Первый Клинок

Приют. Септа.

Роланд понимал, что с Бернардом творится что-то неладное ещё дома. Но угроза чудовища - куда более материальная, явленная ему в очередном видении, - заставила сместить акценты. Он пренебрёг предчувствием, доверился опыту, хотя ни одного намёка свыше о самом торговце так и не получил. Как оказалось зря. Очень зря. Младший Сабре старался не выдавать тревоги и всё же прибавил шаг, покидая семейный дом. Бернард не ускорился и не отстал - шел позади, в нескольких шагах, молчаливой тенью, будто бы скопировав его темп. На лужи, на грязь, на прохожих он не обращал ни малейшего внимания. Просто двигался следом, будто зацепившись за Роланда чем-то, что мальчик не мог уловить ни взглядом, ни разумом. А ведь ещё недавно его интонации, привычные ужимки, манера говорить казались обычными - пусть временами и раздражающими. Теперь же всё в нём казалось вывернутым наизнанку. Мысли бывшего рыцаря сосредоточились на другом: нужно было добраться до кельи «наставника» и успеть предупредить о приближении твари. Слишком многое висело на волоске. Он боялся опоздать, боялся подвести родных, жителей, самого себя. Зачем Семеро даровали ему вторую жизнь, дар предвидения, предупредили о грядущем - если он не способен справиться даже с этим? Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались. Двери храма оказались закрыты, но не заперты. Внутри царили тишина, полумрак и пустота. Даже Марта — обычно бесконечно дотошная в уборке — отсутствовала; то ли пережидала непогоду дома, то ли попросту не решилась выйти. Да и время было раннее: лишь несколько блеклых лучей пробивались сквозь плотные тучи и витражи. Лики Семерых тонули в тени; и лишь Неведомый казался естественным, будто именно в таком освещении и должен был пребывать. Роланд никогда не мог привыкнуть к тому, что этот лик выставлен открыто - в его первой жизни это почти табуировали. Видимо, монарший друг, занявший со временем высокий церковный сан, многое изменил… возможно, слишком многое. Внутри было едва ли не холоднее, чем снаружи. Каменная кладка держала сырость и тяжёлую, выжидающую тишину. С плаща Роланда стекала вода. Бернард шагнул следом - такой же мокрый, но будто бы не замечающий холода. Мальчик повесил одежду в нишу у входа и поспешил в сторону кельи жреца. - Можете не ждать. - бросил он через плечо. - Это может занять время. Лучше идите к отцу. Это было сказано не только из вежливости. Роланд опасался, что торговец услышит лишнее - каждая фраза под сводами храма отзывалась эхом так, словно стены жадно ловили каждое слово. Да и присутствие Бернарда давило всё ощутимее. Когда-то визиты рыжебородого, даже с его ремеслом и хитростью, казались приятной передышкой. Сегодня - нет. - Не тревожься. - улыбнулся Бернард. - Я задержусь лишь ненадолго. Помолюсь. С моим образом жизни такое случается нечасто. Улыбка была правильной - но неживой. Слова - ровными, но какими-то чужими. Словно кто-то аккуратно снял с него собственные интонации и заменил на заранее выверенный шаблон. Роланд поёжился - то ли от холода, то ли от этого спокойствия, которое казалось неуместным в тёмной, давящей атмосфере септы. Но лишь кивнул и пошёл дальше. Уже подступая к келье, он потянул за дверное кольцо - и понял, что опасение подтвердилось: Виллема не было. Где мог быть жрец в такую погоду? Два года назад - в харчевне. Теперь же он перестал пить на людях. И время было неподходящим. И день слишком неспокойным. «Гильдия? Ратуша? Бургомистр? Жандармы сегодня ведут себя странно…» - мелькнуло у Роланда. Это было плохо. Но путь ещё оставался. И сказать об этом