карточный домик

Его шаги были быстрыми, но в то же время странно приглушенными, заглушаемыми оглушительным ревом волн. Сегодня море было диким, словно дикий оркестр бушующих приливов и завывающего ветра. Ветер был настолько жестоким, что казалось, он способен содрать кожу с костей, острый и неумолимый, обрушиваясь на его лицо. Чем дальше он бежал к чудовищному океану, тем глубже следы его ног врезались в мягкий песок, каждый отпечаток был безмолвным свидетельством его беспокойства. И тут он его увидел. Тэхён сидел, сгорбившись, на зыбучем песке, плечи дрожали, когда Сокджин наклонился ближе, его широкоплечая фигура защищала младшего от холодных порывов ветра. Длинная, худощавая рука нежно поглаживала дрожащий бицепс Тэхёна, пухлые губы шептали нежные слова, а темные глаза, полные беспокойства, смотрели на него сверху вниз. Шаги Чонгука замедлились, спешка сменилась нерешительностью. Впервые он почувствовал нежелание приближаться к Тэхёну. Он крепко сжал кулаки, костяшки пальцев побелели, когда он заставил себя сделать более медленные, размеренные шаги, каждый из которых был омрачен внутренним конфликтом. Сокджин тихо пробормотал что-то, пытаясь утешить брата, но рыдания Тэхёна не прекращались. Он не мог сдержать болезненный ком в горле. Предательство ранило глубоко, но это было не просто предательство — это было разъедающее чувство использованности, никчемности, полной жалости. Чонгук подошёл ближе, хотя и пожалел об этом. Ему нужно было время — время, чтобы собраться с мыслями перед предстоящим разговором, время, чтобы подготовиться, прежде чем признаться, почему он так безжалостно выболтал правду на вечеринке по случаю дня рождения. И как же это абсурдно. Самый востребованный адвокат страны, человек, который никогда не проигрывал дел, теперь сомневается в себе из-за единственного конфликта. Высокооплачиваемый, непоколебимый Чон Чонгук внезапно стал человеком — нерешительным, беспокойным, почти испуганным. Да, он облажался. Он мог это признать. Но он был в ярости. Какой у него был выбор? Раскрыть правду Тэхёну наедине и избавить Намджуна от унижения? И что потом? Тэхён всё равно был бы опустошён предательством, рана не менее глубока. А Намджун? Намджун вышел бы из ситуации относительно невредимым, свободным придумывать оправдания, свободным уклоняться от ответственности. Если бы Чонгук держал всё в секрете, мистер Ким никогда бы не узнал истинное лицо своего сына. Мир никогда бы не увидел, как треснула его маска. Чонгук был не какой-то маленькой птичкой, предназначенной для того, чтобы порхать от уха к уху, распространяя сплетни. Нет — ему нужна была сцена. Ему нужно было, чтобы правда взорвалась там, где это важнее всего: на глазах у всех. Намджун заслуживал унижения. Он заслуживал того, чтобы задохнуться под тяжестью собственных грехов. Человек, способный спланировать предательство собственного отца, способный использовать наивность своего брата в личных целях — такой человек не заслуживает уважения. И была ещё одна истина, которую Чонгук не мог игнорировать. Если бы он оставил всё на усмотрение Тэхёна, мягкость старшего разрушила бы всё. Тэхён был слишком великодушен, слишком отчаянно стремился сохранить мир. Он бы скрыл грехи Намджуна, чтобы защитить имя семьи, или, что ещё хуже, простил бы его сразу. Чонгук не мог рисковать. Он был слишком кармичным человеком, чтобы позволить такому змею, как Намджун, ускользнуть безнаказанным. Да, он обдумывал последствия. Он боролся со всеми возможными вариантами развития событий. И даже сейчас, стоя здесь, на этом пляже, и наблюдая, как Тэхён ломается под тяжестью предательства, Чонгук не жалел об