Первый Клинок

Приют. Септа.

Роланд ощущал, как быстро заходится его сердце. Как течёт кровь по жилам - едва ли не набатом в тишине септы. Бывший рыцарь смотрел в лицо того, кому поклялся служить, за кого отдал свою первую жизнь и за кого был готов отдать бесчисленное количество последующих. Мог ли он представить, что однажды его путь оборвётся от руки убийцы с лицом его господина? Вряд ли. И всё же момент настал: лезвие кинжала готовилось пронзить его плоть, а нечеловеческая хватка на горле - при необходимости - обеспечила бы короткий, но ощутимый слом шеи. Если таковым должен был стать конец младшего Сабре, он был с ним в корне не согласен. Но что он мог? - Не дури, слышишь, нет? Мы ведь можем договориться. Я не последний человек в церкви и, если нужно, могу замолвить пару словечек за твой вшив… кхм, культ, - Виллем был безоружен, ранен и отчаянно тянул время, лишь бы не дать свершиться непоправимому. Ему хватило бы пары секунд, чтобы безликий замешкался - и он подхватил бы меч. Лишь бы ещё побороться. - Глупое дитя, - слова септона были для безликого едва ли важнее комариного писка. Он даже не повернул головы, продолжая сдавливать ношу в руке, готовясь забить того, как скотину. - Ты знаешь так много, но при этом абсолютно слеп. Как и многие. Жернова вечности уже пришли в движение. Твой срок. Его. Давно был отмерен. И всё же… вы, люди, подобны зёрнам, выпавшим из этих жерновов. Что с вами станет? Забвение - и только. Так зачем ты торгуешься с тем, кто подбирает эти зёрна и возвращает их на место? Возвращает вам смысл? - безликий чуть склонил голову, будто спрашивая не столько у людей, сколько у себя самого. За стенами септы, перекрывая шум дождя, слышалось какое-то странное, слишком резкое мельтешение. Никого из троих оно сейчас не волновало. - Уж не хочешь ли сказать, что кто-то дал тебе подобное право, а? Даже я не настолько фанатичен, чтобы решать такие вопросы за других - а ты, видно, смеешь. Богом себя возомнил, м? - пользуясь тем, что безликий отвлёкся и стоит к нему спиной, Виллем принял решение. Сейчас или никогда. Меч оказался в его руке - не в ведущей, но всё же. - Откуда столько самомнения у подобных тебе нелюдей, никак в голову не возьму, - Роланд почти клялся, что уловил знакомую жреческую усмешку. - Твой меч… Я помню его, - безликий оказался начеку. Не прилагая усилий, он заблокировал размашистый удар кинжалом - тем самым, которым недавно пронзил жрецу руку и которым собирался лишить Роланда жизни. Он не сдвинулся ни на шаг, лишь слегка повернулся, удерживая Виллема в поле зрения. Роланд даже отсюда видел: мышцы убийцы почти не напряглись, рука не дрогнула, пальцы на рукояти оставались неподвижны. - Один из тех клинков. Закалённый огнём и кровью, очищенный водой и светом ночи, - протянул безликий без удивления. - Ирония видеть его здесь. - Слишком много болтаешь, отродье. Да из чего ты сделан, лять?! - жрец пытался пересилить его силой, но тщетно. Убийца стоял, как ни в чём не бывало: без капли пота, в то время как Виллем уже едва дышал. Он нанёс ещё серию быстрых режущих ударов, но и это не дало результата. Слуга Неведомого словно заранее предвидел каждый и подставлял клинок раньше движения. В голосе жреца стремительно нарастали напряжение и паника. - В иной раз это могло бы быть опасно. Но не сейчас, - взгляд безликого внезапно стал жёстким. Следующее действие Виллем не ожидал вовсе: убийца буквально оглушил его телом мальчика, ударив им по голове. Боль ощутили оба, но если жрец хотя бы отшатнулся, то Роланд продолжал висеть в стальной хватке. - Пора заканчивать, - вместе с этими словами Роланд почувствовал, как хватка на его голове превращается в