карточный домик

Это было на следующий день, 30 декабря. 29-й день рождения Тэхёна. «Эй, старик! С днем ​​рождения!» — крикнул Чонгук, его голос был полон игривой энергии, когда он распахнул пассажирскую дверь. Его дразнящий тон невозможно было не заметить, словно солнечные лучи, проникающие сквозь окна машины. «Ой, да ладно! Сколько тебе лет?» — спросил Тэхён с невинным, слегка растерянным выражением лица, похожим на щенячье, и проследил взглядом за Чонгуком, когда тот запрыгнул в машину и плюхнулся на пассажирское сиденье. «27 лет и четыре месяца», — небрежно ответил Чонгук, и глухой удар дверцы машины о раму эхом разнесся по пустой парковке. «Видишь? На два года младше меня», — возразил Тэхён, притворно подняв бровь, словно говоря: «Видишь, не на столько я стар». «Ты перешагнёшь тридцатый рубеж раньше меня, так что да… ты официально старый», — парировал Чонгук, на его губах играла дерзкая ухмылка, когда он, глядя в зеркало заднего вида, поправлял светлые волосы, заправляя пряди за ухо, а несколько оставляя дерзко свисающими на лоб. Чонгук был одет во всё белое — с головы до ног, включая обувь, которая блестела, как свежий снег. Тэхён, напротив, был в тёмно-серебряном жилете с едва заметными белыми полосками поверх белоснежной рубашки. Рукава были закатаны чуть ниже локтей, подчёркивая тонкие вены на его подтянутых руках. Никакого пиджака — только жилет, плотно облегающий его фигуру, отчего Чонгук мысленно отметил, насколько невероятно красивым он выглядит. Вместо обиды губы Тэхёна изогнулись в идеальную улыбку в форме сердечка, а глаза сузились в изящные полумесяцы, когда он увидел капризные выходки младшего. «Твоя краска выцвела. Я вижу твои иссиня-черные корни», — заметил Тэхён, наполовину поддразнивая, наполовину сожалея об этом. Из его уст вырвался хриплый стон, когда шутливое замечание Чонгука о его возрасте снова задело его. «Это называется стрижка "андеркат", старик. Думаю, тебе нужны очки — ты официально превращаешься в дедушку», — пошутил Чонгук, озорно сверкнув глазами. Тэхён не мог обидеться. Не из-за детского, капризного обаяния, исходившего от младшего. Всё, что он мог сделать, это рассмеяться, недоверчиво покачав головой, чувствуя, как в груди расцветает тепло. Чонгук откинулся на спинку пассажирского сиденья, проведя рукой по волосам, хотя в этом не было необходимости, просто чтобы убедиться, что выглядит безупречно. Одна бровь приподнялась, когда он краем глаза заметил лучезарную улыбку Тэхёна, и по его лицу расплылась лукавая ухмылка. Мысли закружились в голове, игривые и коварные, словно крошечные искорки озорства, готовые вспыхнуть. «Ты улыбаешься, несмотря на то, что я высмеиваю твой возраст? Я знал, что у тебя есть фетиш на унижение», — поддразнил Чонгук, в его глазах мелькнул озорной блеск. Улыбка Тэхёна тут же померкла. Он резко повернул голову в сторону младшего, так быстро, что казалось, он вот-вот сломает ему шею. «Или у тебя фетиш на возраст?» — добавил Чонгук с озорной ухмылкой, вызывающе приподняв бровь. «Заткнись, к черту!» — прорычал Тэхён, закатывая глаза и качая головой, на его лице читалось обида . «Да ладно, здесь никто не осуждает сексуальные предпочтения», — продолжил Чонгук, медленно приближаясь. Он подполз вперед, дразня, пока Тэхён практически не прижался к дверце машины, откидываясь назад как можно дальше. «Ты можешь быть 60-летней старухой с десятью детьми или двумя разведенными женами, а я буду твоим содержанцем, готовым скрасить твои морщинистые одинокие ночи», — чувственно промурлыкал он, выгибая ягодицы и вставая на четвереньки прямо перед мужчиной. Тэхён замер, инстинктивно скрестив обе руки перед собой, словно щит, и практически прижавшись к двери. «Что за чертовщина! Что у тебя в голове творится?!» — спросил он, в его голосе смешались неловкий смешок и ужас, глаза расширились, словно Чонгук только что превратился в озорного демона. «Аджоси~» — проворковал Чонгук высоким, жалобным голосом, растягивая слово, словно героиня драматичной корейской дорамы называет себя оппа, надув губы и широко раскрыв глаза, как у Бэмби. Тэхён застонал, но, не выдержав смеха, добавил: «Чонгук, клянусь Богом, остановись, а то я сейчас вышвырну из тебя, этого мерзкого демона!» Чонгук разразился смехом, увидев Тэхёна, прижавшегося к дверце машины, всё ещё испуганного, но не в силах сдвинуть его с места. Руки старшего были крепко скрещены перед собой, крестообразный знак защиты, но Чонгук оставался стоять на четвереньках, словно крошечный вихрь хаоса. «Боже… судя по твоему поведению, я убежден, что у тебя есть фетиш на возраст», — пробормотал Тэхён, наклоняясь вперед, чтобы оттолкнуть младшего, — но Чонгук лишь хихикнул и слегка подвинулся ближе, не желая уступать. «Подожди, а что, если я стану старой ведьмой?» «Ладно, отвали от меня, к черту! » — наконец рявкнул Тэхён, оттолкнув Чонгука с такой силой, что младший рухнул м разразился громким смехом. Сдавшись, Чонгук наконец откинулся на пассажирское сиденье, всё ещё посмеиваясь, а Тэхён откинулся назад, смешивая раздражение и веселье, пытаясь отдышаться. По крайней мере, он обнаружил одну вещь — дразнить Тэхёна было невероятно весело. «Боже, ты иногда бываешь таким надоедливым», — рассмеялся Чонгук, откинувшись на спинку сиденья и слушая, как старший ворчит на него, стараясь при этом не фыркнуть, глядя на очаровательно раздраженный вид Тэхёна. «Итак, почему ты здесь прячешься? Все тебя ищут на вечеринке», — спросил Чонгук, оправившись от приступа смеха. Его взгляд упал на Тэхёна, который открыл бардачок и вытащил… что-то. Ой, ладно, неважно. Это был Juul. Генеральный директор поднес изящное устройство к губам и глубоко вдохнул. Выдохнув, он увидел, как из его узких ноздрей, словно жидкий туман, вырывается дым, а его сухая ухмылка резко выделяется на фоне дымки. «Как будто меня это волнует», — пробормотал он, голос его был хриплым и сдавленным от дыма, каждое слово звучало с опасной тяжестью. Тэхён слегка наклонил