этом. Ни капельки. Больше всего его беспокоит реакция Тэхёна. Он очень расстроится, если Тэхён разозлится на него за то, что он сделал. Он очень надеется, что Тэхён поймет его и увидит в ситуации позитивную сторону. Словно мысли Чонгука растворились в воздухе, Сокджин поднял голову и пристально посмотрел на него. Чонгук сглотнул, тяжело вздохнул и тут же отвел взгляд. Этот взгляд — острый, пронзительный — словно скальпель, вонзившийся в его разум. Это был не взгляд разъяренного брата, а скорее пронзительное осуждение психотерапевта: недовольный, разочарованный, но не совсем осуждающий. Взгляд Сокджина, казалось, говорил о том, что он не злится из-за разоблачения Намджуна — в конце концов, правда должна была так или иначе всплыть, — но его отвращал оставшийся после него хаос, жалкое состояние его брата. Затем, неожиданно, Сокджин поднялся на ноги. Он бросил на Чонгука последний мимолетный взгляд, прежде чем молча отойти. Ни нравоучений, ни упреков. Просто молчаливая уступка. Словно он понимал, что в этот хрупкий момент только Чонгук может достучаться до Тэхёна — только Чонгук может успокоить бурю внутри себя. И, возможно, это был единственный шанс Чонгука объясниться. Пляж погрузился в неестественную тишину. Даже завывающий ветер и разбивающиеся о берег волны казались приглушенными, их шум растворялся в странно нежном спокойствии. Океан по-прежнему был беспокойным, его приливы были сильными и резкими, но на горизонте не было бури. Была зима, лютый холод, но море ревело, словно разъяренное — почти мстительное. Чонгук тяжело вздохнул, его выдох смешался с соленым воздухом. Он шагнул вперед, преодолев небольшую щель, а затем опустился на песок, присев на корточки там, где несколько мгновений назад стоял Сокджин. Медленно он повернул голову, его взгляд прослеживал фигуру рядом с ним. Тэхён. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что старший чувствует его присутствие. Рыдания прекратились, хотя его лицо все еще было влажным от слез, блестящим в проблесках лунного света. Его глаза — окровавленные, опухшие — сияли и были слишком откровенны. Ветер трепал их волосы, пряди грациозно развевались на холоде. Тэхён сидел сгорбившись, без жилета, одетый только в тонкую белую рубашку и брюки. Зимний воздух должен был безжалостно обжигать его, но он выглядел равнодушным к холоду, словно онемение притупило его ко всему — боли, морозу, даже к самой жизни. «Я знаю, что всё испортил», — наконец произнёс Чонгук тихим голосом, полным чувства вины. «Я знаю, что у тебя день рождения, и я его испортил…» «Мне уже всё равно на свой день рождения». Прерывание прозвучало как резкий обрыв, голос Тэхёна был хриплым и тяжёлым, но в то же время тревожно спокойным. Чонгук повернулся, чтобы посмотреть на него, но лицо старшего было нечитаемым, почти слишком собранным. «Я же говорил тебе, что не люблю свой день рождения», — добавил Тэхён ровным, отстранённым тоном, словно говорил из какого-то далёкого уголка своей души. Брови Чонгука нахмурились. Он не был убежден — ни капельки. У Тэхёна должны были возникнуть вопросы. Он должен был чувствовать гнев, предательство, что-то еще . Он должен был кричать, требовать ответов, может быть, даже отказываться смотреть на него. Но вместо этого он сидел там, пугающе спокойно, и тишина была удушающей. Челюсть Чонгука сжалась. Это была не та реакция, которую он хотел — не та, которая ему была нужна. Он хотел огня, ярости, необузданных эмоций. Он хотел услышать голос Тэхёна, дрожащий от гнева или горя, а не эту оцепеневшую тишину. Спокойствие было невыносимым. «Послушай, Тэхён, — настаивал Чонгук, его голос дрожал от раздражения. — Ты