Бернарду он не мог. Тот потащит его домой. Или заставит ждать. А времени не было. Роланд решил ждать. Меньшее из зол. Он примостился у двери, ведущей в маленький коридор к келье, и приоткрыл её - храм построили на совесть, камни лежали плотно, дерево не скрипело. Но каждое движение в тишине казалось громом. И именно тогда он увидел Бернарда. Тот стоял у лика Неведомого. Не молился. Не шептал. Не склонял головы. Просто смотрел - долгим, немигающим взглядом - в скрытое тенью лицо в капюшоне. Смотрел так, будто искал там что-то своё. И взгляд лика будто отвечал ему тем же. Роланда пробрало холодом - совсем другим, не от сырости. Мурашки пробежали по коже. Тени в храме будто вытянулись, легли неправильно - словно наступал закат, хотя солнце было скрыто тучами и времени ещё не пришло. Неестественно. Иного слова не находилось. Он отсчитывал секунды, не зная, чего ждать. И когда Бернард наконец оторвал взгляд от лика и направился к выходу - медленно, уверенно, практически бесшумно - Роланд понял: не только поведение, но и сама плоть человека словно перестала быть прежней. Будто вес тела исчез, будто одежда перестала шуршать. Он не ступал по камню - скользил. И только теперь бывший рыцарь до конца осознал: тот, кто вышел из дома Сабре, и тот, кто стоит сейчас в храме, - разные существа. Роланд на мгновение уже почти убедил себя, что ошибся в своих суждениях, что перенапряжён из-за внезапного видения. Он пытался объяснить странности в поведении Бернарда обычным беспокойством, внутренней усталостью торговца, да ещё тем, что видел того в основном либо дома, либо среди людной суеты улиц. В конце концов, рыжеволосый был знакомым его родителей, а не его самого. Хотелось верить, что всему есть ясная, земная причина: усталость, страх, неловкость. Но в слове «просто» не было ни капли человеческого. И всё же - повинуясь наитию, чистому инстинкту - мальчик покинул коридор, ведущий в келью, аккуратно прикрыв за собой дверь и проскользнув за резную фигуру Отца, воздвигнутую в центре полукруга Ликов. Сознание будто бы отступило, уступив место чему-то древнему: прячься. И это оказалось лучшим из всех возможных решений, потому что именно в этот миг Бернард, дойдя до выхода, не покинул храм. Он захлопнул двери и опустил тяжёлый деревянный засов. Грохот прокатился по пустому помещению, будто набат, и ударил Роланду прямо в голову. Эхо от засова будто запечатало не двери - дыхание. Пространство сузилось, воздух сгустился. Сердце мальчика пропустило удар. Верить в добрые намерения торговца, да и торговец ли он был, стало невозможно. Роланд сам загнал себя в ловушку и позволил запереть. И только Семеро могли знать, что задумал рыжеволосый, неспешно возвращаясь тем же путём, шаг в шаг. Мальчик впервые остро почувствовал ледяной холод каменной фигуры Отца за спиной. Мысленно он проклял Виллема за то, что тот решил отправиться по делам именно сейчас - в самый неподходящий момент. Его дар молчал, ни до, ни после, и от этого становилось лишь тревожнее. Он заставил себя даже дышать реже, почти забыть, как это делается: любое выдохнутое невпопад движение могло выдать его. И уж точно ему не хотелось выяснять, чего хочет человек, чьё лицо застыло мёртвой восковой маской. Однако даже при всём этом Роланд понимал: шанс всё же есть. Узкий временной просвет - когда мужчина зайдёт в проход к келье, чтобы найти его. Тогда убийца окажется вне поля зрения. Тогда можно будет рвануть к двери, поднять засов — а там будь что будет. Пусть кто-то другой разбирается с «торговцем», который явно был не в себе и уж точно не в здравом уме. Но план рухнул