сокрушающее давление. Хрупкая шея готовилась надломиться, как соломенная тростинка. Время будто замерло. Сила бороться физически исчезла. Но взгляд он не отвёл, стремясь выжечь образ убийцы в памяти - чтобы, если выпадет даже ничтожный шанс, продолжить борьбу там, в млечных водах бесконечной реки. Тени вокруг будто сгущались. В затухающем сознании Роланд впервые увидел, как дрогнули зрачки убийцы - впервые за всё время они смотрели не на него, а сквозь него. Туда, где в витражах и резных образах застыли лики Семерых. Свет стал ярче - то ли от расступившихся туч, то ли от вспышки молнии. Больше понять он не мог. Изумление Виллема было не меньшим, чем у мальчишки, когда безликий просто разжал пальцы. С глухим звуком Роланд рухнул на каменный пол септы. Первое мгновение жрец решил, что тот мёртв. Но через пару секунд мальчик судорожно закашлялся, медленно задвигал руками и ногами, пытаясь сориентироваться. Он потерял много крови, был обессилен и разбит - удивительно, что вообще оставался в сознании. - Нет… - почти судорожно выдохнул слуга Неведомого, отступив на несколько робких шагов. - Этот человек… не должен подвести, - слова звучали рвано - и явно адресовались не присутствующим. «Словно марионетка, которой подрезали нити», - промелькнуло у септона с неожиданной ясностью, несмотря на состояние, напоминающее худшие последствия пьянки. Роланд лежал, вжимаясь в холодный камень. Мир вокруг дрожал, будто пытался вернуться на место после разворота судьбы. Гул в ушах отступал. И лишь мысль - что он снова дышит - не помещалась в голове. Внезапная заминка и дезориентация убийцы сошли на нет так же быстро, как и возникли. Слуга Неведомого резко рванул к выходу - под озадаченные, едва ли что-то понимающие взгляды жреца и бывшего рыцаря. И всё же кое-что до них донеслось: истошные крики людей, прорвавшиеся в храм, треск, грохот. Именно туда и устремился безликий, почти срывая засов с двери и распахивая створы настежь, впуская влажный воздух и бледный дневной свет. Для Роланда и Виллема это было похоже на проблеск надежды среди отчаяния. Для убийцы - лишь нечто куда более важное, лежащее в плоскости, пока не доступной ни жрецу, ни едва пришедшему в себя бывшему рыцарю. - Не нравится мне это. Если мужик высунул свой стручок на полпути из дырки, то либо там ножи, либо к нему уже пристроились сзади, - процедил Виллем, без тени облегчения. Он, шатаясь, подошёл к Роланду, едва переставляя ноги после последнего удара. - Ты как, пацан? - спросил жрец, осторожно поднимая «ученика» на ноги. - Не переживай. В гильдии тебя быстро на ноги поставят. - Ты ничего не спросишь? - Роланд схватил жреца за ворот, из последних сил. Боль и усталость на лице говорили сами за себя. - А ты? - Виллем хмыкнул. Поднял младшего Сабре и позволил тому облокотиться. - Всему своё время и место. Пойдём. Твои раны надо обработать, - он сделал шаг, но тут же остановился - Сабре потянул его назад. - Нет, - твёрдо сказал бывший рыцарь. Мысли метались, но решение было кристально ясным. - Мы не можем его упустить. Зрачки жреца расширились, едва не достигнув размеров блюдец. - Похоже, эта нечисть отбила тебе последние мозги, - буркнул он. За дверями грохот и крики стали громче; поверх них раздался надрывный, едва ли человеческий хрип. Игнорировать происходящее было невозможно. - Пекло… Если сдохнешь в процессе - пеняй на себя, маленькая дрянь, -практически простонал Виллем, но всё же сжал рукоять меча, крепче подхватил Роланда и рванул наружу. На звуки хаоса - как мотылёк на огонь. О человеческой осторожности он забыл. Да и было ли ей место? Лишь мёртвые лики Семерых проводили их взглядом. Шаги стихали. Тем временем