можешь рассказать мне, хорошо? Ты можешь рассказать мне, что ты чувствуешь. Если ты злишься на меня, просто скажи это. Не сиди здесь молча — это сводит меня с ума. Мне нужно, чтобы ты что-нибудь сказал…» «Ты что, ворвался в мою жизнь только для того, чтобы отомстить моему брату?» — вмешался Тэхён, снова прервав его на полуслове. Чонгук тяжело вздохнул и покачал головой, хотя Тэхён не смотрел на него. Честно говоря, он ожидал этого вопроса. «Нет. Я узнал, что Намджун — твой брат, только вчера. Я даже упомянул об этом в аудиозаписи — твой брат сам наивно рассказал мне всё от начала до конца». Тэхён ничего не сказал, но его едва заметный кивок выдавал его согласие со словами. «Как ты раздобыл эти… фотографии?» — Тэхён задал ещё один вопрос, и лёгкое колебание в его голосе выдавало его смущение. Конечно, ему было неловко упоминать о них, но сомнения нужно было развеять. «Я знаю, ты меня за это осудишь. Назовёшь это инстинктом, но как юрист, я почувствовал, что с Чимином и его отношением к тебе что-то не так. Должна была быть причина, по которой он был несчастен в браке. Поэтому я… проследил за ним. И я оказался прав — он изменял тебе за твоей спиной. Я застал его с другим мужчиной на ферме. После этого я нанял человека, чтобы он следил именно за фермой Намджуна. Вот так были собраны доказательства». Брови Чонгука нахмурились, когда Тэхён сухо фыркнул, а затем тихонько усмехнулся. «А я всё думал, куда он тут пропадает по ночам». Насмешка в тоне Тэхёна была направлена ​​на самого себя за его слепоту. Он так доверял Чимину. Его губы исказились в горькой усмешке, кулак сжался, он внутренне съёжился от собственной наивности. «И ещё кое-что. Зачем ты… зачем ты вообще преследовал Чимина?» — спросил Тэхён, хотя Чонгук не сразу понял намёк. «Я же тебе сказал, потому что…» «Нет, я имею в виду, почему тебя так волновал его брак?» — уточнил Тэхён, наконец переведя взгляд на блондина. «Потому что ты был в этом замеша», — мгновенно и без колебаний ответил Чонгук. «Еще до того, как я понял, что влюбляюсь в тебя, у меня было непреодолимое желание вытащить тебя из этой передряги. Возможно, потому что я не мог вынести твоих страданий». «А ещё потому, что я хотел, чтобы ты стал моим». Между ними воцарилась тишина, словно тяжёлая завеса. Их взгляды встретились, словно мир за пределами пляжа перестал существовать, оставив лишь их двоих, застывших в этом хрупком моменте. Не смотреть друг другу в глаза было бы грехом — грехом, который Тэхён на мгновение совершил, отведя взгляд и слегка кивнув в знак понимания. Чонгук прикусил внутреннюю сторону нижней губы, этот жест был полон напряжения. Чем дольше он смотрел на Тэхёна, тем больше нервничал. Молчание старшего мужчины было оглушительным, но Чонгук видел бурю, бушующую в его медово-карих глазах. Ярость, горе, предательство — всё это кипело под поверхностью, но приглушено, приглушено, словно душа Тэхёна была хрупким листом стекла, медленно разбивающимся за его прозрачными глазами. Он чувствовал сдержанность Тэхёна, отчаянное усилие сдержать крик, застрявший глубоко в горле. Он знал, что брат хочет получить ответы, хочет поговорить с Намджуном, хочет обрушить на него всю свою ярость. Но Тэхён также хотел, чтобы это был кошмар. Плохой сон, от которого он мог бы проснуться, но он оказался в ловушке, и кошмар никак не хотел заканчиваться. «Ты собираешься поговорить с Намджуном?» — спросил Чонгук, нарушая напряженную тишину. На мгновение Тэхён почувствовал проблеск облегчения, словно мысль о встрече с братом могла бы сделать всё это испытание менее похожим на кошмар. «Я отвечу. Мне нужны ответы. У меня к нему слишком много