в тот миг, когда Бернард остановился прямо посреди храма. Он склонил голову вбок, будто прислушиваясь к чему-то… или к кому-то. И скорее уж к мыслям самого Роланда - потому что через мгновение мужчина позвал его. Настойчиво. Протяжно. С таким оттенком насмешки, будто заранее знал, где он. И когда серебряный клинок чиркнул по каменной фигуре Отца ровно там, где должна была находиться голова мальчика, Роланд уже не сомневался: перед ним был не торговец и не обезумевший человек. Всё встало на свои места. Но всё же он спросил - потому что должен был услышать это вслух: - Зачем я тебе? Кто мог заказать семилетнего ребёнка слугам Неведомого - и какую плату нужно внести за такой заказ? И… что стало с дядей Берни? Ответ прозвучал так ровно и холодно, словно был заранее выученным приговором: - Как и должно, юный Бернард покинул сию юдоль скорби. Ни тени сожаления. Ни намёка на сострадание. Только факт, произнесённый бездушным голосом через знакомое лицо. Роланд стиснул зубы так сильно, что они заскрипели. Ногти впились в кожу ладоней. Его выворачивало от того, как безликий произнёс эти слова - чужим голосом через маску мертвеца. - И разве твои вопросы, дитя, не являются на них же ответом? - безликий вскинул бровь, почти насмешливо. Роланду стало до тошноты дурно. Смотреть на знакомое лицо, лишённое души, - было почти невыносимо. Но он не мог отвести взгляд: нечто в том лице держало его, как капкан, обещая смерть в каждый следующий миг. Он уже собирался солгать, вывернуться привычным рыцарским манёвром, но осёкся. Лгать ему - всё равно что лгать самому Неведомому. По телу прошёл могильный холод - не отдельной полосой, а целой волной. И убийца, будто чувствуя его состояние - и наслаждаясь им, - снова заговорил: - Разве я не говорил тебе, Роланд? - голос прозвучал так, что его имя стало чужим. - Возвращаться всегда труднее, чем идти по пути. Особенно когда возврата и не должно быть. Он сделал шаг - нарочито медленный, увесистый. И в тишине храма звук этого шага стал первым ударом панихидного колокола. - Пора, Ролло. Млечная река ждёт. Роланд сглотнул, словно ком в горле стал камнем. - Нет… это… Страх поднялся изнутри - не из тела, а из самого естества. Из глубин, где хранились образы почти забытые, смытые течением времени: бесконечная река, отражающая божественную гладь; голоса, которые оставили его; Старица, предостерегающая… и тишина в ответ на все его вопросы. Перед глазами Роланда пронеслись почти выцветшие, будто обжитые солнцем, воспоминания о бесконечной реке, в чьих водах отражалась космическая гладь божественного плана. С каждым прожитым годом те события отодвигались всё дальше, становились туманнее, нереальнее. И в то же время предупреждения Старицы, её показанное ему возможное будущее - наоборот: будто произошли всего пару дней назад. Они не давали забыться, замешкаться, не позволяли отмахнуться. У него осталось слишком много вопросов. Где он оступился? Почему его покинули Старица, Воин и остальные? Почему их голоса смолкли? И почему за ним пришёл именно слуга Неведомого? - Ты, должно быть, гадаешь, почему старая леди оставила тебя, верно? - безликий снова опередил его мысли, словно слушал их раньше, чем сам Роланд успевал осознать. - У неё здесь нет власти. Не. Сейчас. Словно в подтверждение этих слов вспышка грозы прорвала тучи и ударила светом в витражи. Но лишь один лик Семерых отбросил тень на каменную кладку - Неведомый. Разумеется. Роланд почти физически услышал, как его сердце замерло, как застыла кровь в жилах. Он отступал шаг за шагом, получая по удару реальности с каждым новым шагом