Я что-то потерял

      — Хаск?       Черри постучала в комнату, на чьей двери висело большое неоновое сердце, внутри которого были прилеплены фотокарточки. Энджел и Чарли. Энджел, Ниффти, Пентиус и Хаск. Пухлый Наггетс. «Эта сучка?!». «Эти сучки!». «Мой малыш». Маленькие розовые сердечки спускались сверху, подсвечивая фотографии. Одно перегорело и еле-еле источало свет. Скорее отражало другие.       — Оденься, я вхожу.       Черри попыталась пошутить, хотя вышло, конечно, паршиво. Она все-таки открыла дверь и зашла внутрь. Хаск склонился над подоконником. Руки двигались туда-сюда. К ногам девушки тут же подбежал Пухлый Наггетс и начал на нее хрюкать и повизгивать, тянуть за сапог, пытаясь подвести к новому хозяину комнаты. Черри подняла его на руки и приблизилась к Хаску.       — Как дела?.. Ладно, извини.       Хаск переставлял бутыльки на подоконнике, смотря вниз. Окно плотно закрыто. В комнате скоро бы нечем было дышать: весь кислород уже превратился в углекислый газ, углекислый газ превратился в углекислый газ, углекислый газ углекислого газа превратился в черт знает что.       И духи.       Духи Энджела.       «Я не открою окно. Он уйдет»       Черри поставила Наггетса на пол, приобняв Хаска за плечи, прямо как в тот день, когда они разошлись. И больше не виделись. Черри сидела с телефоном в руках дни напролет, не отходила от телевизора, листала все порно-сайты. Да, Валентино довольно быстро восстановил свою деятельность. Но ни в одной новой картине не было Энджела. Повод радоваться это или грустить — Черри не знала. Однажды она прислала другу эмодзи свинки и увидела красный восклицательный знак рядом с сообщением.       «Данный абонент Вас заблокировал. Упс, вы нахуй ему не нужны»       С тех пор Черри писала ему каждый день. И каждый день молилась, чтобы этот сраный красный восклицательный знак исчез, а фиолетовая плашка перестала бесить. Слезить глаза. Сжимать сердце.       Хаск предпочел закрыться в комнате Энджела и не высовывать нос. Ниффти иногда заходила, чтобы убраться, однако выходила то ли воодушевленная, то ли расстроенная. В комнате Энджела нечего было убирать.       И прямо сейчас, не обращая никакого внимания на гостью, Хаск слегка дрожащими руками переставлял банки с таблетками туда-сюда, как законченный окр-щик. Постеры на стенах выровнялись: раньше они висели в каком-то хаотичном порядке, который был известен только самому Энджелу. Подушки периодически менялись друг с другом местами: каждый день Хаск искал лучшее их расположение.       «Лучшее их расположение такое, какое бы сделал Энджел»       Косметика на туалетном столике все прибавлялась. Раньше там было три-четыре палетки с тенями, пять помад. Сейчас там почти все оттенки и теней, и помад, и тональников, и туши, и подводок. Когда Хаск выставил все в порядке от самого темного к самому светлому тону, он заметил, что некоторые переходы слишком резкие. Отныне он периодически заказывал косметику и выставлял ее в дырки между уже имеющейся.       «Я не могу закрыть только одну дырку»       — Старик, не кисни…       — Прошло больше месяца.       — Вот именно! Он уже совсем скоро придет или позвонит!       Черри не скажет Хаску, что ее заблокировали. Кстати, у него у самого появилась мобила, на которой он не делал практически ничего. Черри нашла ему себя, создала пару аккаунтов и подписала на новостные каналы, но Хаск не брал телефон. Он ничего не хотел знать.       «Я знаю самое главное: Энджел не здесь»       Хаск мягко сбросил тонкие слегка запачканные руки девушки и отошел к Наггетсу. Он взял с пола большой пакет корма и высыпал немного гранул в миску животного. Поросенок подошел, понюхал еду и отошел к своей лежанке.       — Он не ест день, потом ест, потом опять не ест.       — А ты не ел уже давно. Пойдем поедим. Сделаешь мне «Жестче Папочку».       — Сегодня за дверью особенно шумно.       Хаск будто не с Черри говорил. Он давно не спал. Давно не ел. Давно не спускался. Давно не был у бара. Давно не пил. Поначалу, когда шок прошел, он пытался игнорировать чужую пустую комнату, проходил мимо и не задерживал взгляд на сердце с фотографиями. Мрачная туча с крыльями призраком передвигалась по отелю, не здоровалась с постояльцами, иногда стояла за баром и готовила напитки машинально, без энтузиазма, оставив себя на той площади.       «Всего себя я оставил ему»       А потом сорвался. Он зашел в комнату, опустил Наггетса и закрыл дверь.       «Я не открою эту дверь снова»       — Слушай… Я не просто так пришла… Чарли… Она просила спросить, сколько ты еще побудешь в отпуске?       — Еще немного. Если надо, за свой счет.       — Нет-нет, она не о деньгах. Знаешь, она… Тоже переживает за тебя, но… Знаешь, личные границы и все такое.       — Ясно.       Хаск взял с письменного стола какую-то книгу и открыл ее ближе к середине. Это был сборник поэзии Шарля Бодлера. Оказывается, Энджел любил читать! И был довольно тонкой натурой. Ну, это Хаск и так видел сразу, а вот любовь к книжкам даже не заподозрил.       Конечно, на полках стояли пафосные и прямо-таки кричащие томики «Великого Гэтсби» и «Лолиты», все для показухи и создания образа. В них были почти идеальные страницы, они не были заломлены, карандаш не оставил и следа на форзацах. На самом верху, у потолка, дальше всех была задвинута сентиментальная детская книжка Антуана Экзюпери. «Маленький принц» был потрепан, в нем была лишь одна закладка и одна фраза, обведенная красной ручкой.       «Мы в ответе за тех, кого приручили»       Это так банально, но, когда Хаск впервые увидел это, он закрыл книгу одним резким движением и на пару секунд задумался.       Во «Ржи» Сэлинджера лежал засушенный цветок фиалки, а в качестве закладки использовалась старая фотография Энджела в женской одежде. Может быть, это его первое выступление?       На полях «Убить пересмешника» была карандашная пометка. «Как Аттикус». Энджел искал в других защитника и спасителя.       Неужели Хаск не смог его защитить?       Черри кивнула сама себе и, уходя, аккуратно прошептала:       — Если что, звони. Я принесу, что будет нужно. Или просто звони. Я посижу рядом.       Уже за дверью она сказала в закрытую комнату лишь одну фразу.       «Мне тоже плохо без него, не будь эгоистом»       Но Хаск был. Неисправимым эгоистом. Думавшим только о себе. Не способным вовремя понять свои чувства, хотя постоянно в них варившимся. Будь он быстрее? Будь он смелее? Будь он более искренен? Все могло бы пойти совершенно по-другому. Энджел бы…       Хаск поднял голову и снова посмотрел на тумбочку у кровати. На ней стояла фотография, зажатая в желтую рамку. Эта вещь так сильно выделялась в этом розовом царстве. Однако оттенок желтого был идеально подобран под цвет глаз одного из изображенных на фото. Глаза Хаска блестели. Глаза Энджела были прикрыты. Он обнимал кота за шею, улыбался, повернув лицо в объектив. Хаск выдавил слабую улыбку, пытаясь хоть так показать Энджелу, что ему не плевать и ему действительно комфортно в его компании. Он взял рамку и повертел ее в руках. С обратной стороны подпись: «Два лузера» и след от помады. Зная Энджела, этот след мог ничего не значить, но Хаск явно считывал, что именно этот след был самым правдивым, что паук только делал. За фотографией на тумбочке что-то блеснуло. Хаск потянулся к ней и схватил светящуюся штучку.       Недоделанная заколка. Она была скучного белого цвета, но Энджел начал украшать ее розовыми стразами. Она осталась голой больше чем наполовину. Как и их только начавшиеся отношения. Хаск сует ее в карман. Заколка прожигает ткань штанины чувством вины.       