вопросов. Мне нужно знать, почему он… почему он это сделал». Его взгляд был прикован к бурным волнам, каждый всплеск отражал внутреннее смятение, словно океан был продолжением его страха и ярости. Чонгук молча кивнул. Он понимал, что Тэхёну правильно говорить, противостоять, но его пугала мысль о том, что этот светловолосый парень может слишком легко простить Намджуна. Одна только эта мысль заставила его челюсть напрячься. Спустя несколько минут Тэхён снова нарушил молчание. «Ты ведь был без ума от моего брата, не так ли?» Чонгук поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Тэхёна с оттенком удивления. «То есть… это были мои первые серьёзные отношения. Но да. Я был влюблён в него». Последовала пауза, а затем Тэхён тихо, почти неохотно, произнес: «Мне очень жаль, что он так с тобой поступил». Чонгук замер. Извиняться — за него? Человек, которого обманули, предали и использовали как пешку в этой семье, тот, кто больше всех пострадал, извинялся за боль Чонгука? «Почему ты меня жалеешь? Это не твоя вина», — ответил Чонгук, нахмурив брови. Он тихо вздохнул, смирившись, когда Тэхён промолчал. «Мы начали встречаться на первом курсе колледжа, и наши отношения продлились год… пока я не узнал, что он изменял мне последние два месяца с Чимином. Но я не знал, что он изменял именно с Чимином, и Чимин тоже не знает, что Намджун был со мной в отношениях — по крайней мере, он так утверждает. Хотя я ему не верю». Чонгук закатил глаза на последнюю фразу, заслужив слабый, молчаливый кивок от Тэхёна. Он издал громкий вздох, затем подполз ближе, погрузив колени в мягкий песок, пока не оказался на коленях прямо перед Тэхёном. Взгляд старшего встретился с его взглядом, полным невысказанной боли. «Тэ, посмотри на меня». Голос Чонгука был тихим, спокойным, но в нем чувствовалась тревога. Он поднял руки, чтобы обхватить лицо Тэхёна, и старший подчинился, наконец, позволив своему взгляду встретиться с взглядом Чонгука. Взгляд Чонгука смягчился, когда он увидел покраснение вокруг губ Тэхёна, легкую дрожь в его губах. «Я люблю тебя, всегда помни об этом. Я сделал всё это не из мести . Чёрт возьми, если бы дело было только в моей неприязни к Намджуну, я бы не стал выставлять всё это напоказ. Я мог бы уладить это наедине — для меня это уже не так важно. Я двигаюсь дальше. Я больше не люблю его… поэтому я и влюбился в тебя». Тэхён никогда не видел Чонгука таким — уязвимым, искренним, с каждой эмоцией, ясно отражающейся на его лице и в дрожащем голосе. Отчаяние и искренность сталкивались в каждом его слове. «Я сделал это из-за тебя. Потому что Намджун терял контроль над собой. Он предавал не только тебя — он предавал и твоего отца. Я знаю, что твой отец не идеален, но действия Намджуна были неприемлемы, и я не мог позволить ему победить… не так». Губы Тэхёна сжались, и на глаза навернулись новые слезы. Он пытался сдержать их, сохранить видимость контроля, но присутствие Чонгука, беспокойство в его глазах, правда в его словах — это было слишком. «Не плачь», — прошептал Чонгук, нежно проводя большим пальцем по слезинке, скатившейся по щеке Тэхёна. «Я люблю тебя. Правда люблю. Не… не… не пойми меня неправильно…» "Я тоже тебя люблю." Чонгук замер, сердце бешено колотилось в груди. Прилив адреналина от откровенности, от неприкрытой правды в словах Тэхёна. «Что ты сказал?» — спросил он едва слышным шепотом, в каждом голосе звучало недоверие. «Я тоже тебя люблю», — повторил Тэхён непоколебимо, его хриплый, сонный голос звучал искренне и не оставлял места для сомнений. "Ты... ты серьёзно?" — снова спросил блондин. Его брови были нахмурены, но глаза чуть не вылезли из орбит от