иступлённое в своём стремлении создание валлирийских практик раскурочило по пути не одну улочку Приюта: десятки зданий, ограждений. Когда оно ворвалось на центральную площадь, большинство горожан уже укрылись в ратуше - но многие всё ещё оставались снаружи. Кто-то рухнул на колени, едва увидев лишённую большей части тела, но всё ещё пугающе живую тварь. Раздался детский и женский плач. Один мужчина присоединился к общему воплю чуть позже. Все они ждали гибели и расплаты за грехи - даже если никаких грехов за ними и не было. Но зверь не обращал на них внимания. По крайней мере сейчас. Им двигало другое - блеклое, давнее ощущение, словно забытое в другой жизни. Он искал источник, стремился к нему, как к миражу. А тот находился у двух фигур - мужской и женской, стоявших под сенью исполинского дуба. Они будто отделялись от остального мира, но были прекрасно видны в свете маленькой свечи в руках красной жрицы. Они были единственным островком спокойствия в кровавом вихре, что накрывал город. - Дело должно быть сделано, воин. Каково твоё решение? - произнесла Морнайр. Она не взглянула на чудовище ни на миг. Зигфрид смотрел в ответ - долго, пристально, немигающе. Словно взвешивал каждое слово, прежде чем положить его на одну из чаш. Ветви дуба скрипели, листья кружились в странном, тревожном танце. Казалось, не только жрица ждала, но и сам мир. И выбор был сделан. - Довольно. Я согласен, - он крепче сжал рукоять кортика бургомистра, извлёк оружие. Ровное лезвие прочертило в воздухе линию между ним и шеей женщины, закрывшей глаза. Удар был не в неё - лишь проверка баланса и жест, которым он погасил свечу, несмотря на ветер. На миг всё вокруг будто потеряло очертания. Даже дождь перестал слышаться - или Зигфриду просто больше не хватало сил слушать его. Он стоял с кортиком в руке, зная, что сделал выбор, который уже нельзя было переиначить. Всё остальное стало второстепенным. -Ты вверяешь? - спросила жрица, не открывая век, когда сержант прошёл ей за спину, загораживая путь чудовищу. Янтарные глаза твари, несущейся на них, застилала настоящая ненависть. Почти человеческая. - Вверяю, - без тени сомнения ответил Зигфрид. И сорвался с места. На секунду перед ним промелькнули улыбка супруги и первые улыбки детей. В ноздри ударил не запах сырой площади, а запах дома - такого, каким он был всегда, стоило лишь переступить порог. - Да будет так, - Лисанна открыла глаза: в них вспыхнул крошечный отсвет давно погасшей свечи. Её улыбка стала печальной, ожидающей - того, что должно произойти под приглушённый раскат небес. Сразу случилось несколько вещей. Чудовище бросилось вперёд, стремясь прихлопнуть Зигфрида как муху - мимоходом, без тени опасения. Он бросился навстречу, но не ради прямого столкновения. За мгновение до удара он скользнул твари под брюхо, в слепую зону - со стороны, где не было одной из передних конечностей. Лезвие кортика скользнуло по шкуре, едва не высекло искры; на стали появились сколы и царапины, но вреда зверю это не нанесло. Да и не в этом была цель. Цель была там, где ещё недавно находилась его вторая половина - в едва затянувшейся, рваной, обрубленной части. Именно туда и вонзился клинок, цепляясь не за прочную чешую, а за уязвимые внутренности твари. В тот же миг с грохотом распахнулись главные двери септы, выходящие на площадь. В проёме застыл безликий - и его взгляд, впервые по-настоящему живой и обеспокоенный, был направлен прямо на монстра. Точнее - на человека рядом с ним. Руки убийцы едва заметно дрогнули, почти по-человечески; несвойственная ему деталь, слишком живая. Зрачки сузились, будто он увидел перед собой такого же проводника чуждой воли, как и он