирую я. — Берем всё. И кисти. Самые широкие, что есть.                    — И растворитель, — добавляет Китнисс практично.                    После обеда мы приходим в дом на окраине Луговины. Внутри душно и немного пахнет сыростью. Солнце бьет в окна, нагревая воздух, и вскоре мы оба снимаем верхнюю одежду. Китнисс остается в простой майке, и я стараюсь не слишком откровенно пялиться на её плечи, покрытые легким загаром.                    Мы начинаем работать. Сначала просто закрашиваем фон — теплый, солнечно-желтый. Ритмичные движения валиков, шуршание кистей — это вводит в своего рода транс. Но вскоре во мне просыпается художник.                    — Стой, — говорю я, останавливая её. — Оставь эту стену. Я хочу попробовать кое-что.              Я смешиваю краски. Зеленый, синий, немного охры. Я начинаю рисовать. Не просто красить, а создавать мир.                    Деревья вырастают из пола, их ветви тянутся к потолку. Это не тот лес, где проходили Игры. Это наш лес. Добрый, безопасный. Полный света.                    Китнисс стоит позади, наблюдая. Я знаю, что она смотрит. Это ощущается между лопаток, как прикосновение.                    — Это потрясающе, — её голос звучит хрипловато.                    Оборачиваюсь. Она стоит с банкой краски в руках, испачканная в желтом, растрепанная и невероятно красивая.                    — Чего-то не хватает, — задумчиво говорю я.                    — Чего?                    Макаю палец в банку с зеленой краской.                    — Лесного духа, — делаю шаг к ней и быстрым движением провожу полосу по её носу. — Боевая раскраска. Чтобы лес принял тебя.                    Китнисс ахает, касаясь переносицы, и в её глазах вспыхивают озорные искры.                    — Ах так? — она макает кисть в синий. — Тогда тебе нужно небо!                    Она делает выпад, пытаясь мазнуть меня. Я уклоняюсь, смеясь, но в тесной комнате особо не развернешься. Через минуту мы оба похожи на палитру безумного художника.                    — Сдаюсь! — кричу я, когда она загоняет меня в угол, угрожая валиком.                     Мы останавливаемся. Смех обрывается слишком резко, и тишина между нами становится почти осязаемой.                    Китнисс стоит вплотную ко мне. На её щеках, вдобавок к носу — желтые пятнышки. На шее — синий мазок. Мои руки, испачканные в краске, лежат на её талии, удерживая, чтобы она не упала. Я смотрю на её губы, а она смотрит на мои.                    — Доволен? — шепчет она.                    —А ты? — отвечаю я, наклоняясь ближе.                    Момент растягивается, как капля мёда. Мы почти касаемся друг друга губами, но внезапный раскат грома за окном заставляет нас обоих вздрогнуть.                     Судя по нарастающему звуку это не просто дождь — это небесная плотина, которая рухнула на Двенадцатый дистрикт.                    — Бежим! — кричит Китнисс, хватая меня за руку. Её ладонь в краске, моя тоже, наши цвета смешиваются.                    Мы вылетаем из дома прямо под ледяные струи. Вода мгновенно пропитывает одежду. Футболка липнет к спине, волосы лезут в глаза, но мне не холодно. Адреналин от работы (и не только), который копился в душной комнате, теперь выплескивается наружу в этом безумном беге.                    Мы несемся по размытой дороге. Ноги скользят в грязи.                    — Осторожнее! — кричу я, когда Китнисс оступается на мокром камне. Я успеваю подхватить её за талию, прижимая к себе, чтобы удержать равновесие. На секунду мы замираем под ливнем. Вода стекает по её лицу, смывая желтые и зеленые пятна, оставляя дорожки на шее. Она смеется — громко, заливисто, запрокинув голову к небу.                    — Ты похож на радугу! — кричит она сквозь шум дождя. Я смотрю на неё и понимаю, что никогда не видел ничего прекраснее. Мокрая, испачканная краской, смеющаяся посреди грязи. Внутри что-то сжимается.                    — Догоняй, Пит!                    Она вырывается и бежит дальше, к нашему дому. Это игра? Это охота? Я должен догнать или должен проиграть? Голова слегка кружится, но я срываюсь с места.                    Дождь хлещет по лицу, заливает глаза, но я чувствую только жар. Я вижу, как намокла её майка, как она облегает фигуру. Я вижу, как тяжелая мокрая коса бьет её по спине.                    Мы влетаем на крыльцо нашего дома, топая по деревянным доскам. Китнисс возится с ключом — мокрые пальцы скользят.                    — Давай я, — накрываю её руки своими.                    Ключ поворачивается не с первого раза. Мы слишком близко, чтобы это было просто неловко. Вваливаемся внутрь, и тишина дома оглушает после грохота ливня. Дверь захлопывается, отрезая нас от мира.                    В прихожей полумрак. Только свет с улицы, пробивающийся сквозь пелену дождя, освещает нас. С нас течет вода, собираясь в лужи на полу. Я тяжело дышу, грудь вздымается.                    