убийцы. Не мог обернуться. Не мог дотянуться до засовов. И не мог отвести взгляда от лица «Бернарда», расплывшегося во вспышках молний, будто встававшего из теней. Ему было не избежать неизбежного. - И всё же - ты здесь. Там, где не должен быть. Не сейчас. Не впредь, - голос безликого расслоился, стал похож на многоголосый шёпот. Каждый его шаг, тихий, почти воздушный, звучал в ушах Роланда как новый гвоздь, забиваемый в крышку его маленького гроба. - Полотно судьбы - её владение. Но она не ткачиха. И уж точно не та, кому позволено возвращать живым тех, кто умер. Это. Моя. Доля. Моё. Право. Мой. Удел. Слова звучали не из человеческого горла. Они шли откуда-то позади - от самого образа многоликого бога. И тут - стук. Резкий, непривычный. Будто извне. Роланд сперва решил, что это удар собственного сердца… но звук повторился. Уже за спиной. Сильнее. Кто-то пытался открыть двери - массивный засов не поддавался. А следом раздался голос. До боли знакомый. Желанный. Почти невозможный в этот миг. - Да какого… лять. Заело, что ли?! - прорычал Виллем за дверью, и голос его эхом прокатился по храму. Ни дождь, ни гром, ни сам страх - ничто не смогло заглушить его. - Виллем! Виллем!!! - выкрикнул Роланд. Сначала в неверии, а затем - со всей мощью лёгких. Тело его вдруг отмерло. Кровь снова побежала по жилам. Сердце забилось. Тени - осыпались. Морок рассеялся. И фигура безликого вновь стала всего лишь телом, всего лишь убийцей, скрывшимся под чужим лицом. Не богом. - Пацан?! - донеслось снаружи. - Что ты там делаешь? И когда это я разрешал обращаться ко мне по имени? Совсем ошалел?! Однако после этой вспышки возмущения в голосе Виллема проступило понимание: что-то не так. Роланд никогда не говорил с ним так. Никогда. - Что ты знаешь о безликих? - спросил мальчик прямо. Чётко. Без обходных манёвров. Он не понимал, почему убийца застыл. Меньше секунды требовалось, чтобы убить ребёнка. Но тот будто слушал. Будто прислушивался к чему-то… или к кому-то. И теперь - не двигался. Божье давление исчезло. Многоликий больше не глядел на него. - Больные ублюдки-культисты, что когда-то сидели в Браавосе. - откликнулся Виллем, продолжая дёргать за дверь. - Пока их там не проучили и не выставили обратно ссаными тряпками. А тебе это зачем? - Один из них прямо передо мной. Тишина опустилась тяжёлая, как сырая вата. Только дождь ронял ритм. Лицо «Бернарда» чуть исказилось у края старого шрама - как будто убийцу задело пренебрежение жреца. - Не дай себя грохнуть, пацан! Потяни пару минут! - рявкнул Виллем. Ни тени сомнения в его голосе. Он принял сказанное как факт. Роланд услышал, как тот бросился куда-то в сторону - искать другой вход. Но спокойнее от этого не становилось. - Почему ты позволил мне это сказать? Почему медлишь? - спросил он у убийцы. Тот будто отмер. И ответил - почти лениво: - Потому что сегодня многоликий бог соберёт запоздалый, неучтённый по вине старой леди урожай. Губы «Бернарда» растянулись в улыбке. Шрам у уголка рта чуть разошёлся, обнажив полоску мертвой, слишком белой кожи под маской. Лишь миг - и всё снова срослось. А затем тело убийцы дёрнулось вперёд. Роланд действовал в ту же секунду. Или - тело действовало за него. Сейчас разницы не было. Он ждал этого удара. Долго. Страшно. Но ждал. И почти ошеломлённо отметив, что остался всего лишь без части пряди волос и с разрезанным левым ухом, он ухитрился поднырнуть под убийцу, поменяться с ним местами и выиграть себе пространство. Он ожидал потерять половину лица. Или зрение. Но удар вышел - едва-едва медленнее, чем требовалось мастеру. И Роланд успел. Сабре