голову в сторону Чонгука, заметив поднятую бровь младшего и его необычно молчаливый взгляд — словно тот не был убеждён и молча требовал дополнительных объяснений. Из его уст вырвался долгий вздох, дым, выходящий изо рта и носа, был гуще и мутнее, чем от любой сигареты, которую когда-либо видел Чонгук. Блондин слегка кашлянул и опустил окно, впуская ледяной воздух и разбавляя дымку. «Я ненавижу праздновать свой день рождения», — признался Тэхён, сжав челюсти и снова вдохнув, пар вился, словно утренний туман над зимним озером. «Конечно», — легкомысленно поддразнил Чонгук, в его голосе сквозила ирония, — «говорит тот, кто устроил две грандиозные вечеринки для своей компании и для себя самого». Он закатил глаза, уставившись в никуда сквозь лобовое стекло, на его губах играла легкая ухмылка. Тэхён замер на полпути, электронная сигарета зависла между пальцами. Наконец, его взгляд оторвался от стеклянного лобового стекла и остановился на Чонгуке. «Неужели вы думали, что я устрою две вечеринки только на свой чертов день рождения? Мне что, шесть лет? И до сих пор режу торты перед людьми?» В его словах чувствовалась резкость, раздражение, словно грозовая туча, витало под поверхностью. «Подожди… значит, ты не сам планировал этот отдых на курорте?» — спросил Чонгук, в его игривом тоне промелькнуло любопытство, словно он хотел убедиться, что ему не показалось. «Чонгук… Я буквально неделю провел с тобой в каком-то дешевом отеле, притворяясь, что это Париж. Что ты думаешь?» Тэхён сухо усмехнулся, сделав еще одну долгую затяжку из Juul, дым застилал пространство между ними, а в его темных глазах блестел сарказм. — Ну, я ничего не знаю о твоей личной жизни. Кто это тогда спланировал? Просвети меня, пожалуйста, — дерзко ответил Чонгук, закатив глаза. Его терпение иссякло; он был совершенно сыт по горло бесконечными хитросплетениями и загадочными тайнами семьи Ким, всеми этими мелкими играми за власть, невидимыми для всех, кто находится за пределами их мира. «Отец», — безразлично ответил Тэхён, всё ещё держа электронную сигарету Juul между пальцами. «О, ты, должно быть, шутишь», — простонал Чонгук, запрокинув голову и окинув старшего взглядом, полным недоверия. «Тебе нужно перестать позволять этому человеку контролировать всю твою жизнь». В его голосе и легком подергивании челюсти слышалось раздражение. «Нет. Просто… когда дело касается компании и репутации нашей семьи, он любит всё контролировать», — рассуждал Тэхён, слегка нахмурив брови и слегка приподняв уголки губ с той самой полузабавной, полугорькой улыбкой, которая всегда у него была. «Да, конечно. Не позволяй ему контролировать твою жизнь», — фыркнул Чонгук резким и саркастическим тоном, сухо посмеиваясь. «А кто это отказался от своих мечтаний, чтобы угодить дорогому папочке?» «Чонгук», — голос Тэхёна понизился, стал тихим и предупреждающим, каждое слово несло в себе незримую тяжесть «не трогай это». Его глаза, свирепые и непоколебимые, сверкнули в тусклом свете салона автомобиля. Блондин замер, закатил глаза и наконец отвел взгляд, предпочтя молчание продолжению спора. «Ты невероятный», — пробормотал Чонгук себе под нос, в его голосе звучали раздражение и недоверие. «Я рассказал тебе о своем прошлом не для того, чтобы ты использовал его против меня», — ответил Тэхён, слегка поморщившись и сделав еще одну долгую затяжку из Juul, дым от которой нежно обволакивал его лицо. «Разве нет?!» — парировал Чонгук, в каждом слове которого звучала притворная обида. Тэхён ничего не сказал, лишь смотрел на пустую парковку, где немногочисленные разбросанные машины слабо отражались в зимнем лунном свете. «Ты буквально сварливый старик…» «Не начинай снова!» — прорычал Тэхён низким, но опасным голосом. Он не повернулся полностью к Чонгуку, но тяжесть его взгляда была достаточной, чтобы пригвоздить его к месту. «А что, если я так сделаю?» — вызывающе спросил Чонгук, приподняв бровь. Взгляд старшего резко и свирепо устремился на него, едва заметное движение губ выдавало смесь раздражения и… чего-то еще. Его челюсть то сжималась, то разжималась, пока его длинные, изящные пальцы играли с электронным сигаретой , дым лениво клубился вокруг них. Чонгук почувствовал это тогда — внезапное покалывание в груди, прилив жара, нервное трепетание в животе. Он был лишь немного напуган, совсем чуть-чуть, под этим пронзительным взглядом, и, черт возьми… его красные глаза. Подождите, Тэхён был под кайфом из-за Juul? Громкий вздох вырвался из приоткрытых губ Чонгука, когда спинка кресла, на котором он сидел, внезапно опустилась, и он упал назад. Он неуклюже приземлился, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло, но почувствовал, как на него давит какая-то тяжесть. Быстро моргнув, он понял, что Тэхён навис над ним, с той самой самодовольной ухмылкой на лице. «Если ты так громко заявляешь о своей фетишистской привязанности к возрасту, почему бы тебе просто не называть меня Хёном ?» — предложил Тэхён, его голос, был хриплым, а губы, похожие на квадратики, изогнулись в самодовольной ухмылке. Его хитрые глаза сверкали хищным блеском, и он смотрел на Чонгука с полным властным видом. «Черт возьми, нет! Я тебя так не назову!» — тут же огрызнулся Чонгук, сверля взглядом старшего мужчину. Он не мог игнорировать уверенный, напыщенный блеск на лице Тэхёна, но его гордость отказывалась сдаваться. «Ну же, зови меня хёном . Знаю, ты хочешь», — поддразнил Тэхён, наклоняясь ближе, и его ухмылка стала шире, когда он увидел, как Чонгук издал хриплый стон, явно раздраженный. «У тебя фетиш на возраст, а я старше тебя. В чем проблема?» «Тэхён, остановись». Чонгук стиснул зубы, его голос был тихим, но напряженным. «Да, неприятно, правда? Тогда перестань смеяться и над моим возрастом, и мы будем квиты», — усмехнулся Тэхён, его глубокий, хриплый голос невольно вызвал дрожь по шее Чонгука. Близость была головокружительной — он чувствовал опьяняющий запах дыма и мужского одеколона Тэхёна, пьянящую смесь, от которой он чувствовал себя немного неуравновешенным. Чонгук повернул голову в сторону, отводя взгляд. «Хорошо», — тихо пробормотал он, кончики ушей покраснели. В этот момент раздался звонок телефона Тэхёна, знакомый мелодичный рингтон разрядил обстановку. Чонгук не удержался — он насмешливо пропел: «Пора отпраздновать 29», хихикая, когда взгляд Тэхёна, ранее отведённый в сторону, скользнул к нему. 