карточный домик

Вынужденный. Само это слово душит нас, не правда ли? Дело не только в самом действии — в его тяжести, в том, как оно проникает под кожу и не покидает. Мысль о том, чтобы заставлять себя сливаться с людьми, вписываться в пространство, которое отвергает твою истинную сущность, тошнотворна. Настолько тошнотворна, что грудь сжимается, а желудок сжимается, словно тебя вот-вот вырвет фальшь. Но что происходит, когда вы навязываете себе отношения, которых изначально не хотели? Что происходит, когда каждое прикосновение кажется чужим, когда каждый поцелуй кажется предательством? Каково это — оставаться с кем-то, делить с кем-то постель, позволять кому-то проникать в самые уязвимые места, когда любви и близко нет? Ощущение, будто тонешь в океане, который, как ты думал, сможешь покорить. Ты умеешь плавать, да, но вода не спокойная, не ласковая. Она безбрежная, беспощадная, с течениями, которые затягивают тебя всё глубже, как бы ты ни боролся. И самое ужасное? Ты знаешь, что утонешь не потому, что не способен, а потому, что сам океан не хочет, чтобы ты выжил. Этот океан — жизнь Чимина прямо сейчас. И он быстро тонет. Он не знает, что делать, как справиться с этой изощрённой тюрьмой, в которую он сам вошёл. Клетка не заперта чьими-то руками — он сам её запер, и теперь он заперт внутри, бездыханный. С каждым днём грудь всё сильнее сжимается, словно невидимые руки прижимают его к земле, медленно выжимая воздух из лёгких. Чимин тяжело вздыхает, отдавая дрожью в грудной клетке. Он вцепился ладонями в края раковины, костяшки пальцев побелели от давления, и низко склонил голову, словно сама гравитация наказала его. Капли воды застряли на кончиках его влажных серебристых волос, скатываясь в фарфоровую раковину. Его отражение смотрит на него через зеркало – призрачно-бледный в свете ванной, мужчина в белом халате, похожий на незнакомца, носящего кожу Чимина. Он тихо бормочет себе под нос, проклиная это зрелище. Жалкое зрелище. Это слово звенит в голове, резкое и жестокое. Сколько ещё он будет продолжать этот фарс? Сколько ещё он сможет выходить из зоны комфорта, чтобы играть роль мужа, которым никогда не хотел быть? Потому что за дверью этой ванной терпеливо ждёт его муж. Его лучший друг. Человек, который должен был стать его якорем, но теперь больше похож на шторм. И Чимин не может заставить себя выйти и встретиться с ним лицом к лицу – не тогда, когда его грудь сжимает от одной этой мысли. Не то чтобы он не знал своего мужа. Он знает его лучше, чем кто-либо другой. И всё же, каждый раз, представляя, как он выходит из этой ванной, каждый раз, когда он представляет себе взгляд, который на него упадёт, Чимин чувствует, будто входит в комнату с хищником. Как будто любовь мужа поглотит его, сожрёт, даже не спрашивая согласия. Жестокая ирония в том, что враг здесь не муж. Враг — собственное сердце Чимина, его собственное нежелание, его собственный страх. Вот что загоняет его в ловушку. Вот что заставляет его дрожать на полу в ванной, глядя на своё отражение, словно оно чужое. И вот он стоит босиком на холодном кафеле, в свободно завязанном на теле халат, утопая в тишине, потому что иногда тишина безопаснее, чем любовь, которая кажется вынужденной. Поначалу он полагал, что грубости с Тэхёном будет достаточно, чтобы обезопасить себя и остаться в пределах зоны комфорта. И какое-то время это работало. Его резкие слова, холодное поведение, намеренная дистанция — всё это заставляло мужа держаться подальше. Тэхён воздерживался от прикосновений, от сближения, от даже малейшей попытки близости. Это давало Чимину иллюзию контроля, хрупкий пузырь, где он мог дышать. Но сейчас... сейчас он снова оказался в той же точке. Он