воспользовался последними крупицами удачи, что у него оставались. И несмотря на слова слуги Многоликого, ему хотелось верить, что Семеро… ну хотя бы большая их часть… его не оставили. Он рванул в глубину храма, что было духу, не обращая внимания ни на боль, ни на горячие капли крови, остававшиеся за ним на каменном полу, ни на ускоряющиеся шаги убийцы. Он почти достиг дальней стены главного помещения - храм был куда просторнее, чем казался в обычные дни, но сейчас расстояние пролетело как один миг. И именно в этот миг перед глазами мелькнула вспышка. Слишком яркая. Слишком желанная. Настолько, что он почти принял её за очередной всплеск молнии. Почти. И зря - если бы он распознал опасность вовремя, избежал бы клинка, что впился в его правую голень. - Дерьмо! - выдохнул Роланд, когда удар сбил его с ног. Он проскользил по каменной кладке и остановился лишь у подножия резной статуи Воина. Кинжал прошёл сквозь мышцы и застрял глубоко; от раненной ноги расходилась горячая, жгучая пульсация. Запах собственной крови казался странно тёплым - будто воздух сам сопротивлялся наступающему холоду смерти. Обернувшись, он увидел безликого. Тот шагал неторопливо, почти лениво - как мясник, подходящий к туше. Не охота. Не схватка. Забой. И забиваемый был он, семилетний мальчик, едва стоящий на ногах. Но смириться? Никогда. Стиснув зубы, Сабре схватился за рукоять серебряного кинжала и начал выдёргивать его из собственной ноги - наплевав на боль, на кровь, на последствия. Лезвие не желало выходить, засело крепко, но понемногу поддавало. И на миг у Роланда вспыхнула сухая, почти хищная радость: убийца потерял оружие. Но радость мгновенно угасла, когда безликий спокойно извлёк из подсумка второй кинжал - такой же. Абсолютно. Как два зуба одного зверя. Он понимал: в таком состоянии шансов у него почти нет. С мастером клинка, да ещё на равных. Но хотя бы ранить? Потянуть время? Умереть не распластанным слизняком на полу, а стоя, с оружием в руках? Это он мог. Роланд перехватил кинжал поудобнее и попытался встать. Тело дрожало, равновесие ускользало, мир плыл перед глазами. Если бы убийца был обычным человеком, он бы рассмеялся. А безликий лишь приближался. Десять шагов. Может меньше. Меньше минуты. Кинжал в его руке был неподвижен - но казалось, будто в воздухе вокруг него дрожит тончайшая дрожь, едва заметный рой. Как будто сама ткань воздуха готова была разорваться от одного касания. Роланд сжал зубы, выровнял стойку настолько, насколько позволяла нога. Сердце стучало, как секундная стрелка - отсчитывая последние мгновения до удара. Дар молчал. Видение не шло. Помощи не было. Или… так казалось. Дверь в коридорчик с грохотом распахнулась. - Мне… нужно меньше есть… и больше пить. - прохрипел Виллем. Он стоял в проёме - грязный, мокрый, с налипшими листьями, красный от напряжения, и без своей жреческой сутаны. В руке жреца блестел его клинок - уже обнажённый. Дыхание рвалось хрипом, голос был почти сорван. - Или… окно сделать пошире. Да, так проще. - пробормотал он и наконец сфокусировал взгляд на происходящем. - Извини, что задержался, пацан. Поза его была напряжена до предела - как у человека, пробежавшего половину города. Но клинок он держал уверенно, спокойно, смертоносно. - Нужно было убедиться, что у нашего «бурого» друга всё получится. - хмыкнул Виллем. - И что он не просиживает зад, а делает своё дело. Он говорил легко. Но взгляд его, тяжёлый и убийственный, был прикован к безликому. Роланд был рад видеть его так, как не радовался ничему в жизни. И радость эта была чистейшей, как последний вдох перед спасением.