Китнисс поворачивается ко мне. С её ресниц капает вода.                    — Полотенце… — выдыхает она, и её голос дрожит, — в ванной.                    Но она не идет в ванную. Она стоит и смотрит на меня, и в этом взгляде столько голода, что у меня подкашиваются ноги.                    Делаю шаг. Один шаг, уничтожающий последние сантиметры пространства между нами.              — К черту полотенце.                    Мои руки обхватывают её лицо, пальцы путаются в мокрых, тяжелых волосах. Я наклоняюсь и накрываю её губы своими.                    Это не нежный поцелуй. Это столкновение. Это всё то, что я сдерживал.                    Китнисс отвечает мгновенно, с пугающей яростью. Её руки обвиваются вокруг моей шеи, притягивая меня так близко, что, кажется, наши ребра сейчас сплетутся. Я чувствую вкус дождя на её губах, вкус мяты от чая, который мы пили утром, и вкус самой Китнисс — горячий, живой, сводящий с ума.                    Мы не идем в спальню — она сама засасывает нас. Не разрываю поцелуя ни на секунду. Я двигаюсь на ощупь, спиной вперед, ведомый инстинктом. Моя нога цепляется за коврик, ударяюсь плечом о дверной косяк, но боли нет. Есть только жар её тела, прижатого к моему. Где-то на периферии сознания я слышу, как с грохотом падают вещи, но мне плевать.                    — Пит… — её голос срывается на стон мне в рот, когда мои руки скользят вниз, к её бедрам, под мокрую ткань майки.                    Мы вваливаемся в спальню. Здесь темно, только вспышки молний за окном выхватывают из мрака очертания кровати.                    Одежда становится врагом. Мокрая ткань липнет к коже, сопротивляется, не желает уступать.                    Я тяну её майку вверх, мои пальцы дрожат от нетерпения. Она помогает мне, стягивая ткань через голову, и отбрасывает мокрый ком куда-то в угол.                    Теперь мои ладони касаются её горячей, бархатистой кожи. Я провожу руками по её спине, очерчивая каждый позвонок, каждую родинку, сжимая её талию. Она выгибается навстречу, её ногти впиваются в мои плечи.                    — Футболка, — выдыхает она требовательно, дергая меня за мокрый ворот.                    Мы боремся с моей одеждой. Ткань застревает на плечах, но мы срываем её, как старую кожу.                    Когда я остаюсь без верха, Китнисс вдруг замирает. Её ладони, горячие и влажные, скользят по моей груди вниз. К животу.                    Она останавливается там, где еще недавно были свежие швы. Её пальцы касаются рубца — невесомо, с той бесконечной, щемящей нежностью, которая присуща только ей.              В этом прикосновении — вопрос. Страх. Память о том, как я истекал кровью.                    Я перехватываю её руку и прижимаю к себе сильнее, не оставляя ей (или себе) пути для отступления.                    — Не больно? — шепчет она, глядя мне в глаза. В темноте её лицо кажется бледным и прекрасным, как у мраморной статуи.                    — Нет, — хрипло отвечаю я. — Нисколечко.                    Поднимаю её руку и нежно целую её пальцы.              — Спасибо…                    Её глаза влажно блестят. Она подается вперед, целуя меня в ямку у ключицы, и этот поцелуй посылает разряд тока прямо в пах.                    Мы падаем на кровать. Пружины скрипят, но этот звук тонет в шуме ливня за окном.                    Остатки одежды — мокрые штаны, белье — исчезают в каком-то лихорадочном тумане. Я даже не заметил, как мы избавились от них. Я чувствую только ощущение её кожи под моими руками. Абсолютная нагота.                     Я нависаю над ней, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Молния рассекает небо, и на мгновение комната заливается призрачным белым светом. Я вижу её. Всю.                    Её волосы разметались по подушке темным ореолом. Грудь тяжело вздымается. Губы припухли от поцелуев. На щеке всё еще остался слабый след зеленой краски — наш лесной камуфляж.                    — Я л-люблю тебя — шепчу я, язык предательски заплетается.                    — Пит, — она улыбаясь, протягивает ко мне руки. — Иди ко мне.                    Я склоняюсь к ней, прижимаясь вплотную, где наша кожа сливается в едином порыве, а сердца стучат в унисон, словно эхо надвигающейся бури. Мои поцелуи становятся настойчивее, требовательнее, полные первобытного голода. Пальцы скользят по её талии, лаская изгибы груди и хрупкие плечи. Я ощущаю, как шторм за окном и пламя в груди вот-вот сольются в неукротимый вихрь, неизбежный, как судьба.                    Отстраняюсь, жадно хватая воздух, словно утопающий. Нежно провожу подушечками пальцев по её носику, румяным щёчкам и припухшим губам. Её тихое хихиканье рождает во мне улыбку, полную теплоты и трепетной нежности.                    Спускаюсь ниже. Глажу идеальные скулы и нежные вены на горле, целуя их с благоговением. Это невыносимо. Хочется целовать её бесконечно… целовать... обожать… любить… убить.