Я что-то потерял

      Хаск резко поднимает взгляд на вошедшего.       — Что ты тут делаешь?       Недоуменный взгляд розовых глаз спотыкается о Хаска, падает на кровать и останавливается на тошнотворном порядке на ней. На тошнотворном порядке на тумбочке. На тошнотворном порядке на подоконнике. На тошнотворном порядке на полках с книгами и наградами. На тошнотворном порядке на туалетном столике. На тошнотворном порядке в шкафу.       — Энджел?!       Энджел хмурит черные брови и подходит к Хаску, грубо отбирая свой кардиган. Хаск вцепляется в него мертвой хваткой, тяня на себя, не отдавая. Энджел рычит и тянет все сильнее, начиная мелко перебирать ногами, отчего, хоть и измученный, но все еще Хаск замечает, что каблук одного сапога надломлен. Но он не отдаст кардиган. В глазах обоих застывает страх. Отчаянье. Вина.       В глазах Хаска — слезы. В глазах Энджела — их зарождение.       Они дерутся не за кардиган. Они вперились взглядом друг в друга, сражаясь со своими собственными и чужими чувствами, выливающимися слезами и подергиваниями мускулов лица.       Боковым зрением Хаск отмечает, что макияж на Энджеле лежит неровно: где-то тональник желтит, где-то след от туши отпечатался, уголок губ кажется съехавшим из-за смазанной помады. На щеке — попытка замазать синяк. На шее след от веревки.       Хаск сдается первым. Он опускает взгляд на чужие руки, на которых до крови разбиты костяшки пальцев. Энджел все еще смотрит туда, где секунду назад были желтые глаза.       Треск ткани.       Треск чьего-то сердца. Надежды. Любви.       Кардиган разрывается на две неровные части: у Энджела — меньшая, у Хаска — большая.       Паук отступает назад по инерции, все еще сжимая свой клок одежды. Он нервно бегает глазами по своей комнате.       Хаску в комнате осматривать больше нечего. Кажется, он залез абсолютно во все места, заглянул во все трещины, отодрал все плинтуса и глянул под каждый предмет мебели. Вывернул наружу всего Энджела. И добавил что-то свое.       На Энджеле — самая красивая его одежда. Она многослойная, непрактичная, корсет душит и так тонкую талию, мех на груди поднят лифом, надетым вниз, чтобы выпятить его «достоинство», юбка до неприличия короткая, из-под нее выглядывают блестящие розовые стринги.       Энджел не смотрит на Хаска. Изучает новую комнату. Рвано и нервно подходит к окну, проводит пальцами по верхушкам банок. Отрывисто поворачивает голову, осматривая стены. Апогеем всей этой пиздобратии становится туалетный столик. Каждая. Банка. Стоит. По. Цвету. По. Размеру. Они не свалены в кучки по частоте использования. Среди своих вещей стоят чужие. Новые оттенки Энджела. Он не просил о них. Он не покупал их не потому, что не было денег. Не было необходимости. С чего это Хаск решил, что Энджелу это будет нужно?       Он возвращает разъяренный взгляд на сидящего на полу Хаска. Редеющая шерсть на щеках слиплась и потемнела от слез. Красные, опухшие глаза смотрят в ответ. Полупрозрачные веки подрагивают, будто боятся закрыться и потерять образ Энджела перед собой. Подтяжки болтаются, свисая с плеч особенно сильно: было плевать, насколько они затянуты. Он похудел. Итак был худым, но сейчас совсем осунулся. И Хаск не скрывает всего этого. Он раняще кричит о своих чувствах и своем состоянии, пока Энджел безуспешно пытается спрятаться за красивым фасадом.       Хаск — бардак среди порядка. Энджел — порядок среди бардака.       Руку Энджела, держащую кардиган, сводит судорогой, и она дергается. От кардигана отрывается пуговица и с тихим, но таким оглушающим в тишине комнаты, стуком катится по почти идеально чистому полу.       Энджел прижимается лицом к кардигану, как до этого прижимался Хаск, и жадно вдыхает. Больше не пахнет им. Пахнет Хаском.       Слезами. Скотчем. Отчаяньем.       — Ты… Ты влез даже в мой запах!       Из глаз хлынули слезы.       Хаск не просто убрался — он выбросил часть хаоса. Часть Энджела.       Энджел выпускает свою часть кардигана, она с тихим шелестом падает на пол. Он подходит к туалетному столику и с размаху сметает с него все. Идеально составленные помады. Новые палетки теней. Флаконы духов. Он сметает с него тошнотворный порядок, внося свой. Свой порядок.       Длинные ноги тянут его к окну. На улицу вылетают таблетки и блистеры, спугивая ворону, сидевшую на карнизе окна внизу.       Паук подходит к тумбочке и, схватив рамку с фотографией его и Хаска, разбивает ее о свое колено, бросая остатки в стену.       Хаск прижимает уши к себе, сжимаясь в маленький комок нервов и страха. Он не боится пораниться. Он боится сделать Энджелу больно. Но, кажется, уже сделал.       Знаешь, Энджел, глаз за глаз.       Кот резко поднимается и ловит Энджела за пушистую накидку.       — Зачем ты это все выставил так?!       Рука снова проходится по столику, сбрасывая на пол еще ряд бутыльков.       — Зачем ты надел эту херню?!       Рука грубо сдергивает накидку и бросает ее на пол.       — Ты выбросил мои костюмы?!       Рука шарит в шкафу в поисках, кажется, тех лохмотий, которые и одеждой-то назвать язык не повернется.       — Ты надел эти уебищные чулки?!       Рука хватается за край аксессуара и рвет его когтями, оставляя лоскут висеть на белой ноге.       — Ты навел тут порядок?!       — Ты бросил меня?!       — Ты похоронил меня заживо?!       — Ты оставил меня умирать?!       — Я не оставлял тебя!       — А что ты сделал?!       — Я избавил тебя от боли! От опасности!       — Я простил тебя! Я никогда и не винил!       — Я себя не простил!       Энджел обессиленно падает на пол, начиная громко рыдать. Хаск тут же садится, чтобы быть на одном уровне.       — Энджел, останься.       — Нет.       — Аластор снова тут, я не уйду.       — В этом-то и проблема, идиот.       Хаск резко подается вперед и утыкается лбом в чужое острое колено, обтянутое чулком, где сейчас идет стрелка от его же когтей, разорвавших ткань. Энджел сгибается пополам, ложась на Хаска. Он выплакивает в чужую дрожащую спину все невысказанные слова, эмоции, действия.       Хаск принимает всю боль Энджела и сжимает край его кофты, лежащий на полу. Он остается опорой для него, но сам не может сдержать рвущихся наружу чувств.       Энджел принимает всю боль Хаска, сжимает мех на его спине. Он полагается на него.       Развороченные.       Растрепанные.       Изможденные.       Разбитые.       Вместе.       Он винит себя.       Он всегда его примет.       — Завтра купим тебе новый кардиган.       — И уберем твой порядок.