🥀 "С Днем рожденья тебя…" Тэхён стоял неподвижно, глаза его покраснели от дыма от сигареты , которую он закурил в машине, пока его семья пела вокруг. Пресса толпилась вокруг, камеры безжалостно вспыхивали, почти ослепляя его и без того горящие глаза, а на заднем плане шла прямая трансляция. И всё же лицо Тэхёна оставалось непроницаемым, словно идеальная покерная маска. Он тихонько всхлипнул, намеренно игнорируя и семью, и гостей, не отрывая взгляда от камер. Он выглядел ошеломлённым, но не в оцепенении — лёгкое опьянение от Juul добавляло лёгкой дымки, но он всё ещё был в полном сознании. Однако, как заметил Чонгук, правда была глубже, чем мимолётное опьянение. Тэхён ненавидел это. Он ненавидел праздновать свой день рождения вот так, перед десятками глаз, камерами и всем миром. Чонгук сидел за одним из круглых столов в приглушенном свете зала, Джексон — рядом с ним. Свет прожектора, направленного на Тэхёна, делал комнату тесной и давящей. Взгляд Чонгука задержался на старшем, он заметил, как каждое напряженное движение и моргание выдавали напряжение, скрывавшееся за его невозмутимой внешностью. Когда мать подтолкнула его вперед, чтобы разрезать торт, Тэхён механически подчинился. Зал взорвался аплодисментами и ликованием, а вспышки фотокамер осветили его горящие глаза, словно мини-прожекторы. Он поднял руку, чтобы прикрыть лицо, но дискомфорт не утих. У Чонгука сжались челюсти, когда он увидел, как первый кусок достался Чимину, причем тот сделал это, не взглянув на него, хотя младший смотрел на него с тихим, затянувшимся отчаянием. Конечно, это было ради камер — Тэхён изображал из себя «идеального мужа», — но это зрелище все равно что-то изменило в Чонгуке. Затем подали кусочек его матери, потом отцу и, наконец, братьям. Намджун, с той самой ямочкой на щеках, за которой его глаза всегда исчезали, жестом предложил Тэхёну поесть — жест, который, как почувствовал Чонгук, был продуманным, отточенным и раздражающим. Хосок, как всегда, громкий, обнял Тэхёна за плечи, крепко прижимая его к себе и пытаясь покормить тортом. Чонгук сжал кулаки под столом, в его сознании горел образ Тэхёна, задыхающегося под гнетом семейных и социальных ожиданий. Каждая натянутая улыбка, каждый механический укус, каждый вежливый жест — всё это зрелище кричало о контроле, долге и плене. И только он, Чонгук, это видел. По крайней мере, это немного рассмешило Тэхёна. Взгляд Чонгука скользнул от Тэхёна и остановился прямо на Чимине. Его глаза потемнели, интенсивность взгляда стала почти осязаемой. Чимин, почувствовав пронзительный взгляд, инстинктивно повернул голову к толпе гостей — и замер, когда их взгляды встретились. Это был не просто взгляд; это было молчаливое требование, предупреждение. У Чимина сжалось сердце. Он точно знал, почему Чонгук так на него смотрит. Он ждал документов о разводе. Словно прочитав его мысли, завибрировал в кармане телефон Чимина. Он нащупал его, вытащил устройство и разблокировал, увидев на экране единственное сообщение. Чонгук , я жду. Доставленный Пальцы Чимина на мгновение замерли, а затем он, яростно печатая, попытался подобрать слова, которые могли бы его успокоить. Ответ Чимина появился практически мгновенно. Чимин, я не могу этого сделать здесь. Это унизительно и для Тэ, и для его семьи. Давай вернёмся в Сеул. Я подпишу документы о разводе. Обещаю. Видимый Челюсть Чонгука напряглась, губы сжались в тонкую линию. Разочарование было очевидно, отразилось на его лице, и Чимин чувствовал его тяжесть. Он знал, что его ответа будет недостаточно. С трудом сглотнув, Чимин снова набрал текст, в его движениях чувствовалась спешка. Почти сразу же на телефоне Чонгука прозвучало еще одно уведомление. Чимин, подумай хотя бы о Тэ. Тебе не кажется унизительным, если я вручу ему документы о разводе в качестве подарка на день рождения? А тут пресса, Чонгук. Давай уладим это в частном порядке. Видимый Взгляд Чонгука на мгновение скользнул вниз, на телефон, оставаясь нечитаемым, а затем снова поднялся на Чимина. Его челюсть оставалась сжатой, тишина между ними была настолько плотной, что в ней можно было утонуть, она была наполнена невысказанными предупреждениями. Окружающий их зал словно растворился, оставив после себя лишь напряженное чувство между ними, тихую войну, ведущуюся в переписке, взглядах и сжатых кулаках. Как только Чонгук прочитал последнее сообщение Чимина, он резко выключил телефон. Он крепче сжал его в руке, костяшки пальцев побелели, и его взгляд с убийственной точностью пробежал по залу. Намджун, сидевший неподалеку и наслаждавшийся вечеринкой со своей семьей и Тэхёном, поймал молчаливый, испепеляющий взгляд Чонгука. Он не доверял Чимину. Ни на секунду. Чонгук поднес кулак к губам, прикусив внутреннюю сторону щеки, пока внутри него бушевал вихрь мыслей. Как смеет Чимин ему перечить? Как смеет он идти против его четких указаний? Неужели сереброволосый думал, что Чонгук блефует? Неужели он думал, что Чонгук не умеет действовать, когда это важно? Если Чимин так считал… Чонгук показал бы ему, что бывает, когда переходишь ему дорогу. Его взгляд скользил по коридору, выискивая что-нибудь — хоть что-нибудь — что могло бы послужить его плану. Зрачки слегка расширились, когда он заметил идеальную возможность. Улыбка изогнула его губы, и он наклонился к Джексону, шепча четкие и лаконичные приказы. Джексон нахмурился, сначала неуверенный, но тут же поднялся, чтобы выполнить задание. Несколько минут спустя Джексон вернулся и тихонько сел обратно на свое место рядом с Чонгуком. Вокруг них гости начали