карточный домик

Прошло четыре дня с тех пор, как Тэхён и Чонгук виделись в последний раз. Четыре дня молчания, разлуки и той странной, беспокойной боли, которая остаётся в груди, когда кто-то занимает твои мысли больше, чем следовало бы. Тэхён так и не вернулся к Чимину, несмотря на обещание, что сделает это через два дня. Но тёплые, успокаивающие объятия пентхауса матери держали его в плену гораздо дольше, чем он ожидал. Мысль о том, чтобы покинуть этот кокон, вернуться в холодную реальность своей жизни, была тяжестью, которую он не был готов нести. И всё же он не мог прятаться вечно. Как бы он ни хотел, реальность не стала бы его ждать. Если бы он был честен с собой — по-настоящему честен — он бы признал, что скучал по Чонгуку. Эти четыре дня стали испытанием, к которому он не был готов. Его пальцы так и чесались от желания взять телефон, лишь бы услышать голос младшего, серебристый и мягкий, пронизывающий его мысли, словно мелодия. Но телефон был сломан, брошен в порыве отчаяния, и он остался привязан лишь к своему беспокойному разуму. Временами ему хотелось схватить ключи от машины и поехать прямо к двери Чонгука, но он понимал, что это не так. Он просил о личном пространстве — не просто так — и именно его он себе и давал. И вот, в тихой дали, начала расцветать ясность. Он наконец осознал это: где-то глубоко внутри, в уголке его сердца, тихо тлела искра, связанная с молодым адвокатом. Это больше не было замешательством; это больше не было отрицанием. Он любил Чонгука— и это было настоящее чувство. Романтичное, неоспоримое и невозможное для игнорирования. Осознание этого настигло его странным, почти притягательным чувством. Словно тяга к веществу, которого он не мог получить, мысли о Чонгуке постоянно крутились у него в голове, его присутствие ощущалось даже в его отсутствие. Нахождение рядом с матерью, погружение в комфорт и тепло ее присутствия, было способом притупить эту тягу, подавить боль, которая требовала немедленной встречи с блондином. И теперь, полностью осознав это, на его губах появилась нежная, трогательная улыбка. Он мог позволить себе чувствовать это без чувства вины. Он мог стремиться к этому, не утопая в раскаянии. И, что самое важное, его сердце больше не сжималось от тоски по Чимину — человеку, по которому он когда-то плакал, ради которого жертвовал собой, которого тосковал больше всего на свете. Эта глава закрылась, и груз с плеч спал, освободив место для чего-то нового, чего-то настоящего. Было почти смешно, с горьким привкусом, как быстро могли меняться эмоции. Та, за которую он когда-то был готов умереть, теперь едва ли занимала место в его сердце. От «Я бы отдал за тебя всё» до «Мне больше плевать» — перемена была резкой, почти абсурдной, но, несомненно, человечной. Человеческие эмоции были странными, мрачными, непредсказуемыми и совершенно завораживающими. Как бы сильно Тэхён ни ненавидел мысль о том, чтобы снова встретиться с Чимином — или даже дышать с ним одним воздухом — он понимал, что у него нет выбора. Они всё ещё были официально женаты, всё ещё «мужья» в глазах общества, и эта квартира всё ещё была его собственным домом. И вот он стоял перед знакомой входной дверью. Его рука зависла над ключами, разум готовился к встрече, которой он хотел бы избежать. Обработанным движением он вставил ключ в замок, повернул его и услышал тихий щелчок открывающейся двери. Он глубоко вздохнул и толкнул дверь, но тут же на него обрушилась странная, тяжелая тишина. Нахмурив брови, он инстинктивно вспомнил: когда его муж вообще ночевал в этой квартире по-настоящему? С его губ сорвался горький, почти насмешливый смешок. Он также заметил кое-что ещё, чего не ожидал. Его сердце, которое раньше болезненно сжималось при мысли о возвращении в пустую квартиру, теперь почувствовало… облегчение. Облегчение от того, что Чимина нет рядом. Тот острый приступ тоски и напряжения, который он когда-то испытывал, сменился