снова заставлял себя сдаться, заставлял себя позволить Тэхёну делать с ним всё, что тот захочет, – прямо как в начале их брака. Тогда он убедил себя, что это правильно, что это единственный способ выжить в узах, о которых он никогда не просил. Поэтому он позволил ему это сделать. Он позволил Тэхёну прикоснуться к нему. Он позволил Тэхёну поцеловать его. Он позволил этим рукам блуждать по его телу, позволил Тэхёну исследовать его, позволил ему уложить его в постель и заняться с ним любовью – даже не осознавая, что всё это было ему по-настоящему приятно. Тэхён никогда этого не знал. Ему ни разу не приходило в голову, что золотые моменты, которые он хранил в сердце, заветные воспоминания об их раннем браке, были построены на лжи. Что каждый нежный поцелуй, каждое объятие, каждая захватывающая дух ночь — это Чимин заставляет себя, надевая маску, играя роль, которую не хотел играть. Для Тэхёна это была любовь. Для Чимина — выживание. Всё это было вынужденно. Игра. И вот Чимин снова оказался в ловушке того же порочного круга. Два года спустя, стоя на том же месте, задыхаясь под той же тяжестью. Но на этот раз он поклялся себе, что всё будет иначе. На этот раз, что бы ни случилось, он не позволит Тэхёну прикоснуться к нему. Он выполнит свой долг, да. Он сыграет роль мужа, если этого потребуют. Но он сделает это, не выходя за пределы своих стен, не жертвуя последним глотком комфорта. Но чувство вины безжалостно терзало его. Он ненавидел себя за это. Ненавидел то, как играл с чувствами Тэхёна, попирая эмоции, которые никогда не были фальшивыми, никогда не были наигранными. Потому что это был Тэхён, его лучший друг. Мальчик, с которым он вырос, которого он защищал от мира, оберегал от боли, лелеял, как младшего брата. И вот они здесь. Роли поменялись, равновесие нарушилось. Защитник стал тем, кто нанёс ему самую глубокую рану. Теперь Чимин причинял ему боль. Чимин смотрит на себя в зеркало и чуть не плачет, увидев густые слёзы, мерцающие в его круглых, щенячьих глазах. Губы дрожали, грудь тяжело вздымалась, и ему пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать готовый вырваться наружу рыдание. «Когда же это, блядь, кончится?!» — в отчаянии выпалил Чимин, хотя голос его всё ещё звучал приглушённо, хрипло, словно даже гнев его утомил. Он хлопнул обеими ладонями по краям раковины, и резкий звук эхом разнёсся в тишине ванной. Костяшки пальцев побелели от сжатых пальцев, голова опущена, серебристые пряди упали вниз, скрывая выражение лица. Несколько долгих минут он простоял так, безмолвно плача. Капли собирались в уголках глаз, стекали по лицу и падали на фарфоровую раковину. Тишина была тяжёлой, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и изредка судорожным движением в горле. Когда он наконец выпрямился, тело его двигалось вяло, словно высохло. Он вытер слёзы рукавами халата, размазывая влагу по ткани. Открыв кран, он дал стечь холодной воде, прежде чем плеснуть ей в лицо. Холод заставил его вздрогнуть, но, по крайней мере, он приглушил жжение в опухших глазах. Он потянулся за полотенцем, нежно прижимая его к коже, словно любое более резкое движение могло снова сломить его. Устало вздохнув, Чимин сбросил халат. Он натянул пижаму, мягкий хлопок которой ласкал кожу. «Уютно». Одно это слово вызвало у него горькую усмешку. Он даже не знал, существует ли ещё это слово в его мире. Оно казалось каким-то далёким воспоминанием, понятием, к которому он больше не мог прикоснуться. Он почти забыл, что значит чувствовать себя комфортно. Но это была не вина Тэхёна. Чимин не винил Тэхёна – ни капли. Да и как он мог, когда Тэхён тоже был жертвой? Жертвой, запутавшейся в грязной, извращённой игре, которую Чимин и