рассаживаться по местам, а управляющий отелем объявил о речи, посвященной Тэхёну. Чонгук застонал, закатив глаза. Еще одна причина, по которой он презирал мир бизнеса и политики: бесконечные церемонии, бесконечные речи, бесконечные притворства. Иногда он удивлялся тому, как Тэхён выдерживал часовые монологи, восхваляющие корпорации. Затем он напомнил себе — Тэхён сам был бизнесменом. Десять речей в месяц, вероятно, были для него нормой. В конце концов, их первая встреча произошла, когда Тэхёна пригласили выступить с речью на 100-летнем юбилее юридической фирмы. Чонгук до сих пор помнил, каким невозмутимым и совершенно неприкасаемым он казался в тот день. И вот, началась речь. Отец Тэхёна вышел на сцену, камеры и пресса вели прямую трансляцию. Тэхён сидел в первом ряду, напряженный и невозмутимый, в окружении своей семьи, в то время как Чонгук держался подальше среди гостей. Каждое слово похвалы, адресованное Тэхёну отцом, было бессмысленным; Чонгук это понимал. Это было не восхищение — это было признание послушания, награда за то, что он пожертвовал своими мечтами, в отличие от своих братьев. Взгляд Тэхёна был прикован к красной ковровой дорожке, простиравшейся перед ним. Он слегка опустил голову, лицо выражало полное безразличие, а уши были избирательно глухи к эху голоса отца. Проектор ожил, воспроизводя историю пути Тэхёна от первого успеха до нынешней известности. Визуальный ряд подчеркивал достижения, которые, по мнению Чонгука, были достигнуты благодаря покорности, а не страсти. Неудивительно, что Тэхён спрятался в машине перед церемонией. Он знал, что его ждет. Он волновался. Ему было неловко. Он чувствовал себя в ловушке, вынужденный выступать так, как никогда не хотел. А Чонгук, молча наблюдая из тени, почувствовал, как зарождается какой-то план. Тэхён никогда не хотел, чтобы его жизнь выставлялась напоказ всему миру, как объект развлечения. Однако именно так её воспринимал его отец. Его хвалили за воспитание вежливого, не замешанного в скандалах сына, а статус Тэхёна как самого молодого миллиардера в мире бизнеса ещё больше подчёркивал блестящую репутацию его отца в глазах общества. Однако Чонгук не испытывал ни шока, ни дискомфорта от того, что проектор быстро показывал жизнь Тэхёна — его достижения, газетные заголовки и награды. Для него это было обычным делом в деловом мире. Он не понимал, насколько невыносимо неловко чувствовал себя Тэхён, как этот мужчина с медово-каштановыми волосами ни разу не осмелился поднять взгляд на экран, держась за своё безжизненное, мрачное выражение лица, словно за щит. Когда речь отца подошла к концу, Тэхён вздохнул. Он спустился по лестнице и сел на своё место, зажатый между матерью и Чимином. «Ты в порядке?» — тихо спросил Чимин, в его глазах читалась обеспокоенность, когда он увидел, как Тэхён избегает взглядов окружающих. Тэхён мельком взглянул на него, а затем едва слышно пробормотал: «Да». Из другого конца зала брови Чонгука нахмурились. Он заметил, как Чимин наклонился ближе, что-то шепча Тэхёну; их лица казались слишком близко друг к другу. Но ракурс был обманчив; на самом деле они были далеко не так близко, как казалось из-за ярости Чонгука. Он сжал челюсти, кулаки сжались, глаза ещё больше потемнели, когда Намджун подошёл к трибуне. Чонгук оставался сидеть, пристально глядя на происходящее, ожидая идеального момента для удара. Седовласый мужчина откашлялся и оглядел комнату, полную безупречно одетых гостей — всех, кто имел значение в мире Тэхёна. «Честно говоря, я даже не знаю, с чего начать», — начал Намджун, глубоко посмеиваясь. «Мой брат всегда был для меня особенным. Я люблю его всем сердцем. Я не шучу, когда говорю, что хочу защищать его до последнего вздоха». Чимин опустил взгляд, не в силах выслушать слова Намджуна. Каждое слово давило на него чувством вины, тяжелым напоминанием о двуличии, скрывавшемся за похвалой. Его действия противоречили словам, и он желал, чтобы земля поглотила его целиком. Чонгук же, стиснув зубы, вцепился пальцами в подлокотники кресла. Всё его тело напряглось, каждая клеточка напряглась, желая вскочить и противостоять седовласому мужчине перед всеми. Но он сдержался, выжидая подходящего момента, чтобы выпустить наружу бурю, которая назревала внутри него. «Защищать?» — усмехнулся Чонгук себе под нос, его взгляд был настолько острым, что мог бы пронзить череп Намджуна с другого конца коридора. — «Ты, должно быть, шутишь». Джексон, сидевший рядом с ним, нахмурил брови, не понимая, что бормочет себе под нос его босс. «Я до сих пор помню, как он родился», — продолжил Намджун, посмеиваясь. «Я был самым счастливым, потому что всегда хотел быть старшим братом». Чимин обернулся и с жалостью взглянул на Тэхёна, заметив, что младший слабо улыбается, слушая его. «Надеюсь, мой брат знает, что я всегда был рядом с ним бескорыстно, и я всегда буду рядом с ним и в будущем». Брови Чонгука нахмурились еще сильнее. Намджун даже не смотрел на Тэхёна — человека, которого он якобы хвалил, — а вместо этого смотрел на их отца. «Вы, чёртовы подонки», — прошипел Чонгук себе под нос, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились ему в ладони. «Как старший брат, я обязан защищать его от сглаза, особенно в бизнесе, ведь все, по сути, враги друг другу. Я надеюсь, что мой брат тоже чувствует себя в безопасности рядом со мной. Я невероятно горжусь тем, как далеко мой брат продвинулся в бизнесе, который ему оставил отец. Честно говоря, никто не смог бы управлять этой компанией лучше, чем Тэхён, и отец поступил правильно, доверив эту ответственность ему, а не мне». Правильный выбор? Челюсть Чонгука сжалась. Разве это не тот самый человек, который вчера на него обрушился с критикой, обвиняя Тэхёна в «идиотизме», из-за которого он потерял и Чимина, и компанию? «Ходят даже слухи, что я завидую успеху своего брата, — продолжил Намджун. — И мой ответ таков: почему я должен завидовать? Он мой младший брат. Я должен им гордиться, и я им