странным спокойствием. Но это облегчение было недолгим. Как только его чемодан коснулся ковра, из спальни вышел Чимин, завернутый в белоснежный халат, с влажными от душа волосами. Оба замерли, их взгляды встретились на мгновение дольше, чем нужно, а затем лицо Чимина преобразилось. На лице Чимина расплылась яркая, искренняя, совершенно обезоруживающая улыбка. Прежде чем Тэхён успел отреагировать, невысокий мужчина сократил расстояние между ними, обнял Тэхёна за шею и крепко прижал к себе. Слово «шок» даже близко не описывает реакцию Тэхёна. Его сердце бешено колотилось в груди, разум словно отключился от внезапной близости. Его руки беспомощно висели в воздухе, он не знал, ответить ли на объятия или просто замереть на месте. Его острые, лисьи глаза расширились, устремившись в никуда, он был совершенно парализован страхом от этой близости. Спустя несколько секунд — секунд, которые показались вечностью — руки Тэхёна почти автоматически обняли тонкую талию Чимина. Не из-за привязанности, пока нет, а из-за простого человеческого инстинкта ответить взаимностью — иначе рисковал показаться невежливым. «Я скучал по тебе, Тэхён», — прошептал Чимин, его голос, приглушенный, прижался к груди Тэхёна, мягкий и проникновенный. Слова эхом отозвались в ушах младшего, вызывая смесь разочарования, вины и чего-то еще, что он не мог точно определить. Тэхён тяжело сглотнул, его взгляд блуждал по гостиной, а по коже пробегала неприятная жара. Обнимать Чимина, из всех людей, казалось… неестественным. Он даже не хотел прикасаться к нему, не говоря уже о том, чтобы обнять его. И всё же он не мог заставить себя быть невежливым. Да, ему нужно было дистанцироваться от Чимина, но он также знал, что этот невысокий парень когда-то был самым близким человеком в его жизни — его доверенным лицом, его лучшим другом. Он не мог стереть прошлое, не мог притворяться, что никогда ничего к нему не чувствовал. Прокашлявшись, он заставил себя заговорить, хотя грудь слегка дрожала. «Э-э, да. Я… я тоже скучал по тебе», — пробормотал он отрывисто и неловко, губы сжались в тонкую линию. Его руки едва обнимали Чимина; это были пустые, механические объятия, а не объятия, наполненные теплом или тоской. Чимин нахмурился, отводя взгляд, чтобы посмотреть на него. Их взгляды встретились, и в этом взгляде читались надежда и нерешительность. Медленно, почти неохотно, Тэхён сделал шаг назад, пока их не разделило достаточное расстояние. Даже при этом он почувствовал странный укол вины. «Ты только что приземлился?» — спросил Чимин мягким, но внимательным голосом, следя за ним любопытными глазами. Тэхёну потребовалось мгновение, чтобы понять, что имел в виду муж. «Э-э, да! Да, я только что… только что прилетел», — ответил он, стараясь сохранить нейтральный тон, и повернулся, чтобы вырвать ручку чемодана. Взгляд Чимина не отрывался от него. «Хорошо, тогда. Ты, должно быть, голоден. Я быстро приготовлю тебе ужин, пока ты приведешь себя в порядок», — предложил он, слегка прикусив губы от нервного напряжения. Тэхён замер на месте, ручка чемодана неловко зацепилась за пальцы. Его густые брови нахмурились, выражая недоумение. Чимин — готовит ему ужин? С каких это пор его муж вдруг стал таким внимательным? «Э-э, то есть… конечно?» — выдавил он из себя, его слова оборвались вопросом, а не утверждением, в каждом слоге звучало сомнение. А вдруг Чимин просто дразнит его? А вдруг он приготовил еду, а потом оставил его одного в квартире? Прежде чем он успел что-либо обдумать, Чимин одарил его яркой, непринужденной улыбкой и побежал на кухню, начиная разогревать сковородки. Тэхён выпрямился, его взгляд был прикован к Чимину, а квартиру наполнил шипящий звук. Мысли метались, противоречивые и хаотичные — почему все вокруг вдруг стали такими непонятными? Почему даже такой простой жест, как приготовление ужина, заставляет его голову кружиться? Из его уст вырвался шипящий звук, когда ручка чемодана наконец отстегнулась, зацепив кончик ногтя и вызвав резкую боль. Он облизнул губы, мимолетная боль вернула его к реальности, хотя тут же забылась. Его взгляд вернулся к Чимину, который с плавной, целеустремленной грацией двигался по кухне, совершенно не подозревая о буре, которую он разжигал внутри Тэхёна. И Тэхён с почти мучительной ясностью осознал, что у него нет ответов. Только вопросы — и Чимин каким-то образом стал одним из них. 