этот тип вели за его спиной. Одна эта мысль заставила Чимина сжаться в груди, но он тяжело вздохнул. Он собрался с силами, расслабил плечи и потянулся к двери ванной. Седовласый мужчина повернул ручку, толкнул дверь и вышел. Едва войдя в спальню, он сразу же заметил лежащую на кровати фигуру. Тэхён сидел, обложенный подушками, с ноутбуком на бедрах. Его длинные пальцы бегали по клавишам, взгляд был прикован к экрану. Но едва он заметил Чимина, как его внимание дрогнуло, скорость набора текста замедлилась, и он поднял взгляд. Чимин тут же отвёл взгляд, притворившись, что ничего не заметил, и подошёл к туалетному столику. Он сел перед зеркалом и занялся своими вечерними процедурами, осторожными, точными, почти механическими движениями. Он нанёс на кожу лосьон, сладкий аромат которого едва витал в воздухе, затем увлажняющий крем. Его движения были отработанными, отстранёнными, словно он ухаживал за телом, которому не было места. Он собрал седые волосы, зачёсывая их наверх мягкой, пушистой нежно-розовой банданой. Только тогда он отвернулся от зеркала. Он молча подошёл к своей стороне кровати, ни разу не осмеливаясь встретиться взглядом с Тэхёном. Скользнув под одеяло, он с привычной лёгкостью устроился поудобнее. Ноутбук всё ещё лежал открытым на коленях Тэхёна, его сияние освещало половину его лица, остальное скрывалось в тени. Чимин перевернулся на бок, намеренно отвернувшись от него. Свет лампы резал ему глаза, поэтому он вытащил руку из-под одеяла, нащупал выключатель и выключил его. В комнате воцарилась тьма, нарушаемая лишь мягким свечением экрана ноутбука. Сердце Чимина болезненно, почти тошнотворно сжалось, когда он услышал тихий щелчок выключателя лампы, и в одно мгновение комната погрузилась во тьму. Но не полностью — тени мягко плясали по стенам, освещённые бледным мерцанием светодиодной лампы, всё ещё слабо светившей по всей комнате. Серебристый лунный свет лился через окно, добавляя свой тусклый свет. Этого было достаточно, чтобы видеть, достаточно, чтобы вдохнуть тишину, но недостаточно, чтобы облегчить тяжесть в груди Чимина. И вот это случилось — то, чего Чимин боялся, чего он ожидал, и в то же время то, чего он отчаянно желал, чтобы не произошло. Тепло. Две руки скользнули по его тонкой талии, осторожно, но уверенно, прижимая к телу, излучающему тепло. Он мгновенно напрягся. Тэхён прижался грудью к спине Чимина, его лёгкое дыхание обдавало чувствительную кожу затылка. Чье-то лицо уткнулось ему в изгиб шеи, словно ища утешения, близости. Тело Чимина отреагировало раньше, чем разум успел осознать происходящее. Он слегка дёрнулся, и это резкое движение заставило Тэхёна вздрогнуть. Молодой человек замер, его хватка ослабла, руки нерешительно соскользнули с талии Чимина. Он отстранился ровно настолько, чтобы внимательно рассмотреть его. Его тёмные глаза блестели в недоумении, брови нахмурились, словно он не мог понять, что пошло не так. «Тэ… что ты делаешь?» — голос Чимина оборвался прежде, чем он успел успокоиться. Он прозвучал пугающе резко, дрожа, выдавая больше, чем ему хотелось. Глаза Чимина расширились от тревоги, а кожа уже горела — пот выступил на висках, увлажняя линию роста волос. «Я просто хотел тебя обнять?» — Тэхён ответил мягко, медленно, его тон граничил с нудным, но в его выражении лица читалось явное замешательство. Его черты — острые, захватывающие дух — теперь выражали лёгкую боль, словно он не мог совместить реакцию Чимина со своим простым намерением. Чимин заставил себя встретиться с ним взглядом, хотя губы его растянулись в улыбке, которая так и не коснулась глаз. Она была растянута осторожно, словно стараясь казаться милой, искренней, непритязательной, даже с ноткой извинения — всё, чтобы скрыть скручивающую боль, ползшую под кожей. «Тэ», — прошептал он нарочито мягким, успокаивающим тоном. — «У меня сейчас очень болят конечности. Я сегодня много работал… а завтра мне рано вставать по делу. Так что я буду очень признателен, если ты позволишь мне отдохнуть». Каждое слово слетало с его языка, мягкое, как шёлк, тщательно подбираемое, чтобы не ранить слишком сильно. Его милая улыбка не сходила с пухлых губ, хотя грудь сжимала от чувства вины. И вот так он отверг объятия мужа. Не дожидаясь ответа Тэхёна, Чимин обернулся, сгорбившись и снова глядя в противоположную сторону. На этот раз он натянул одеяло на голову, завернувшись в него целиком, пока не оказался в нём. Он плотно закутался в него, словно температура в комнате резко упала, словно боролся с невыносимым холодом, который чувствовал только он. Тэхён просто смотрел на кокон, в который завернулся его муж, и на его лице отразилось глубокое замешательство. Он нахмурился, губы сжались в гримасу, а взгляд задержался на одеяле, которое возвёл вокруг себя Чимин. Со стороны это выглядело как простое недоумение. Но внутри Тэхён кипел от боли, раздражения и беспокойства. Раздражающее, жгучее ощущение безжалостно пульсировало в груди, распространяясь по сердечной мышце, словно медленный, болезненный ожог. Что с ним не так? — с горечью подумал Тэхён. В один момент Чимин целовал его в ответ, почти заставляя поверить во что-то реальное, а в следующий — не позволял даже обнять себя, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Раздражение кипело в нём. Постоянные перепады настроения Чимина, его непредсказуемые перепады настроения и стены, которые он возводил в самые неподходящие моменты, — всё это сводило Тэхёна с ума. Всё, чего он хотел, — это чего-то простого, чего-то естественного: обнять мужа, прижать его к себе, поделиться теплом. Но Чимин не позволял ему даже этого. Даже самой невинной формы привязанности. Разъярённый, неудовлетворённый и утопающий в разочаровании, Тэхён наконец полностью отстранился. Он повернулся к Чимину спиной, намеренно оставляя между ними широкое, холодное пространство на кровати. Он стиснул зубы, глядя в темноту перед собой, и его лицо исказила гримаса, которая с каждой секундой становилась всё глубже. Его сердце горело, бурля от смеси гнева и горечи. Потому что теперь, как никогда, он осознал правду, которую отказывался признать до сегодняшнего вечера. Чонгук был прав . Эта мысль была горькой на вкус, но он больше не мог её отрицать. Чонгук предупреждал его, а Тэхён решил проигнорировать, ослеплённый собственными чувствами. Блондин был прав, когда говорил, что Тэхён чувствует всё, даже когда тот пытается отвернуться, когда говорил, что у Тэхёна есть инстинкт, который отличает правду от фальши, искренность от притворства. И всё это время Тэхён предпочитал подавлять этот инстинкт. Делать вид, что не замечает. Потому что он был настолько ослеплён – любовью, тоской, надеждой – что отказывался признать возможность того, что привязанность Чимина была всего лишь притворством. Но сегодня он больше не мог это игнорировать. Тэхён стиснул кулаки так сильно, что костяшки пальцев заныли, челюсти стиснулись, зубы стиснулись. Он не мог поверить. Не мог поверить, что Чимин, человек, которому он доверял и любил безгранично, так играет с его чувствами. Возможно, на то была причина – Тэхён пока не знал. Но это не меняло его ощущений. Не меняло и того, что ему было больно, что его медленно разрывал на части тот, кто, как он думал, никогда не предаст его таким образом. И если Чимин собирался так с ним играть… то Тэхён точно знал одно. Он тоже больше не будет сдерживаться. «Ты теперь так далеко, Чимин… — с горечью подумал он, грудь сжалась, веки отяжелели. — Так далеко, что я даже не могу до тебя дотянуться». Одинокая слеза скатилась по его лицу, обжигая, как само негодование. «И я даже не буду больше пытаться тебя удерживать». 