Ладно, раз уж снова вернулся к тумбочке, надо закончить очередную ревизию. Хаск сел на кровати ближе к ней, представив, как Энджел точно также каждый день вставал, сидя на этом месте, пока просыпался. Как Энджел открывал бальзам с клубничным вкусом и наносил его на потрескавшиеся губы. Как Энджел брал еще слабой рукой стакан с водой и отпивал совсем чуть-чуть, оставляя жирный след от этого самого бальзама.       Хаск нюхает бальзам. Немного наивный, легкий и невесомый запах подростковой любви. Похоже, он быстро перебивался сильными духами, кондиционером для одежды и сигаретами.       Хаск берет в руки стакан. Уровень воды высокий. Значит ли это, что Энджел не собирался уходить надолго? Конечно, он ведь собирался вернуться в отель после съемки. Но что-то пошло не так.       Что-то пошло не так с того момента, как они встретились.       Хаск возвращает все на свои места, а потом снова берет в руки, переставляя то в порядке уменьшения размера, то в порядке увеличения размера, то в порядке уменьшения толщины, то в порядке увеличения толщины, то в порядке уменьшения массы, то в порядке увеличения массы, то в порядке, то в порядке, то в порядке, то в порядке. В порядке. Порядке. Порядке. ПОРЯДКЕ.       Пухлый Наггетс тычется лбом в ногу кота. Он оставляет попытки привести тумбочку В ПОРЯДОК и вынимает изо рта непоседливого питомца какой-то блокнотик. Ну, как какой-то. Энджелов, естественно. Он пыльный, потрепаный.       А внутри — Хаск. Просто Хаск. Сначала глупые детские наброски, потом все более уверенные линии. На некоторых листах просто какие-то каракули, на других эскизы нарядов. На листах с Хаском много его поз, выражений лица. О, а тут он рисовал его карты и кости, которыми он дрался. А тут он фантазировал, что еще Хаск мог. О… О… А тут он практически точь-в-точь нарисовал его таким, каким он был во времена, когда еще был оверлордом. Очень похоже.       Рисунки слабые, неровные, но из каждой линии сквозит лишь одной уверенностью. Уверенностью в своих чувствах.       Хаск отдает блокнот Наггетсу. Он не знает, откуда свиненок его принес, потому оставляет это на его совести.       Кот резко дергается, прижимая к себе крылья. Дверца шкафа открылась и оттуда выпала толстовка, напугав привыкшего к тишине Хаска. Он мотает головой и приближается к шкафу, открывает обе дверцы и вываливает абсолютно все содержимое на кровать.       ПОРЯДОК Хаска еще не дошел до сюда, он только запихивал в шкаф валяющиеся вещи. Сейчас он аккуратно разбирает многочисленное шмотье. Действительно шмотье, потому что часть нарядов порвана так, что даже профессионалка Ниффти не смогла бы их заштопать. Еще целые наряды отправляются на вешалки, следом идут и сломанные произведения искусства Вельветт. На полках располагаются юбки и шорты, длинные штаны и носки. В ящичек идут трусы, лифчики, прочие гартеры и аксессуары. Хаску совершенно не противно трогать это все. Будь оно ношено пятьсот раз или не надето ни разу. Это вещи Энджела. Энджела.       В итоге на кровати остается только какой-то старенький серый кардиган. Теплый такой, мягкий. Поношенный. Хаск берет его в руки и осматривает шкаф.       Места больше нет.       В шкаф идеально влезают все наряды, не вмещается лишь один единственный: тот, что должен быть на Энджеле.       Хаск прижимает кардиган к себе и жадно вдыхает остатки запаха духов Энджела. Этот запах такой приятный и нерезкий… Персик и нотки чего-то менее сладкого. Через парфюм пробивается сам Энджел. Не сцена, не фильмы. Дом. Уязвимость. Тишина.       Хаск вжимает лицо в ткань и заходится громкими рыданиями, опускаясь на пол с каждым криком уставшего от спокойствия горла.       Дверь скрипит и к истерике бармена присоединяются громкие тонкие каблуки.