🥀 Приняв душ, Тэхён вышел из спальни, закатал рукава белой футболки и направился к обеденному столу. Ужин уже был подан, и Чимин терпеливо ждал, сложив руки перед собой. Однотонные глаза Тэхёна на мгновение окинули взглядом еду, прежде чем он поднял глаза и встретился взглядом с миндалевидными глазами Чимина. На его губах появилась лёгкая, сдержанная улыбка. «Спасибо за ужин», — пробормотал он, потянувшись за металлическими палочками и готовясь приступить к еде. Чимин ответил улыбкой, хотя и едва заметной, уголки его глаз слегка прищурились. Но когда Тэхён взял палочки для еды, выражение лица Чимина изменилось. Его улыбка померкла, сменившись тонкой линией, когда его взгляд опустился на исчезающую татуировку на шее Тэхёна. Прошло пять дней с тех пор, как он его получил, почти неделя, и рисунок уже начал размываться. Первоначальные «JK» исчезли, их заменило едва различимое «chiot». Слова теперь были едва различимы, но одного их присутствия было достаточно, чтобы заставить Чимина остановиться. «Ты… сделал татуировку?» Голос Чимина был спокойным, но в нем чувствовалась резкость, словно он пытался скрыть трепет подозрения в груди. Тэхён замер на полпути, изо всех сил стараясь не выплюнуть еду. Он потянулся за стаканом воды, сделал несколько глотков, чтобы успокоиться, а затем поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Чимином. «Да, я это сделал», — спокойно ответил он. «На самом деле, я тусовался с друзьями в баре. Мы заключили глупое пари, и я проиграл… поэтому мне пришлось сделать временную татуировку. Ничего серьезного». Его тон был непринужденным, почти отрепетированным, когда он сделал еще один глоток, старательно избегая проницательного взгляда Чимина. «Ох», — ответил Чимин тихо, но неубежденно. Ему хотелось узнать больше, задать вопросы, которые крутились у него в голове, — но он отбросил эту мысль, сказав себе, что, возможно, это ничего особенного. Возможно, Тэхён действительно был в командировке. Скрывая свое смущение, он выдавил из себя легкую улыбку. «В любом случае… я рад, что ты хотя бы хорошо провел время в поездке». Тэхён просто кивнул и вернулся к своему рамену. Он тихонько чавкал, не отрывая глаз от полупрозрачного стола, намеренно избегая дальнейших разговоров. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышными звуками еды. Но вскоре голос Чимина прорезал эту неподвижность. «Так… расскажешь мне о человеке, с которым ты теперь встречаешься?» Вопрос прозвучал внезапно, непринужденно, но с оттенком скрытого любопытства. С тех пор как Тэхён признался в романе, Чимин был беспокойным. Во время предполагаемой «деловой поездки» старшего мужчины он не мог уснуть, а то, как Тэхён уклонялся от некоторых вопросов, вызывало у Чимина тревогу и подозрения. Голова Тэхёна оставалась опущенной, он лениво тыкал палочками в еду. Он не смотрел Чимину в глаза, да и не хотел. И всё же даже в его молчании напряжение между ними говорило само за себя — невидимая нить невысказанных истин и полускрытых желаний, натянутая через стол, натянутая и неотразимая. Тэхён медленно жевал нарезанную утиную грудку, время от времени поглядывая на мужа. Его движения были спокойными, почти слишком сдержанными, словно он тщательно отмерял каждый кусочек. Наконец, проглотив, он поднял взгляд, и его пронзительные монолитные глаза встретились с миндалевидными глазами Чимина. «Скажи мне… когда именно ты мне скажешь?» — спросил Тэхён ровным, спокойным и пугающе размеренным голосом, медленно