🥀 Громкий визг автомобиля эхом разнёсся по тихому району, резкий звук отражался от стен и наполнял воздух напряжением, когда гладкий чёрный автомобиль резко остановился перед уединённым бунгало. Шины оставили едва заметные следы торможения на асфальте – свидетельство безумной скорости, с которой он мчался перед тем, как остановиться. Мужчина внутри не терял ни секунды. Он распахнул дверь с такой силой, что она чуть не отскочила, а затем захлопнул её за собой, и тяжёлый стук эхом разнёсся в уличной тишине. Его грудь быстро поднималась и опускалась, челюсти были сжаты, а руки сжаты в дрожащие кулаки, костяшки пальцев побелели от напряжения. Его шаги, тяжёлые и размеренные, отдавались резким ритмом, когда он стремительно мчался к бунгало. Не колеблясь, он толкнул входную дверь, не обращая внимания на вторжение. Она распахнулась, и он вошёл в дом. Тихий скрип петель и звук собственного дыхания лишь усиливали напряжение в полумраке. Внутри воздух был тяжёлым, густым от тишины и тени. Все светильники в доме были выключены, и лишь тонкие полоски дневного света, пробивающиеся сквозь шторы, слабо освещали комнату. В слабом свете плавали пылинки, придавая темноте странную, туманную текстуру. У большого окна стояла знакомая фигура – ​​тот самый человек, за которым пришёл Чимин. Его широкая фигура едва вырисовывалась в бледном дневном свете, плечи расслаблены, контрастируя с бурей, бушующей внутри только что вошедшего. Обе руки небрежно засунуты в свободные карманы брюк. Пряди седых волос свисали на лоб неопрятной, неопрятной занавеской, а белая рубашка на пуговицах была наполовину заправлена, наполовину болталась, а складки придавали ему одновременно непринуждённый, небрежный и размеренный вид. Он не вздрогнул от звука выламываемой двери. Вместо этого он слегка повернул голову, медленно, словно уже знал, кто это будет. Легкая понимающая улыбка тронула его губы, когда он встретился взглядом с Чимином, спокойные глаза которого не отрывались от разразившейся перед ним бури. Наконец он отодвинулся от окна и повернулся к Чимину лицом, сохраняя спокойствие и почти дразнящее выражение. Чимин же, напротив, стоял, напрягши плечи, сжав кулаки так крепко, что ногти впивались в ладони, с широко раскрытыми глазами, горящими от усталости и разочарования. «Привет, Чимин», — поприветствовал мужчина, его глубокий голос прорезал тишину, словно бархат по камню. Улыбка не дрогнула, спокойная, неторопливая, почти насмешливая в своей невозмутимости. Но Чимин не ответил на приветствие. Его горло сжалось, а голос прозвучал напряжённо, слегка надломившись под тяжестью всего, что его переполняло. «Я больше так не могу». Слова сорвались с его пухлых губ, словно признание, дрожащее, но решительное. Голова инстинктивно затряслась из стороны в сторону, словно тело отвергало саму реальность, которую он озвучивал. Впервые улыбка мужчины дрогнула. Лицо его потемнело, в чертах проступило замешательство. Он склонил голову, голос стал тише, в нём слышалось любопытство. «Чего ты не можешь сделать?» «Я больше не могу играть эту роль. Я причиняю ему боль, и себе тоже». Голос Чимина дрогнул, когда он заговорил, слова лились резче, чем прежде. Ноги несли его вперёд с неугомонным энтузиазмом, пока он не упал на длинный диван, сгибаясь в комок. Оба предплечья крепко прижимались к бёдрам, плечи сгорбились, голова опущена, так что седая челка закрывала его обеспокоенные глаза. Он смотрел в пол, но его взгляд был не там — тяжёлым, отстранённым, поглощённым