горжусь!» Тэхён покачал головой, на его губах играла лёгкая, ироничная улыбка, вызванная абсурдностью слуха. Чимин неловко заёрзал на стуле, прикусил пухлую нижнюю губу и откашлялся. Между тем, Чонгуку это надоело. Хватит лжи. Хватит притворной преданности. Хватит человека, который практически разрушил чью-то жизнь, проповедуя верность. Он резко вскочил со своего места, игнорируя вздохи и шепот гостей, и бросился к сцене. «Я прикончу этого ублюдка!» Джексон, широко раскрыв глаза, тут же вскочил и последовал за ним, крича: «Господин Чон! Господин Чон, пожалуйста, остановитесь!» В зале воцарился хаос. Голос Намджуна заглушили вздохи толпы, когда Чонгук поднялся по лестнице и, не колеблясь, нанес жестокий удар прямо в челюсть Намджуна. Седовласый мужчина пошатнулся назад, чуть не упав, глаза его расширились от шока. В комнате на мгновение воцарилась тишина, после чего разразился хаос. Чимин и Тэхён вскочили со своих мест, широко раскрыв глаза и рты, застыв в недоумении от разворачивающейся перед ними сцены. Чонгук не дал никому времени осознать происходящее — он бросился вперёд, схватил Намджуна за воротник рубашки и нанёс ещё один удар в челюсть. В зале воцарился хаос. Зал наполнился вздохами, бормотанием и непрекращающимся щелканьем фотоаппаратов. «Лжец, ублюдок!» — прорычал Чонгук, повалив Намджуна на землю. Охранники и Джексон бросились вмешиваться, но движения Чонгука были дикими и неистовыми, каждый удар кулаком и ногой наносился с точностью, рожденной необузданной яростью. «Что за хрень — Чонгук!» — взревел Тэхён, бросившись к сцене, чтобы остановить его. Он бросился в атаку, но Чонгук был настоящей стихией, игнорируя толчки и удержания трех-четырех охранников и даже самого Джексона. «Чонгук, что с тобой, чёрт возьми, не так?! Оставь моего брата в покое!» — закричал Тэхён, пытаясь вырвать руки Чонгука из-под воротника Намджуна. Намджун, на удивление, остался пассивным, позволив себе стать мишенью, вместо того чтобы дать отпор, и на его лице уже отражались последствия. Глаза Тэхёна расширились от ужаса, когда Чонгук резко толкнул его в грудь, отчего тот пошатнулся. Воспользовавшись моментом, Чонгук нанёс Намджуну жестокий удар ногой в лицо. Из разбитой губы тут же потекла кровь, а щека от удара посинела. «Господин Чон, остановитесь! Что вы, по-вашему, делаете?!» — крикнул Джексон, изо всех сил стараясь удержать своего босса. «Оставь мои руки, Ван!» — прорычал Чонгук, вырываясь и снова бросаясь в атаку. «Чонгук, черт возьми, остановись! Довольно!» — взревел Тэхён, наконец сумев оттащить брата. Чонгук замер, сдерживая ярость, но дрожа от неё, кулаки всё ещё были сжаты. Его грудь тяжело вздымалась, когда он смотрел на избитое лицо Намджуна. «Что со мной не так?» — прошипел Чонгук сквозь стиснутые зубы низким, опасным голосом. «Со мной всё не так, Ким! Потому что, если ты позволишь, я могу прямо сейчас убить твоего брата». Охранники удерживали его, напрягая мышцы, чтобы выдержать их хватку, в то время как Джексон держал его слабее, понимая, что сопротивление бесполезно — Чонгук был не просто зол. Он был настоящей бурей. Хмурое выражение лица Тэхёна усилилось, когда он увидел, как Чонгук вырывается из рук охраны и Джексона, его движения были дикими, но контролируемыми с той убийственной точностью, которая всегда нервировала Тэхёна. Улыбка младшего, полная опасности, наполнила воздух вокруг них густым и удушающим ощущением. «Почему?» — голос Тэхёна был тихим, полным недоверия и боли, когда он, прижимая к груди своего брата Намджуна, защищал его. — «Что он тебе такого сделал?» Губы Чонгука изогнулись в усмешке, которая не коснулась его глаз. «Что он со мной сделал?» — повторил он, резко дернув руками, вырываясь из их объятий. Его темные, острые глаза были устремлены на Тэхёна с хищнической интенсивностью. «Больше не говори, спроси, что он с тобой сделал», — прорычал Чонгук, его грудь быстро поднималась и опускалась от напряжения, а тон был опасным и напористым. «Чонгук…» — начал Намджун, голос его дрожал и напряженно вздымался, словно он все еще мог умолять, просить, манипулировать ситуацией, чтобы выкрутиться, — но было уже слишком поздно. Чонгук не слушал. Он не собирался отступать. Взгляд Тэхёна метался между любовником и братом, внутри него боролись замешательство и гнев. Он видел решимость в позе Чонгука, в том, как он сжал кулаки, в том, как его глаза горели огнём, который невозможно было игнорировать. Затем Чонгук слегка повернулся, обращаясь к Джексону с той спокойной властностью, которая заставляла окружающих его молодых людей двигаться без вопросов. «Джексон, не мог бы ты включить отрывок?» — сказал Чонгук, его голос теперь казался обманчиво спокойным, но в нем отчетливо чувствовалась угроза, от которой у Тэхёна сжалось сердце. Брови Джексона нахмурились, на лице мелькнула неуверенность. Он взял карту памяти, которую ему протянул Чонгук, вставил её в ноутбук и подключил к проектору. В комнате воцарилась зловещая тишина, всё внимание теперь было приковано к экрану. «Чонгук, что ты пытаешься сделать?» — снова спросил Тэхён тихим голосом, в каждом слове которого звучали предупреждение, гнев и скрытый страх. «Вы последние два года задаетесь вопросом, почему ваш муж редко бывает дома», — голос Чонгука намеренно повысился, разнесясь по коридору так, что его могли услышать гости, персонал и пресса. «Почему он никогда не проявляет к вам нежности? Почему он никогда по-настоящему не принимает вас как мужа?» — продолжил он, каждое слово было отрывистым и точным, словно скальпель, прорубающий фасад идеальной жизни, которая, как все думали, существовала. Он размеренно шагнул к Тэхёну, не отрывая взгляда от лица старшего мужчины. Казалось, каждое сердцебиение в зале синхронизировалось с напряжением в комнате. «Я покажу тебе почему», — наконец прошептал Чонгук, но его слова прозвучали как рёв, а затем он указал на огромный белый экран. На проекторе мелькнуло яркое и ужасающее изображение. Все в комнате