вращая лапшу вокруг палочек. Чимин напрягся, его пронзила паника. Неужели Тэхён узнал? «Скажи мне… скажи мне что?» — спросил он, сердце бешено колотилось в груди, он молча молился, чтобы это было что-то другое. Однако его молитва, похоже, лишь навлекла на него еще худшие новости. «Когда ты решишь подписать документы о разводе?» Слова Тэхёна прозвучали как ледяная вода, ясные и резкие, его взгляд был острым и непреклонным, когда он смотрел на Чимина сверху вниз. Чимин медленно выдохнул, губы его растянулись в горькую, натянутую усмешку, когда он посмотрел на нетронутую еду. «Так… ты действительно говорил серьезно?» — пробормотал он напряженным голосом, полным недоверия. «Почему ты думаешь, что я шутил?» — спокойно ответил Тэхён, положив палочки для еды на край тарелки. Он поднял миску с грибным супом и, сделав размеренный глоток, не отрывая взгляда от Чимина. Чимин громко сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. «Может быть… может быть, потому что ты до сих пор не ответил на мой вопрос. Кто… этот человек? Или… или этот человек вообще существует?» В его голосе звучали тревога и защитная реакция, он пытался ухватиться за последнюю надежду. «Ты лжешь мне, Тэхён? Потому что… Трудно поверить, что кто-то вроде тебя — тот, кого я, как мне казалось, знал — может изменять мне за моей спиной…» «А ты знаешь, почему собак обычно считают верными?» — перебил Тэхён мягким, но пугающе холодным тоном. Он не отрывал глаз от супа, лениво помешивая его, но в его словах чувствовалась какая-то тяжесть, которую сразу ощутил Чимин. Чимин нахмурился, чувствуя себя неловко и не понимая аналогии. «Они очаровательные, милые, пушистые комочки», — продолжил Тэхён, наконец подняв взгляд. Его темно-карие глаза пристально и неотрывно смотрели в глаза Чимина, — «и они очень сильно оберегают своего хозяина… но только если хозяин хорошо к ним относится». У Чимина скрутило живот, по спине пробежал незнакомый холодок. «Но, — сказал Тэхён, откладывая ложку и задерживая на ней свой ледяной и непреклонный взгляд, — как только начинаешь плохо с ними обращаться… они могут дать отпор». Слова повисли в воздухе, словно зазубренное лезвие. Что-то в глазах Тэхёна — холодное, мутное, почти лишённое тепла — заставило Чимина внутренне сжаться. Он никогда раньше не видел своего мужа таким: спокойным, но в то же время ужасающим, почти бесчувственным, но за стальной оболочкой мерцали чувства. Ненависть. Неприкрытая, ощутимая ненависть. У Чимина перехватило дыхание, чувство вины пронзило его, вызвав тошноту. Внезапно он понял: какой бы фасад ни поддерживал Тэхён, он рухнул, и теперь он смотрит на человека, который больше не может притворяться, что заботится о нём так, как раньше. И Чимин не знал, как отвести взгляд. «Я был тебе верен, не так ли?» — голос Тэхёна прозвучал резко и размеренно, он слегка наклонил голову, пристально глядя на Чимина. — «Но ты… ты никогда не ценил это. Ты предпочел игнорировать это, сомневаться во мне. Я любил тебя — по-настоящему, глубоко — но ты только плохо со мной обращался, неуважительно относился к моей любви к тебе». Каждое слово вырывалось резким, точным, стремящимся пробить защиту старшего мужчины. Карие глаза Тэхёна потемнели от смеси горя и ярости, выражение его лица стало бурей подавленной боли, наконец вырвавшейся наружу. «Ты провел все наше… путешествие в качестве мужей, ломая меня медленно, методично. И теперь, когда ты думаешь, что процветаешь в этом разрушении, ты смеешь вести себя так, будто сожалеешь об этом?» С каждым слогом его голос становился всё выше, слова обрушивались на Чимина, словно удары в грудь. Седовласый парень застыл на месте, плечи слегка дрожали, глаза наполнились слезами, которые он не мог остановить. «Как ты можешь до сих пор ожидать, что я буду тебя любить?» — голос Тэхёна стал ещё жёстче, дрожа от сдерживаемой ярости. — «За кого ты меня принимаешь? За бескорыстного человека? За жалкого ничтожества, которое будет любить тебя безоговорочно, как бы ты ко мне ни относился?» Руки Тэхёна сжались в кулаки. Ему нужно было не просто сказать это — ему это было необходимо . Груз многолетних разочарований, душевных страданий и предательства давил на него, и он отказывался оставить это без внимания. Взгляд Чимина был прикован к столу.