чувством вины и разочарования. Губы Чимина были глубоко нахмурены, грудь вздымалась и опускалась от неровного дыхания. «Чимин, не глупи. Ты же прекрасно знаешь, зачем мы это делаем». Голос седовласого прорезал напряжение, словно камень. Он нахмурился, подойдя ближе. Его тень протянулась по тускло освещённой комнате, пока не нависла над фигурой Чимина. Он остановился в нескольких шагах, достаточно близко, чтобы дотянуться, но всё же соблюдая дистанцию. Чимин медленно поднял голову. Его глаза были пусты — настолько пусты, что у мужчины сжалось сердце, — но он не произнес ни слова. Тяжёлый выдох вырвался из груди мужчины, едва скрывая разочарование. Его глубокий голос, низкий и ровный, эхом разносился по тишине гостиной бунгало. «Послушай, я знаю, что мы причиняем ему боль. Я знаю, что наши действия неправильны. Но у нас тоже нет выбора. Мы должны продолжать в том же духе, чтобы достичь нашей цели». Он сжал челюсти и добавил холодным тоном: «И я не говорил тебе так грубо с ним обращаться». Чимин резко вскинул голову, словно его ударили. Его лицо исказилось, исказилось, недоверие и ярость смешались в одно мгновение. Он резко выпрямился, застыв на диване, его дыхание стало частым и поверхностным. «Значит, ты предпочтёшь смотреть, как твой любовник спит с кем-то другим?!» Его голос взлетел, словно огонь, сотрясая комнату. «Мы же мужья — ради всего святого, конечно же, он хочет прикоснуться ко мне, приблизиться ко мне. Так и устроен брак! Это совсем не похоже на жизнь в качестве чёртовых соседей по комнате!» Его кулаки сжались на бёдрах, вены на шее вздулись, и голос сорвался в яростный крик. «Мне пришлось вести себя грубо, мне пришлось оттолкнуть его, чтобы он не мешал мне!» Седая голова не дрогнула. Его спокойствие нервировало, его неподвижность была почти жестокой по сравнению с бурей Чимина. «Я не виноват, что ты вышел за него замуж», — ровным голосом сказал он, его взгляд был пронзительным, но собранным. «Я никогда тебе этого не говорил. Ты его выбрал. Ты вышел за него по собственной воле из-за какой-то глупой ссоры между нами». Последняя фраза словно взорвала Чимина. Он в мгновение ока вскочил с дивана и рванулся вперёд, пока не столкнулся грудью с грудью другого. Его рука метнулась вперёд, схватив мужчину за воротник рубашки и дернув его вниз так, что их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Глаза Чимина были дикими, полными ярости и горя, острыми, как лезвия, пронзая спокойные глаза седовласого. «Это была не глупая ссора!» — крик Чимина пронзил тишину дома, грубый и надрывный. Его пальцы, сжимавшие ткань, дрожали от нахлынувших эмоций. «Ты бросил меня! Ты бросил меня на месяцы — месяцы, не сказав ни слова. Скажи, как, чёрт возьми, я мог поверить, что ты меня не предашь? Что ты просто не улетишь и не бросишь меня?!» На последнем слове его голос дрогнул, дрожа, словно каждый слог был одновременно обвинением и мольбой. Седая голова оставалась раздражающе спокойной, глаза полуприкрыты, руки неподвижно висели по бокам. Он лишь тяжело и сдержанно вздохнул, прежде чем слегка опустить взгляд. Его голос был глубоким и ровным, словно якорь в буре, разыгравшейся вокруг Чимина. «Ты прекрасно знаешь, куда я пошёл. Ты знаешь, почему я ушёл. И всё это — всё это дерьмо, которое я вытворяю — ради нашего лучшего будущего». Он слегка наклонился, его голос стал тише, нарочито низким. «Всё, что я делаю, Чимин, я делаю ради нас». «Ты всё объяснил после свадьбы. Ничего не исправил, да?» — голос Чимина был тихим, почти рычащим, когда он медленно, размеренно отпустил воротник седой головы. Его руки опустились по бокам, слегка дрожа, и он отступил назад. Между ними повисла тяжёлая тишина, воздух был полон невысказанного