дружно ахнули, по мере того как картинка задерживалась, раздавался тихий гул потрясенных шепотов. Тэхён замер, в груди сжалось, в горле перехватило дыхание. Он хотел отвернуться, отрицать увиденное, убедить себя, что он не видит того, что видит, — но не мог. Его взгляд, широко раскрытый от ужаса, был прикован к экрану. Это была не просто фотография — это было доказательство. Доказательство всего, на что намекал Чонгук. У него сжался желудок, в горле подступила тошнота. Воздух стал тяжелым, почти ядовитым, когда до него дошло. Каждое воспоминание, каждое необъяснимое отсутствие, каждое холодное слово Чимина внезапно обрели смысл. Колени Тэхёна слегка подкосились, когда комната словно закружилась вокруг него. Он повернулся к Чонгуку, глаза его были широко раскрыты от ужаса и недоверия, но выражение лица младшего было нечитаемым — спокойным, точным, совершенно безжалостным. Проектор снова щёлкнул, переместив видеоролик вперёд. На экране появились новые изображения — теперь уже видео, показывающие моменты, о которых Тэхён никогда не знал, моменты двуличия Чимина, моменты, которые Чонгук тщательно собирал. Дыхание Тэхёна стало прерывистым, он вцепился руками в подлокотники кресла рядом с собой, пытаясь удержаться. Голос Чонгука, теперь мягкий, почти интимный, но от этого не менее опасный, прорезал нарастающую панику: «Ты заслуживал знать правду. И теперь… ты её узнаешь». В зале царила удушающая тишина, такая тишина, которая кричала громче тысячи голосов. Никто не двигался, никто не смел тяжело дышать, пока правда выливалась на огромный белый экран. Грудь Тэхёна тяжело вздымалась, сердце так сильно колотилось в груди, что причиняло боль. Зрение затуманилось, слезы подступили к ресницам, готовые вот-вот пролиться, но гордость все еще пыталась сдержать их. Резкий, отрывистый стук фотоаппаратов пронзил тишину, словно пули. Каждая вспышка освещала комнату осколками, и в одном безжалостном всплеске света Тэхён увидел свою собственную тень, отбрасываемую на стену и наложенную на проецируемое изображение — силуэт преданного мужа, стоящего под неопровержимым доказательством собственной гибели. Его брат. Его муж. Их губы сомкнулись в предательстве. Глаза Тэхёна расширились до жжения, а в животе всё сжалось от ужаса, ему казалось, что он вот-вот рухнет. Камерам было всё равно. Они питались его болью, увековечивая его унижение кадр за кадром. Первым сдалось тело Чимина. Колени подкосились, и он, словно безжизненная кукла, опустился на стул. Дрожащие руки слабо вцепились в бедра, пытаясь заглушить онемение в ногах. Сердце словно погрузилось в ледяную воду, билось слабо и с трудом. Затем кошмар повторился. Одна за другой на экране появлялись новые фотографии — с разных ракурсов, из разных мест, но одно и то же предательство повторялось снова и снова. Каждая фотография обрушивалась на комнату, как удар молота, каждая вспышка фотоаппарата становилась все более бешеной, все более неумолимой, словно стая волков, учуявших запах крови. В зале раздался скандальный ропот, прокатившийся по гостям, словно лесной пожар. Головы вертелись, рты разинули, пальцы указывали. Родители Тэхёна застыли на месте, их глаза были широко раскрыты, лица побледнели, словно их поразила молния. Хосок схватился за грудь, на его лице читалось недоверие, а рядом с ним Юнги стоял неподвижно, сжав челюсти и уставившись на экран — не с удивлением, а с мрачным чувством удовлетворения. Он всегда знал. Он всегда хотел это раскрыть. И теперь кто-то наконец это сделал. Ложь не вечна. Правда всегда пробивается наружу, как бы глубоко она ни была зарыта. Руки Тэхёна ослабли, его защитная хватка на Намджуне рассыпалась, словно тело отвергало тяжесть предательства, которую оно держало в себе. Его руки безвольно опустились на бедра. Он сидел неподвижно, парализованный, словно тень самого себя, пока его разум пытался осмыслить образы, захлестывавшие его зрение. Жжение от слез на ресницах усиливалось, пока перед глазами не закружилась багровая и водянистая кровь. Глаза горели, воспаленные и красные, словно соль предательства обжигала их изнутри. «Теперь ты понимаешь?» — голос Чонгука прорезал напряжение, резкий и безжалостный. «На случай, если ты всё ещё слишком слеп, твой муж всё это время тебе изменял. С твоим собственным братом. Точно так же, как и со мной. Точно так же, как и мы». Он усмехнулся, яд сочился из каждого его слова. Но Тэхён его не слышал — по-настоящему. В ушах звенело от оглушившей тишины шока. Его взгляд был прикован к экрану, прикован к ядовитому доказательству перед ним. Лицо его брата. Губы его мужа. Интимность, которую они разделяли в тени, теперь была освещена для всеобщего обозрения. На мгновение Тэхён крепко зажмурил глаза, его грудь сжималась от безмолвного отчаяния. Он молился. Молился сильнее, чем когда-либо прежде. Пусть это будет ложью. Пусть это будет сном. Пусть это будет иллюзией. Пусть я открою глаза и увижу там только белое. Но когда он открыл их, кошмар остался. Изображения по-прежнему ярко пылали на экране, въевшись в его реальность. Это не была ложь. Это не была иллюзия. Это была правда. Мерзкая, отвратительная правда, которая разрушила последние остатки его доверия. Его брат. Его муж. Два человека, которых он больше всего уважал и любил в своей жизни, сговорились, чтобы уничтожить его. «На этом всё не заканчивается». Голос Чонгука эхом разнёсся в ушах Тэхёна, сотрясая его череп. Горло Тэхёна сжалось, из его губ вырвался беззвучный вздох. Он не мог отвести взгляд. Как бы сильно это ни отравляло его, как бы сильно это ни жгло, он не мог оторвать глаз от экрана. Потому что неверие было сильнее боли. Потому что надежда, даже разбитая вдребезги, всё ещё цеплялась за отрицание. Потому что его сердце отказывалось верить тому, что уже знали его глаза. И вот Тэхён застыл на месте, широко раскрыв глаза, пораженный жестокостью правды. Грудь Тэхёна сжалась, когда он увидел, как Чонгук, держа телефон в руке, направился к деревянной