Его тело беззвучно дрожало, горе и вина боролись за первенство. «Чимин, — продолжил Тэхён, понижая голос, но всё ещё сохраняя сталь — если ты думаешь, что можешь продолжать плохо со мной обращаться, а я буду продолжать любить тебя, как какого-то глупца… ты ошибаешься. У меня есть пределы. У меня есть границы. У меня есть сроки. И ты их все пересёк». С этими словами он поднялся со стула, и едва слышный шорох его движения эхом разнесся по тихой комнате. Еда осталась нетронутой, остатки трапезы теперь ничего не значили, и он направился в гостевую комнату, готовый отдалиться от обломков их общей истории. Но отчаянный, пронзительный голос остановил его. «Но я люблю тебя сейчас! Я правда люблю!» — пронзительный, молящий крик Чимина разнесся по комнате. Он поднялся со стула, уперевшись руками в стол, и слезы полились ручьем. «Пожалуйста… Я знаю… Я знаю, что «извинения» ничего не изменят, но просто… дай мне шанс!» Плечи Тэхёна слегка опустились, тяжесть от того, что он видел своего мужа таким сломленным, непреодолимо давила на него. Он замер, лишь на мгновение оглянувшись назад; его взгляд по-прежнему был острым, но смягчился в проблеске остаточной заботы. «Жаль, что ты не сказал эти слова раньше — с такой же искренностью, таким же голосом», — произнес он, тщательно обдумывая каждый слог. «Может быть, тогда… может быть, тогда я бы что-то почувствовал. Может быть, у меня бы затрепетало сердце. Но сейчас…» Его взгляд скользнул по заплаканному лицу Чимина, и горькая правда поселилась у него в груди. «…даже твое признание, тот момент, которого я так долго ждал… оно больше не убеждает меня». Слова Тэхёна пролетели между ними, словно камни в воздухе. «Нет смысла давать тебе второй шанс, Чим». Чимин замер, тело напряглось от боли, слезы лились ручьем. Они текли неумолимым потоком, представляя собой откровенное, человеческое признание горя и сожаления. «Даже если я это сделаю, — добавил Тэхён тихим, но твердым голосом, — я дам второй шанс только тебе… а не себе». Не говоря ни слова, он повернулся и направился к гостевой комнате, каждый шаг был обдуманным и размеренным. Он тихо закрыл за собой дверь, оставив Чимина безвольно склонившегося над стулом; щелчок защелки ознаменовал пропасть, разделяющую их. После случившегося в квартире словно отдавалось тяжелое, гнетущее молчание, словно памятник тому, что было когда-то, и тому, что теперь безвозвратно разрушено. Теперь все, что мог делать Чимин, — это плакать. Горячие, неумолимые слезы текли по его лицу, пропитывая рукава рубашки, и он знал — знал каждой клеточкой своего существа — что заслужил каждую каплю. Каждый всхлип, каждый дрожащий вздох были наказанием, которое он заслужил. В конце концов, он сам навлек это на себя. Он разрушил возможность счастливой, мирной жизни с Тэхёном своими собственными руками, своими ошибками, своей заблуждающейся гордостью и эго. Каждое невысказанное слово, каждое резкое суждение, каждое неумение увидеть любовь, которая всегда была перед ним, накопились в эту лавину боли. Сожаление. Это было жестокое, беспощадное чувство. Оно ударило сильнее любого наказания, оставив неизгладимую боль. Хуже всего, по-настоящему непрощающе, было то, что это нельзя было исправить. Невозможно повернуть время вспять, невозможно отменить сделанный выбор, невозможно стереть причиненный ущерб. Он чувствовал это в груди, пустоту, которая пульсировала с каждым ударом сердца, постоянное напоминание о том, что некоторые ошибки необратимы. И вот, сидя там, опустив голову и дрожа плечами, Чимин понял, что сожаление — это не просто эмоция, это приговор. Приговор, который он будет носить с собой всегда, пока дышит. 