шока. «Почему я должен быть несерьезным? Это же серьезное дело, правда?» — голос Тэхёна был безжизненным, подавленным последствиями хаоса, но в нем чувствовалась искренность. Он имел в виду каждое слово. Это не было грандиозным признанием, не сказочным предложением руки и сердца с воздушными шарами, шампанским или розами, но это было по-настоящему. Искренне. Естественно. Не ответить было бы преступлением. "Потому что… потому что за то, что я сделал на вечеринке?" Голос Чонгука слегка дрогнул, хотя он и пытался это скрыть. Он ожидал ярости, гнева, возможно, даже отказа после того бардака, который он устроил на дне рождения Тэхёна. Если бы кто-то сказал ему, что Тэхён сразу же после этого признается в любви, он, вероятно, обругал бы его за шутку. И всё же вот он здесь. «Я люблю тебя — не только за то, что ты сделал на вечеринке, но и за твоё терпение. За то, что ты ждал меня. За то, что никогда не сдавался. За то, что оставался рядом, всегда был рядом, когда я попадал в беду. За то, что приносил мне утешение, за то, что открывал мне правду… за всё». Даже в своем нынешнем состоянии — оцепеневший, потрясенный, измученный — Тэхён излил свои искренние эмоции. Он хотел, чтобы Чонгук знал, как много он для него значит. Раньше он думал, что Чонгук преувеличивает, но теперь понял, что именно действия Чонгука раскрыли правду о Намджуне, о ненависти, о лжи. Он не мог злиться на Чонгука за то, что тот это показал; скорее, он был ему благодарен. Что же еще можно было унизить? Он и так чуть не объявил о разводе всему миру. Общество все равно бы придумало свою версию событий и осудило бы его. Чонгук закрыл глаза и прислонился лбом к лопатке Тэхёна. Слезы затуманили его зрение, ресницы были влажными, но ему было все равно. Он так долго ждал этого момента — услышать эти три слова из бархатного, насыщенного голоса Тэхёна. Наконец-то ему не нужно было поддерживать тот жесткий, несокрушимый образ, который он всегда носил как броню. Щит, которым он защищал свою самооценку и самоуважение, наконец-то мог пасть. Теперь, когда любовь была взаимной, он мог показать себя настоящего. Чонгук пообещал себе, что откроет свою хрупкую сторону только тому, кто будет уважать её, тому, кто будет относиться к нему бережно. И вот, окутанный теплом Тэхёна, обнимающего его тонкую талию, с губами, изогнувшимися в нежной, искренней улыбке, он понял — к этому можно привыкнуть.

🥀

«Ложись и отдохни, или сначала освежись?» — спросил Чонгук, осторожно подводя Тэхёна к гостиничной кровати. Он в который раз вздохнул, раздраженный молчаливым уходом старшего в себя. Он понимал — это было тяжело — но он просто хотел помочь Тэхёну вырваться из этого хаоса, хотя бы на мгновение. «Просто… ляг. Поспи. Это поможет тебе успокоиться», — тихо пробормотал Чонгук, усаживая Тэхёна на кровать. Старший подчинился без возражений — не из-за повиновения, а потому что его тело казалось совершенно изможденным, почти податливым в руках Чонгука. Когда Тэхён лёг, Чонгук присел у его ног, осторожно снял с него обувь и носки, а затем укрыл одеялом. Он задержался на мгновение, глядя на мирное, измученное лицо старшего. Тэхён уже спал, его лицо было расслабленным, дыхание ровным, но тяжёлым. Чонгук нежно провел пальцами по медово-каштановым волосам Тэхёна, чувствуя, как в груди сжимается чувство вины. Он чувствовал себя в какой-то мере ответственным за боль, которую пережил старший, — но правда должна была выйти наружу. Наклонившись, он нежно поцеловал Тэхёна в открытый лоб и прошептал: «Ты справишься». Он расстегнул первые три пуговицы рубашки Тэхёна, выправил подол брюк, ослабил свой пояс и выключил лампы. Он снял