трибуне, его движения были размеренными и резкими. Младший постучал по микрофону, глухой звук эхом разнесся по тихому залу, затем прижал телефон к нему. Скрип помех длился секунду, прежде чем знакомый голос заполнил огромное пространство — его голос. Голос Намджуна. «Ты должен мне рассказать, почему не позволил Чимину развестись с Тэхёном. Мне нужно знать всё — абсолютно всё», — потребовал записанный голос Чонгука, разносившийся из динамиков и усиливавшийся до такой степени, что терзал уши всех присутствующих в комнате. А затем раздался голос Намджуна. Сначала спокойный, но, несомненно, обвинительный. «Я сказала Чимину остаться в браке с Тэхёном из-за своего отца». Сердце Намджуна мгновенно упало. Кровь отхлынула от его лица, оставив его бледным, как пепел. Он чувствовал это — ему не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что взгляд отца пронзает его, словно заточенное лезвие. Он чувствовал тяжесть взгляда мистера Кима, эту холодную ярость, давящую ему в спину. У него пересохло в горле, сжались легкие. На экране, в динамиках — его собственный голос тянул его к погибели. Он сам себя осудил. Признание выплеснулось наружу отвратительными, нефильтрованными волнами — г-н Ким презирает Сокджина, разрушая их мечты, чтобы загнать их в смирительную рубашку бизнеса и политики. Отец, который лепил своих детей, как пешек. И теперь, с каждым словом, эхом разносившимся по комнате, этот тщательно выстроенный образ семьи Ким рушился в прямом эфире, транслируясь прямо в вены всего мира. Намджун потёр лицо, тщетно пытаясь сдержать эмоции, поскольку голос его постоянно сбивался с толку. «Подливая масла в огонь, мой отец узнал, что я встречаюсь с Чимином, сыном его близкого друга. Сначала он был доволен этой информацией… он решил выдать Чимина замуж за меня, чтобы они с отцом Чимина могли вместе развивать свой бизнес. Но потом… он начал сомневаться во мне. Он думал, что если я выйду замуж за Чимина, я предам его и сбегу. Поэтому он разработал хитроумный план». Эти слова вонзились в самые укромные места Тэхёна, о существовании которых он даже не подозревал. Колени подкосились под тяжестью этих слов. Тело дрожало, тревога пульсировала в каждой жилке, и он рухнул на ковровое покрытие сцены, не в силах устоять перед разгорающейся бурей. В ушах звенело, но каждое слово пронзало, словно иголки. Голос Намджуна на записи дрожал, но дрожал неумолимо. «Он планировал отправить меня за границу на два месяца под видом бизнес-тренинга. Я думал, это просто тренировка — думал, это мой шанс доказать себя, заслужить его доверие, обмануть его, заставив поверить в мою верность. Но обманули меня. Он уже пообещал Тэхёну компанию за моей спиной, и мой наивный брат согласился без колебаний. Пока меня не было, Чимин думал, что я его бросил. Когда я вернулся… он уже был женат на Тэхёне». В комнате воцарилась такая тяжелая тишина, что казалось, будто задыхаешься. Тэхён застыл на ковре, глаза его были затуманены слезами, а выражение лица — от шока. Он выглядел как камень, высеченный в форме человека, но глаза его выдавали — влажные, дрожащие, истекающие слезами, которые его гордость не позволяла пролить. «Когда я всё объяснил Чимину, он тут же пожалел, что женился на Тэхёне. Он был готов подать на развод, но я… я остановил его. Я остановил его, потому что я эгоист». Кулаки Тэхёна крепко сжались у его бедер, вены вздулись, челюсть сжалась так сильно, что зубы болели. Ярость внутри него дрожала, моля о пощаде. Он хотел кричать, царапать, разрушать — но все, что он мог делать, это сидеть, задыхаясь от правды. Значит, Чимин женился на мне из-за злости? Эта мысль их мучила. Неужели моя жизнь была для них настолько ничтожна, что они относились к ней как к игре, швыряя меня, словно я был расходным материалом? «Именно поэтому я притворялся послушным сыном. Как только у меня в руках окажутся документы на собственность, я сбегу с Чимином. Я говорил ему это два года. Чимин был достаточно терпелив, чтобы сотрудничать со мной. Тэхён был слишком ослеплен любовью. А мой отец… он снова начал мне доверять. Все шло по плану… пока ты не появился». Взгляд Чонгука намеренно опустился на Чимина, который опустил голову от стыда, его лицо было покрыто тенью, словно он не мог вынести тяжести собственного отражения. Затем взгляд Чонгука переместился на мистера Кима, чье выражение лица было искажено такой яростью, что могло разбить стекло. Челюсть старика была сжата, его взгляд был устремлен на Намджуна, словно еще одно слово могло вывести его из себя. «Значит, ты манипулировал собственным братом, обращался со своей возлюбленной как с одноразовой пешкой — только чтобы заполучить эти чертовы документы на недвижимость?» На этот раз из динамиков раздался резкий, пронзительный, как лезвие, голос Чонгука. «Мне бы не пришлось всего этого делать, если бы этот наивный, безмозглый идиот не разрушил для меня всё», — выплюнул Намджун, в его голосе сквозила злоба. Голова Тэхёна медленно поднялась, его глаза расширились от абсолютного недоверия. Впервые он услышал, как брат говорит о нём с таким презрением, таким пренебрежением — и это его потрясло. Рана была глубже, чем всё, что Чимин когда-либо делал ему за последние два года. «Ого, подожди секунду… ты что, действительно сейчас обвиняешь своего младшего брата?» — в голосе Чонгука звучало недоверие. «Если не он, то кто? Если бы этот лицемерный, ханжеский дурак отказался от предложения моего отца, у меня было бы всё — контроль над компанией, моя доля в империи и Чимин рядом со мной». Чонгук не остановил запись. Он позволил словам задержаться, позволить им прожечь зал, как кислота. Он ждал. Он хотел этого момента — той части, которой он так жаждал. «Ты сам себя обрек, Намджун. Ты раскрыл те самые секреты, которые вы с отцом хранили годами, и отдал их мне — своему бывшему. Бывшему, который кипит от ярости с тех пор, как ты мне изменил. И теперь… теперь я тебя уничтожу». «И ты уничтожен , Намджун. Я сдерживаю свои