сам. Воли, перечёркивающей ту, которой он служил. И даже эта вспышка эмоции потонула в раскате молнии, ударившей в исполинский дуб по центру площади. Огонь вспыхнул и тут же погас, оставив обугленный след. Одна из тяжёлых ветвей рухнула на землю, словно напоминая и дереву, и немногим свидетелям, каким оно было всего несколько лет назад. - Не уйдёшь, - процедил Зигфрид, не реагируя ни на что, кроме зверя. Кортик был и оружием, и опорой - он вел его дальше, разрывая внутренности чудовища, и одновременно цеплялся за изуродованную, но всё ещё прочную хитинно-чешуйчатую шкуру, взбираясь выше. Боевое создание Мантариса завертелось и захрипело, пока лезвие нещадно терзало его плоть, а человек, словно пиявка, цеплялся из последних сил, не намереваясь отступать. Это было странное, извращённое родео, где на кону стояли не зрелище, а жизни всех: на одной чаше - чудище, на другой - люди. Никто не собирался уступать. Зверь уже чувствовал, как клинок приближается к одному из чудом уцелевших сердец - обожжённых собственным пламенем, но всё ещё упрямо качающих кровь через остатки некогда величественного тела. Решение родилось в зверином сознании мгновенно. Единственное, что напрашивалось в такой ситуации. Он развернулся, глубже вонзил когти в брусчатку и приготовился завалиться на спину, чтобы раздавить человека своей массой, как делал это много раз прежде. Но вместо этого чудище оказалось мордой к тем, кому совсем недавно показывало спину. К отряду андалов, что успел «сесть ему на хвост». - Попалась, падаль! - рыкнул Грейсток, пришпоривая коня. Не все лошади разбежались на западных окраинах - и это позволило андалам вести погоню почти на равных. - Успели… - тяжело протянул Хуберт, тащивший на себе безвольное тело герболога. - А это ли не сержант Сабре? - ошарашенно выдохнул он, указывая на фигуру, болтающую ногами за спиной чудища. - Он самый. А кто бы ещё? - бургомистр не скрывал изумления отвагой бывшего охотника, вступившего в бой едва ли не ближайший из всех возможных. Он поднял руку. - Помогаем. Пли! Арбалеты, взведённые заранее, дали залп. Не то чтобы стрелы стали точнее… но промахов было меньше, а главное - цель достигнута. Зверь увидел отряд и уделил им достаточно внимания, чтобы Зигфрид получил ещё несколько драгоценных секунд внутри его плоти. Кончик кортика оставался в каких-то дюймах от сердца, всё ближе к неизбежному. Рука мужчины давно пропиталась кровью и внутренностями. Несколько раз тёплая смесь брызгала ему в лицо; дождь почти не помогал смыть зловоние - запах сожжённой дичи въелся в одежду. Из зияющей раны сыпались ошмётки мяса, как из разорванного мешка. Развязка была близка. И словно в подтверждение этого в проёме храма появились Виллем и Роланд. Они не могли не увидеть происходящее. В то же время фигура слуги Неведомого - резкая, внезапная - исчезла среди дождя и грохота, словно растаяла, как морок. Лишь красная жрица успела бросить ему довольный, почти ликующий взгляд. - Отец… - Роланд шагнул вперёд, охваченный страхом и решимостью, но крепкая рука Виллема остановила его. Из пробитой ладони жреца закапала кровь - и мальчик почувствовал её почти так же ясно, как собственную. - Остынь. Пока разберутся взрослые. Своё мы уже отвоевали, - голос жреца звучал приглушённо, но твёрдо. Он и сам рвался бы присоединиться к бою, но понимал: пользы от него сейчас мало. Да и тело ныло - помимо порезов жгла глубокая, внутренная боль от сломанных в храме костей. Он искал взглядом убийцу, который нанёс ему эти раны, но вскоре понял: тщетно. А бой продолжался. Зверь, почти не тронутый первым залпом, передумал падать на спину. Вместо этого он развернулся вновь, защищаясь Зигфридом - буквально используя его как живой щит, пусть и не зная самой концепции. Это сработало: рядовые скрипнули зубами и замерли, удерживая арбалеты - им оставалось только ждать момента, когда можно будет стрелять, не поразив своего. Впрочем, уже через пару мгновений чудище протяжно захрипело и выгнуло спину так, как могло только оно. Зигфрид едва не сорвался вниз - и, быть может, лучше бы ему было рухнуть, - но продолжал отчаянно проворачивать едва поддающийся кортик в руках. Наконец лезвие достигло сердца твари. Хватка единственной лапы ослабла, тело зверя стало неустойчивым, а из пасти потекла густая кровь, заливая камень и обнажившиеся корни дуба вокруг. Мгновение падения прозвучало резче удара молота. Но вместе с тем все видели, как тварь всё ещё хрипит, цепляется за жизнь, рухнув на спину - и всё же успев придавить своей массой человека, нанеся тому смертельный урон. Верхнюю часть тела Зигфрида не задело, но лишь отчасти: его нижнюю половину полностью придавило. Мужчина до крови закусил губу, чувствуя нестерпимую боль и слыша, как его кости превращаются в стружку под чудовищным давлением. И уже вскоре боль сменилась жаром, стремительно охватившим грудь. Мужчина забыл, как дышать, а из рта вырвался настоящий пар. Взгляд жандарма сам собой вернулся к фигуре красной жрицы, стоявшей на том же месте, словно всё это время была частью картины хаоса. Свеча в её руках вновь горела - и чем сильнее пылал жар внутри старшего Сабре, тем ярче и быстрее разгорался маленький огонёк, будто заново возрождая пламя, которое он сам недавно погасил. И всё же страха он не ощутил. Он знал, на что шёл. Следуя за взглядом Морнайр, Зигфрид повернулся к септе. Там, поражённый, стоял его сын. То, ради чего он терпел этот иссушающий огонь. Будто жрица напомнила ему о том, что стояло на кону, укрепила решимость - хотя она была и так несокрушима. И всё же - он был рад такому прощанию, хоть и не хотел, чтобы сын видел его уход. Но иначе нельзя. Однако и у зверя была своя воля. Своя последняя, животная жажда. Он боролся так, как ещё не боролся никто. Резко дёрнулся всем телом, хрипя, поднимаясь над телом сержанта. Медленно, надрывно, из последних сил, ощущая слабость в остатках своих мышц и тела, ослабленного потерей одного из двух сердец. Он сведёт счёты, прежде чем продолжить путь к невозможному. Глаза зверя - глаза хищника - встретились со взглядом охотника, который оставил своё ремесло, но не забыл его. Даже сейчас он применял свои навыки - вопреки, а не ради. Ненависть и равнодушие. Борьба и принятие. Всё сошлось в одном мгновении без слов. - Я уже потерял достаточно своих людей сегодня. Пли! - выкрикнул Грейсток. Он прекрасно видел, в каком состоянии сержант, но тот ещё дышал. Крохотная, почти призрачная возможность спасти его всё же была. Или казалась таковой. Под раскат небес раздался новый залп. Но болты по-прежнему рикошетили от прочной шкуры монстра, который почти перестал на них реагировать. Зверь поднял лапу над телом старшего Сабре - в последний раз. Грейсток уже собирался броситься вперёд, предпочитая встретить смерть сам, чем позволить ей забрать ещё кого-то. Но один человек сегодня подводить его не собирался. - Я приставлю тебя к награде, старый сокол, - выдохнул бургомистр, когда арбалетный болт вошёл твари в глаз, оставляя её почти слепой. Он сжал поводья, а рядом Хуберт, будто постаревший на несколько лет, стремился перезарядить своё орудие. - Лишнее… Лучше надбавку к пенсиону, да горничную помоложе, - пробурчал он. И всё же ещё одно попадание стало для зверя последней каплей. Он замотал мордой, едва не раздавив Зигфрида в попытке сбросить боль. Но сколько могло продлиться это