🥀 Чимин замер у подножия лестницы, его грудь сжалась при виде Тэхёна таким спокойным, собранным, таким… отстраненным. Мужчина выглядел непринужденно в своем сшитом на заказ синем костюме, каждое движение было точным, профессиональным — словно он уже был на шаг впереди, в то время как Чимин все еще был в тумане сожалений прошлой ночи. «Доброе утро», — пробормотал Чимин едва слышным шепотом, охрипшим от сна и плача. Он колебался, не зная, стоит ли подходить, не зная, имеет ли он вообще на это право. Его серебристые волосы упали ему на глаза, и он неловко откинул их назад, чувствуя неловкую тяжесть всех невысказанных слов между ними. Улыбка Тэхёна, сдержанно сжатых губ, не дрогнула, но в его глазах с узкими веками мелькнула — лишь мимолетная — нотка осознанности, когда он взглянул на младшего. «Ты поздно лег», — сказал он легкомысленно, не с недобротой, но с той едва уловимой отстраненностью, от которой у Чимина сжалось сердце. «Завтрак готов. Не беспокойся об этом». Чимин тяжело сглотнул, ком в горле почти не позволял ему говорить. Он хотел извиниться, хотел умолять хотя бы на несколько мгновений исправить непоправимое, но слова не приходили. Всё, что он мог делать, это смотреть на спину Тэхёна, на осторожные движения его рук, на то, как этот человек, казалось, совершенно не обращал внимания на бурю, в которой тонул Чимин. Тэхён наклонился, чтобы взять ключи от машины с багажника, его движения были плавными, почти небрежными. Пальцы Чимина дрожали по бокам, он не знал, протянуть ли руку, сказать ли что-нибудь, разрушить ли хрупкое спокойствие, которое Тэхён создал вокруг себя. Он хотел позвать, умолять, заставить Тэхёна остановиться, но слова застряли за стенами его чувства вины. Вместо этого он медленно и бесшумно следовал за другими, звук его собственных шагов по полу был почти оглушителен. Каждый шаг был тяжелее предыдущего, отягощенный сожалением, тоской, болью от осознания того, что он был слишком слеп, чтобы увидеть то, что у него было. Он задержался у кухонной двери, наблюдая, как Тэхён наливает сок и ставит тарелки с завтраком на стол. Каждое простое, обыденное действие казалось невероятно прекрасным и мучительно далёким, словно жизнь, к которой он уже потерял право прикоснуться. «Ты… хочешь, чтобы я тебе помог?» — наконец прошептал Чимин, неуверенно, хрупко, его голос дрожал под тяжестью всего происходящего. Рука Тэхёна замерла на полпути, брелок свободно болтался между пальцами. Он не повернулся сразу; он просто позволил словам осесть между ними. Спустя мгновение он наконец поднял взгляд, веки слегка сузились, а сдержанная улыбка немного смягчилась. «Нет, — просто ответил он. — Садись. Ешь. Я скоро уйду». Окончательность этих слов поразила Чимина, словно физический удар. Он кивнул, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, стараясь удержаться на ногах, и направился к столу. Он слышал тихий скрежет ботинок Тэхёна по полу, когда тот шёл к машине, мягкий щелчок захлопнувшейся за ним двери, оставившей тишину, которая казалась тяжелее любых слов. Чимин сел, седые волосы упали ему на глаза, и наконец позволил себе снова заплакать — тихо, сдержанно, осознавая, что некоторые упущенные возможности могут никогда не вернуться. «Я ухожу на работу», — снова объявил он, обращаясь к мужу, и открыл входную дверь. Но внезапно он замер на полшага, словно его внезапно осенило какое-то воспоминание или мысль. Мужчина снова перевел взгляд на Чимина, его глаза были настороженными и нерешительными. «Ах, да… Кроме того, вчера вечером ты упомянул, что не думаешь, что я серьезно отношусь к разводу», — начал Тэхён, в его голосе слышалась тревожная нотка. При упоминании развода у Чимина сильно скрутило живот, адреналин забурлил в жилах, а сердце бешено колотилось в груди. «Если откроешь ящик тумбочки, там наши документы о разводе. Я уже их подписал», — заявил