обещания. Весь мир теперь знает, кто ты такой». Закончив говорить, Чонгук бросил мимолетный взгляд на Чимина — на одну резкую, пронзительную секунду — прежде чем встретиться взглядом с Тэхёном, который смотрел на него в ответ, с каменным выражением лица, но в глазах читались шок, предательство и отчаяние. Шокированы? Да. Потому что это сказал Чонгук. Например. «Вы, наверное, задаетесь вопросом, почему я так яростно ненавижу вашего брата. Почему я годами таю в себе эту злобу. Потому что он мой бывший — и он изменил мне с вашим мужем. Такова правда о моем прошлом». Признание взорвалось в тишине. Чонгук выключил запись, захлопнул телефон и с пронзительным, оглушительным визгом швырнул микрофон на трибуну, эхом разнесшимся, словно разбитое стекло. В комнате воцарилась мертвая тишина. Но никто — никто — не переживал бурю страданий так, как Тэхён. Он тонул в предательстве. Конечно, тонул. Собственный брат … Собственная плоть и кровь обманули его, опустошили. Вся его защита, преданность — все это было лишь маской. А его отец? Тэхён едва сдержал насмешку. Он знал жестокость отца как старый шрам. Предательство мистера Кима больше его не удивляло. Но Намджун? Это предательство разрывало его на части. Намджун был рядом с ним во время панических атак и удушающей депрессии. Он видел, как Тэхён рыдал, пока глаза не распухли настолько, что он едва мог их открыть. Он сидел с ним, утешал его — или так считал Тэхён. Но всё это было уловкой. Тщательно продуманным представлением. Намджун не защищал его; он оберегал его. Поддерживал его работоспособность ровно настолько, чтобы подозрения не пали на грандиозный план их отца. И Тэхён — глупый, ослеплённый Тэхён — открыл свою душу тому, кто сам был виновником его страданий. Он доверил каждый свой страх, каждую рану своего сердца в руки брата, который сам высекал эти раны. Как низко. Как же это подло с его стороны. Тэхён чувствовал себя самым большим дураком на свете — нет, хуже того, он чувствовал себя всего лишь пустым сосудом, инструментом, предметом, который люди подбирают и выбрасывают по своему усмотрению. Он был объектом. Образцом. Экспериментом, в который могла вмешиваться его собственная семья. Это была награда за его доброту, вознаграждение за бескорыстие: предательство, выжженное на его теле. Прежде чем слезы успели вырваться наружу, Тэхён вытер их дрожащими руками, заставляя себя подняться с пола. Он игнорировал отчаянные крики своих братьев — Намджуна и Сокджина, — которые кричали ему вслед, когда он спускался по лестнице. Его шаги эхом разносились, словно гром, и он пронесся мимо Чимина, оставив после себя лишь порыв холодного ветра, обдувающего кожу старшего. Но Чимин дрожал не только от холода. Он дрожал из-за ауры, которую излучал Тэхён — ярости, опустошения, предательства. И потому что он знал. Он знал всё . «Куда ты собрался?!» — резко, как кнут, воскликнул Сокджин, заметив, что Намджун пытается последовать за ним. «Хён… Х-хён, пожалуйста. Я могу объяснить», — пробормотал Намджун, его глаза блестели от отчаяния. Он умолял, просил, словно в нем еще оставалась хоть капля искупления. «Мы уже достаточно видели. Мы уже достаточно слышали. Я не хочу слышать ни слова больше». Голос Сокджина дрогнул от гнева, а затем стал стальным, глаза сузились от горького разочарования. «Как ты мог? Как ты мог так поступить с нашим младшим братом? Только потому, что твоя жизнь рушилась, ты решил потянуть его за собой? Мне стыдно — стыдно даже называть тебя своим братом». Слова прозвучали тяжелее любого физического удара. Намджун замер, губы его приоткрылись, но звука не вышло, грудь сжалась, словно из легких вырвало воздух. Сокджин медленно покачал головой, на его лице читалось отвращение, само выражение его лица излучало презрение, после чего он повернулся и побежал вслед за Тэхёном. Намджун оставался неподвижным, застывшим. Потому что он чувствовал это — нависшую тень позади себя. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это. И все же он заставил себя обернуться, и на мгновение его взгляды встретились со взглядом отца, что стало для него роковым и предосудительным. "Отец..." — попытался он, голос его дрожал. Но прежде чем он успел договорить, по его лицу раздался жестокий удар. Резкий звук разорвал тишину в зале, за которым последовал коллективный вздох. От силы удара его голову резко дернули в сторону, щека горела от жжения. Намджун крепко зажмурил глаза, стыд и боль захлестнули его одновременно. «Возможно, я и постарел, — голос г-на Кима прорезал воздух, словно лезвие, глубокий и хриплый, несущий в себе груз лет и авторитета, — но не смейте забывать — я по-прежнему остаюсь политиком. Я давно это понял. Так же, как ты недостойный компании, ты в равной степени недостойный и доли в собственности. Я и не собирался отдавать тебе эту собственность». Глаза Намджуна расширились, ужас отразился на его лице, но он все еще не смел поднять голову. Он не мог. Он чувствовал гнетущую тяжесть темного, пронзительного взгляда отца, давившего на него, душащего его на месте. Это были все, что предложил мистер Ким — холодные, последние слова, — прежде чем резко развернуться. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на Чонгуке, который сидел на краю сцены, словно хищник в состоянии покоя, скрестив одну ногу на другой и крепко скрестив сильные руки на груди. Выражение его лица было нечитаемым, за исключением жгучего жара в глазах. «Можно было бы уладить это наедине», — прорычал старик, его сонный, изможденный голос звучал спокойно и сурово, словно проверяя решимость молодого человека. На его лице не было никаких эмоций, только бесстрастный расчет. Чонгук тихо фыркнул, уголок его губ дрогнул в дьявольской, озорной ухмылке, в которой мелькнула насмешка. В его голосе слышалась ярость, когда он слегка наклонился вперед, не отрывая взгляда от мистера Кима. «Ваш сын не заслуживает уединения, сэр», — сказал он, и его слова поразили с точностью кинжала. «Он заслуживает унижения»