пиджак, оставив только белую рубашку и брюки, и лёг рядом с Тэхёном, стараясь не потревожить его. Комната была наполнена звуками тяжелого дыхания. Тэхён вцепился руками в простыни, пот блестел на его шее и лбу. Его грудь быстро поднималась и опускалась, темные пятна пота растекались по рубашке. Глаза были плотно закрыты, брови нахмурены, словно на него давила тяжесть всего мира. Затем, со внезапным, слышимым вздохом, Тэхён резко распахнул глаза и уставился в потолок широко раскрытыми, испуганными глазами. Словно он оказался под водой и только что вынырнул на поверхность, наконец-то сумев сделать полноценный, отчаянный вдох. Возможно, это был сонный паралич. Тэхён чувствовал себя парализованным, застрявшим между сном и реальностью, отчаянно желая проснуться, но не в силах вырваться. Как будто какая-то невидимая сила удерживала его, заставляя оставаться в этом сне, страдать от него. Как ни странно, как только он открыл глаза, детали кошмара исчезли. Образы расплылись, а затем полностью испарились с краев его памяти. Он не мог вспомнить, что именно его преследовало, только то, что это было ужасное, удушающее переживание. Оно держало его в напряжении, словно у него был приступ тревоги даже во сне. Медленно он поднялся, прислонившись к простыням, нахмурив брови. Чонгук был рядом — тихо спал у него на спине. Губы Тэхёна слегка приоткрылись, он пробормотал себе под нос: «Что он здесь делает?» И тут всё нахлынуло: объяснение, признание, то, как Чонгук привёл его сюда отдохнуть. Он снова закрыл глаза, запустил пальцы в волосы, чувствуя, как головная боль пронзает его кожу головы. Сделав прерывистый вдох, он скинул одеяло и свесил ноги с края кровати. Руки он положил по обе стороны бедер, а взгляд упал на босые ноги. Он взглянул на тумбочку. Три часа ночи. Лунный свет, серебристый и неумолимый, заливал комнату, окрашивая все вокруг неземным сиянием. Тэхён прикусил нижнюю губу, когда его захлестнула волна тревоги. Он прижал руку к животу, когда воспоминания о вечеринке обрушились на него, словно приливная волна. Слова, фотографии, пресса, осуждающие взгляды гостей, молчание брата, виноватое выражение лица Чимина — всё обрушилось на него разом. Он видел, как снова и снова прокручивает в голове эту катастрофу, каждый раз вкручивая нож всё глубже. Одна мысль о возвращении в Сеул, о вопросах, косых взглядах, фальшивом сочувствии, шепоте, сплетнях — от этого у него сжалось сердце и закрутило в животе. Его тошнило, волна страха была настолько сильной, что ему казалось, его вот-вот вырвет. Сердце бешено колотилось, дыхание было поверхностным и учащенным. И все же, несмотря на страх, несмотря на усталость, он не мог отвести взгляд от лунного света, льющегося с балкона, не мог удержаться от того, чтобы тишина и серебристое сияние проникли в него, слегка приземлив его. Тэхён спрыгнул с кровати и помчался в ванную, стараясь тихо закрыть за собой дверь. Он не мог позволить Чонгуку увидеть его таким — не таким. Не смущенным, не слабым. Он едва добежал до туалета, как его вырвало, тело дрожало неконтролируемо. Каждая мышца в его руках, ногах и даже груди содрогнулась от силы рвоты. Он рухнул на холодный кафельный пол, тяжело дыша, безучастно глядя в унитаз, хотя все перед его глазами словно рассыпалось на части. Комната разрослась, удвоилась, тени танцевали, словно насмехаясь над ним, каждое отражение было жестокой копией реальности. Он резко дернул головой и моргнул, пытаясь избавиться от двоения в глазах, но ничего не помогало. В отчаянии он дополз до раковины и плеснул себе в лицо холодной водой. Ледяной озноб немного успокоил его, поэтому он прижал лоб к струе воды. Холодная