безумие? Когда чудовище вернётся к своей цели? Этот вопрос маячил в каждом сознании, хотя страх уже исчез: перед ними была не сверхъестественная тварь, а обнажённый комок нервов, иссечённый и доведённый до предела. Грейсток готовился приказать решающий рывок, чтобы покончить с кошмаром Приюта раз и навсегда. Но этого не потребовалось. Пока люди смотрели на тварь, кое-что другое смотрело на неё снизу. Из-под корней. Никто в суматохе не замечал исполинский дуб, переживший удар молнии. Разве что в миг вспышки андалам довелось увидеть его обожжённую кору - и только. Но теперь взгляды сами обратились к дереву. Точнее - к его корням. Мощные, извивающиеся, они пробили тушу чудовища насквозь в нескольких местах, словно прочность его тела им была нипочём. Один из корней лишил тварь последнего глаза, довершив дело людей. Листья дуба задрожали, и начали падать - но так и не коснулись земли. Их подхватил поднявшийся ветер, складывая в едва различимый образ. Образ человеческий. Грейсток судорожно оглянулся в поисках герболога, но тот всё так же обмяк головой на плече Хуберта, не подавая признаков сознания - и уж тем более не совершая ничего похожего на гильдейские ритуалы. Остальные андалы и вовсе не могли представить, чтобы Дендр мог сотворить подобное. Происходящее отзывалось куда глубже, чем любая ворожба. Улыбка Лисанны Морнайр исчезла в тот же миг, когда всё началось. Пламя свечи, до этого ровное и набирающее силы, завибрировало на ветру, будто пытаясь погаснуть. Жрица, впервые за всю ночь, отступила на шаг - как перед тем, кого и она должна была бы бояться. Зигфрид видел происходящее едва ли полностью: только пробитую насквозь корнями тушу зверя, что мгновение назад едва не раздавила его. Но он чувствовал другое - присутствие, отзывавшееся в крови и в чем-то вечном, первородном. Огненный жар в груди сменился прохладой, словно тело наполняла утренняя роса. А в нос - вместо смрада внутренностей - ударил аромат полевых цветов, всех сразу. Боль исчезла. Осталась лишь истома. Покой. Только сердце… оно билось всё тише. И тише. И снова лишь Роланд понимал - или почти понимал - что происходит. Он уже видел подобное среди образов Старицы, показанных ему перед новой жизнью. Он узнавал очертания. Знал, кто явился людям - пусть и не во плоти. «Вечный» король не нуждался ни в лице, ни в короне, ни в рыцарях за спиной. И младший Сабре знал его так же точно, как знает голос матери. Хотелось закричать, вырваться вперёд, спросить тысячу вопросов - но рука Виллема с плеча не убиралась. Жрец, раскрывая глаза шире, чем когда-либо, тоже чувствовал перемены. Знак Семиконечной звезды на шее стал тёплым, почти домашним. Чувства, которые он давно отринул как слабость, вернулись странным, почти невозможным образом. И не только он: почти все андалы на площади - и даже те, кто прятался в ратуше или подполах - ощутили то же. Тем временем корни ожившего дуба завершали своё дело. Они расправлялись с тварью, осмелившейся пролить кровь в присутствии того, перед кем делать это было нельзя. Зверь чувствовал страх - впервые. Он ярился, рвался наружу… тщетно. Корни держали надёжно. И лишь долгий, протяжный хрип сливался с утихающим дождём, когда остатки его тела были разорваны на куски. Большинство разлетелось как попало. Но самый крупный фрагмент - часть груди, шеи и морды, с последним бьющимся сердцем и единственной конечностью, больше похожей на хрупкую человеческую руку, чем на лапу, - был отброшен намеренно. Прямо к ногам красной жрицы. Роланд видел всё ясно - и готов был поклясться, насколько недобро, почти предупреждающе, взглянул сквозь пустые «глаза» образ короля на служительницу Владыки Света. Та отступила - хоть и с заметным возмущением. А затем и сам Роланд уловил на себе короткий, почти иллюзорный взгляд. Полный боли, печали… и сочувствия. Но совсем не того, которого он ждал. Листья рассыпались. Образ короля исчез, будто его и не было. Свеча в руках Лисанны погасла окончательно. На площади повисла тишина, будто само пространство задержало дыхание. Никто не решался шелохнуться. Даже дождь, едва стихший, словно пытался понять - что только что случилось. Ощущение чьего-то присутствия ещё стояло в воздухе, как запах, оставшийся после грозы. Тело Зигфрида, распластанное на камнях, коротко выдохнуло - и затихло. Никто не произнёс ни слова. Даже те, кто секунду назад кричал или молился, замолчали. От смерти Зигфрида не исходило величия - только простая, обыденная тишина, от которой становилось хуже, чем от любых криков. Дождь прекратился. Солнце робко выглянуло из-за туч. Облегчения оно не принесло. Чудо случилось. Но, как всегда, не тем способом, которого ждали люди. Ноги Роланда сами повели его к отцу. Боль ушла. Он почти ничего не чувствовал. Даже видение давнего друга, едва пережитое мгновение назад, словно растаяло. Предупреждение Виллема он не услышал. Да и никто бы не остановил его сейчас. Даже бургомистр придержал людей, лишь провожая мальчика горьким взглядом. Роланд опустился на колени и взял голову отца в ладони. Надеялся - до последнего - на милость Семерых. Но те были столь же глухи, как и тогда. Его взгляд упал на белую лилию, распустившуюся поверх сердца, пробив форму, - совсем чужую чёрным волосам отца. Он видел теперь черты, похожие на свои - но не внешне. Гораздо глубже. Он ждал хоть намёка на жизнь. Слышать дыхание, такое привычное по поздним ночам, когда отец задерживался на службе. Хоть слабый стук сердца. И он услышал. Стук. Глухой. Чужой. - Ма… - поднял взгляд младший Сабре на остатки боевого раба Мантариса, точнее на самый крупный из обломков, который вслепую тянулся человекоподобной рукой к жрице. -…ма, -прохрипела тварь, едва слышно, почти со свистом. Вряд ли в этих звуках можно было разобрать слова - если слушать ушами. Но тварь, когда-то бывшая человеком, говорила первородной эмоцией. Первой, что появляется в каждом сердце при рождении. И Роланд понял. Он застыл, наблюдая, как Лисанна, не говоря ни слова, опускается на колени рядом, касаясь гибнущей твари как-то… по-человечески. Позволяя обрубку руки прикоснуться к её щеке. Перед тем как стих последний удар сердца. - Вы не люди. - тихо, почти без злобы, сказал Роланд. Женщина вздрогнула, как от пощёчины. - Знаю, - Лисанна Морнайр поднялась, вновь став собой. Её янтарные глаза теперь были почти неотличимы от тех, что недавно принадлежали зверю. - Мы лучше. Уже давно. Она посмотрела прочь от мальчика. Люди медленно приходили в себя, словно пробуждаясь после ночного кошмара, от которого не было спасения. Мир вокруг выглядел таким же… но уже не был прежним. В тот момент в сердце бывшего рыцаря вспыхнула такая злоба, какой он не чувствовал со времён своей первой жизни - со времён смерти в Долине, от рук горцев. И именно в этот момент он пришёл. По восточной улице, в израненный и вымотанный город, въезжал архонт. Как победитель. Как хозяин. На своём многосекционном паланкине, в окружении уставших, но старательно изображающих гордость солдат личной стражи - тех самых, что так и не участвовали в охоте на тварь, но были вооружены до зубов и готовы броситься на любого. За ними тянулась толпа слуг и рабов, не скрывающих кандалы. Будто валирийский караван только сейчас добрался до Приюта и решил въехать всем табором - с размахом, с помпой, без малейшего намёка на такт. Будто архонт был долгожданным гостем, а