разочарования. «Если бы ты не вышел за него замуж, ничего бы этого не случилось», — произнес седовласый спокойным, но твердым тоном, не отрывая взгляда от напряженного тела Чимина. «Знаю! Знаю, что не стоило соглашаться на предложение из-за обиды и чувства предательства», — резко ответил Чимин, слова лились быстрее, чем он мог сдержать. Его руки дрожали, когда он провел ими по краю журнального столика, пальцы нервно барабанили по поверхности. «Но это и твоя вина! Ты исчез, не сказав ни слова!» Лицо седовласого слегка напряглось, и тень вины промелькнула на его обычно спокойном лице. «Я не говорю, что это не моя вина. Мы квиты. Но, Чимин, пожалуйста… не глупи. Я так близок к своей цели, и если ты сдашься…» «Тэхён попросил развод». Слова прозвучали как удар грома. В гостиной воцарилась тишина, густая и удушающая, и даже тусклый дневной свет, пробивающийся сквозь шторы, словно замер. Седая голова беспокойно пошевелилась, в позе промелькнуло напряжение, но прежде чем он успел ответить, Чимин продолжил. «Ну… он на самом деле не просил развода. Он спросил, хочу ли я развода, но это одно и то же». Его голос смягчился, в нём слышались усталость и что-то близкое к отчаянию. Он снова опустился на диван, скользнув в его объятия, словно солдат, наконец потерявший бдительность. Его руки безвольно лежали на бёдрах, а взгляд медленно поднялся, встретившись с седой головой, пустой и ничего не выражающей. «Тэхён впервые заговорил о разводе. И я не удивлюсь, если в следующий раз именно он захочет положить конец всем нашим отношениям». Чимин говорил ровно, но резко, каждый слог нёс в себе груз невысказанного страха и тихого смирения. Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, а затем добавил, словно вспомнив, но с настойчивостью: «И, боюсь, тебе нужно поторопиться со всем, что ты задумал». Седая голова с трудом сглотнула, и показное спокойствие дрогнуло ровно настолько, чтобы обнажить проблеск паники. Комната словно сузилась, пространство между ними наэлектризовалось от напряжения, и на мгновение усталость и гнев Чимина слились в тихую, опасную бурю. В глазах седовласого мелькнуло отчаяние, он несколько раз кивнул и опустился на колени перед Чимином. «Я, поверь мне, Чимин», — взмолился он тихим, но настойчивым голосом. «Я так близок к нашей цели. И я обещаю… на этот раз мне не понадобятся годы. Не месяцы, не недели. Всего несколько дней. Пожалуйста, продолжай в том же духе. Несмотря ни на что, не допусти развода. Как только мой план сработает, ты сможешь попросить о разводе, когда захочешь». Он обхватил щеку Чимина одной рукой, медленно проводя большим пальцем по коже, чувствуя напряжение и хрупкость под ней. «Просто пожертвуй ещё раз», — прошептал он почти срывающимся голосом. «Ради меня, ради тебя, ради нас. Обещаю… лучшие дни ещё впереди. Я знаю, это будет очень больно для Тэхёна… но у нас нет другого выбора. Мы должны думать и о себе, Чимин. Мы должны быть эгоистичны». Чимин прикусил нижнюю губу так сильно, что она покраснела, грудь сжалась, слёзы подступили к горлу и грозили вылиться наружу. Его взгляд, дрожащий и обожжённый, поднялся, и он прошептал дрожащим голосом: «Он будет ненавидеть меня… вечно». Седой вздохнул, тяжело вздохнул и наклонился ближе, нежно прижавшись лбом ко лбу Чимина. Он чувствовал дрожь в теле Чимина, тихую агонию, скрывающуюся за его вынужденным самообладанием. Это терзало его так, что он редко позволял себе признаться, потому что, хотя он и нечасто выражал это, боль была гораздо сильнее, чем Чимин осознавал. Тэхён был не просто кем-то. Он был родным. И мысль о том, что этот план, жертвы и весь этот фарс разобьют сердце Тэхёна… ощущалась так, будто нож глубоко вонзался в его грудь