вода шокировала его разгоряченную кожу, но впервые за несколько минут он почувствовал что-то вроде облегчения. Постепенно головокружение начало отступать. Он закрыл глаза, наслаждаясь холодом, ласкающим кожу головы, позволяя этому ощущению укрепить его. Через несколько минут он спустил воду в туалете и высушил волосы, чувствуя себя легче, почти снова человеком. Осторожно он открыл дверь ванной и замер. Чонгук лежал на кровати, все еще спал. Его охватило мимолетное чувство облегчения. Он бесшумно выскользнул на балкон и закрыл за собой стеклянную дверь, холодная плитка впилась в босые ноги. Он опустился на пол, прислонившись к стене, и уставился на залитый лунным светом городской пейзаж. «Черт», — выдохнул он, ударившись затылком о стену. Слезы снова навернулись на глаза, знакомый комок сжал горло. Воспоминания нахлынули, неумолимо. Не прошло и двадцати четырех часов с вечеринки, а тяжесть всего произошедшего давила так, словно прошли недели. Любимый им человек предал его, сменив собственного брата. Брат, тот, кому он больше всего доверял, использовал его как пешку. А отец? Предложил свою компанию лишь потому, что был вторым вариантом, второстепенным. Как он мог перестать ненавидеть себя за то, что чувствовал себя таким ничтожным, таким глупым? При мысли обо всех тех моментах, которые он считал искренними — утешение, забота, плечо, на которое можно опереться в трудную минуту. Каждый добрый жест, каждый момент поддержки — всё это было ложью, отвлекающим манёвром, призванным удержать его от принятия решений, которые могли бы разрушить планы Намджуна. Гнев закипал, горячий и острый. Он мог ударить кулаком по стене, закричать, сделать что угодно, лишь бы хоть как-то контролировать хаос внутри себя. Всё, чему он доверял, всё, во что он верил, было использовано против него. И самое ужасное? Он всё ещё был в шоке, всё ещё тонул в предательстве, не в силах избавиться от яда, оставленного им. Тэхён резко вытер слезы рукавами рубашки, но новые слезы неустанно и насмешливо стекали по его медово-коричневой коже. Холодный ветерок касался его обнаженных рук и шеи, но он почти не замечал его. Он дрожал не от холода, а от тяжести, давившей на грудь. В ту ночь сон полностью лишил его сна. Его разум был подобен буре, бушующей и неумолимой. Как он мог встретиться с братом лицом к лицу, не сломавшись окончательно? Как он мог противостоять прессе, новостям, людям? Как он мог идти по миру, зная, что правда была обнародована для всех, что предательство стало достоянием общественности, и все могут судить?

🥀

Было 5:30 утра. Солнце еще не взошло, и зимняя тьма окутала мир, словно тяжелое одеяло. Тэхён поднялся с холодного мраморного пола, и тепло комнаты мгновенно проникло в его замерзшую кожу, согревая его после двух часов, проведенных на балконе. Он даже не заметил, как быстро пролетело время. Тэхён подошёл к спящему Чонгуку, облизывая сухие, шершавые губы, и встал рядом с ним. Он протянул руку и осторожно потряс младшего за плечо. «Чонгук», — тихо позвал он. Глаза Чонгука приоткрылись, но сонливость мгновенно исчезла, как только его взгляд встретился с вялым, усталым выражением лица Тэхёна. «Что случилось?» — спросил Чонгук хриплым голосом, нахмурив брови и взглянув на часы. «Тебе что-нибудь нужно?» — на его лице читалась тревога. Тэхён покачал головой. «Я хочу вернуться… в Сеул. Пока все не проснулись». Он чуть было не сказал «дом», но остановился. Мог ли он вообще назвать это место домом? Что теперь для него значит дом? Чонгук долго смотрел на него, в его глазах читались беспокойство и замешательство. Затем, поняв смысл слов Тэхёна, он молча кивнул. "Хорошо