не тем, из-за кого процветающий было городок превратился в ещё одну опустошённую точку на карте. Бургомистр этого уже стерпеть не смог. Напрямик, почти всем составом - кроме оставленного без сознания герболога - он двинулся навстречу процессии Эйриса Талора. Лютер скрипел зубами, едва удерживая в узде рвущийся наружу гнев. - Ох, бургомистр, как славно, - вальяжно выглянул архонт из-за занавеси паланкина, едва те преградили ему путь. - А погодка-то наладилась. Прекрасное время для прогулки, не правда ли? -он кивнул на выглянувшее солнце, словно и не замечая крови на камнях. - Ты поплатишься за это, Талор, - процедил Грейсток. Рядовые жандармы поддержали его однозначным щелчком взведённых арбалетов и хваткой на дубинках. - Клянусь Семерыми. - Ммм? И кто же потребует плату? Кто поведёт меня на суд? - архонт щёлкнул пальцами. Личная стража моментально выставила оружие, рабы инстинктивно осели, кони всхрапнули. Численное превосходство валирийцев стало ясно всем - до последнего андалийца. - Твой бог? Мой бог? - Эйрис даже не пытался скрыть издёвку. - Сомневаюсь, что им есть дело до вашей мелкой бури. Так что давайте «дружить», Грейсток. Хотя бы пока. - Губернатор… - начал было Лютер. - Ох, оставьте ваши угрозы и прошения, - перебил архонт, громко зевнув. - В первый раз это ещё забавляло, но сейчас… решительно нет. Да и разбирательства, вы же знаете, могут тянуться годами. Особенно если свидетелей случившегося не осталось. - намёк прозвучал слишком ясно. Стража архонта шагнула вперёд, наставляя оружие на андалов. - Вам придётся умыться кровью за такое варварство, - отставной капитан попытался сохранить спокойствие, но уверенности в голосе уже не было. - Ха! Быть может, - легко бросил Талор. - Но вы знаете, сколько дорого стоят чистокровные андальские рабы? Особенно дети. У нас. В столице. - он наконец выбрался из-за штор, лениво оглядывая площадь. Его взгляд остановился на Роланде, стоящем у дуба и прожигающем архонта ненавистью. - В этом статусе им, признаюсь, порой даже лучше бывает. Он помахал мальчику рукой, как знакомому. Затем поманил пальцем Лисанну Морнайр - уверенный, будто её присутствие здесь абсолютно естественно. - Только через мой труп, - прорычал Грейсток. Хуберт уже направил болт точно в фигуру архонта, но тот вновь исчез за занавесью. - Это можно устроить, - лениво откликнулся Эйрис. - Но давайте иначе. Мои люди соберут тела погибших. И… фрагменты нашей «потери». Вам они не нужны. Мы оставим щедрую компенсацию и тихо покинем город. Сегодня каждый что-то потерял. К чему усугублять? От предложения холодело внутри. - Засунь свою компенсацию себе в задницу, - прошипел Грейсток. В ратуше приоткрылись ставни - жители, дрожа от любопытства и страха, подглядывали. - Как пожелаете, - не удивившись, продолжил Талор. - Но остальная часть предложения разумна, верно? Или вы готовы положить жизнь города на алтарь своих эмоций? Ответом было молчание. Тяжёлое. Горькое. - Убирайтесь из моего города. Да познают ваши души огонь пекла, - выплюнул Грейсток идущему рядом валирийцу под ноги. Ему даже показалось, что узнаёт того - из тех, кого порвала тварь на окраине. Но доказательств не было - и нынче было не до того. - И вам не хворать, - легко бросил архонт. Жандармы нехотя расступились, и процессия двинулась дальше. Одна часть стражи занялась трупами, другая направилась к западным улицам - туда, где уже почти ничто не дышало. Город выдыхал. Опустошённый. Переживший немыслимое. Не способный стать прежним. Но таков был мир. И такова была эпоха, окружавшая Роланда Сабре - человека, что прошёл сквозь смерть… и всё равно продолжал терять. Будто призраки прошлого шли за ним по пятам.