Тэхён, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побледнели, а челюсть застыла от решимости. Слезы навернулись на миндалевидные глаза Чимина, сверкающие той самой уязвимостью, которую Тэхён когда-то так хорошо понимал. Он изо всех сил боролся, чтобы не сломаться, чтобы не поддаться желанию отменить развод под умоляющим взглядом Чимина. Но на этот раз он выбрал сдержанность. Он выбрал эгоизм. В конце концов, он терпел безрассудство, пренебрежение и эмоциональную отстраненность Чимина, и он никогда не сможет забыть, каково это — быть брошенным, бессильным и засыпать в слезах с опухшими, покрасневшими глазами. Когда-то он был на месте Чимина — беспомощным и с разбитым сердцем — и теперь он расплачивался за этот кармический долг. Да, он мог простить Чимина. Возможно, он даже хотел этого. Но забыть? Это совсем другое дело. Некоторые поступки, однажды совершенные, оставляют шрамы, которые никогда по-настоящему не заживут. И тот факт, что присутствие Чимина больше не вызывало того волнующего, трогающего сердце чувства — того трепета, который когда-то был неразрывно связан с любовью, — был неоспоримой, болезненной правдой: Тэхён разлюбил. Так… в чём же теперь смысл? Губы Тэхёна сжались в тонкую линию, и он резко выдохнул, звук смешивался с тяжестью его сердца. Даже глядя на заплаканное лицо Чимина, остатки нежности в его груди отказывались исчезнуть полностью. И всё же эта нежность была смягчена решимостью. «Чим, — сказал он твёрдым, но с оттенком неохотной печали, — я знаю, что я груб… даже невежлив. Но я не могу — не могу — больше. Мне нужно, чтобы ты подписал эти бумаги». Его взгляд опустился на пол, передавая одновременно серьёзность и тонкую, молящую уязвимость. «А если ты этого не сделаешь…» — начал он, сделав паузу, словно следующие слова были горькими на вкус, прежде чем наконец продолжить: «…тогда у меня не останется другого выбора, кроме как подать в суд». Он не смел встретиться взглядом с Чимином, когда тот замер, широко раскрыв глаза, и одинокая слеза оставила блестящий след на его фарфоровой коже. Тяжесть тишины давила со всех сторон, удушая своей интенсивностью, и Тэхён инстинктивно закрыл глаза. Не выдержав нарастающего напряжения, генеральный директор резко развернулся и вышел из квартиры, оставив за собой тяжелую тишину. В тот момент, когда за ним щелкнула входная дверь, Чимин бросился наверх, сердце бешено колотилось, слезы текли по его лицу горячими ручейками. Он ворвался в их общую спальню, охваченный паникой и отчаянием, и бросился к тумбочке. Открыв верхний ящик, он почувствовал болезненное сжатие в груди при виде того, что подтвердило его самые глубокие опасения: идеально оформленные, подписанные и готовые документы о разводе — как и обещал Тэхён. Он осторожно вытащил бумаги из тесного ящика, его руки выдавали легкую дрожь, которая выдавала бурю внутри. Чимин отодвинул первую страницу, и его грудь болезненно сжалась, когда его взгляд упал на тонкую, точную подпись Тэхёна, выполненную черными чернилами на кремово-белой бумаге. Каждый изгиб букв ощущался как жестокое эхо конца, как кинжал, безжалостно вонзающийся в его и без того разбитое сердце. Как будто одного вида подписанных документов о разводе было недостаточно, чтобы окончательно сломить его, его телефон резко завибрировал, нарушив тяжелую тишину. На светящемся экране появилось уведомление о сообщении, и взгляд Чимина остановился на нем; острая боль страха уже раздирала его грудь. Дрожащей рукой он потянулся к устройству, воздух вокруг него был пронизан напряжением. Начав читать личные сообщения, он тут же был охвачен волной тревоги, слова на экране словно холодный, безжалостный порыв, перехвативший дыхание. Телефон выскользнул из его слабых рук, с грохотом упав на пол, и Чимин застыл на месте, оцепенев от шока и неверия. Он стоял там, оцепеневший и растерянный, каждая клеточка его тела была скована удушающим страхом и отчаянием