Капкан для волчонка

      Преотвратный сон, сбежавший кофе, подгоревшие бекон и яйца, обнаруженный на виске седой волос, даже отколотый кусочек зуба, — и всё в одно утро — уже достаточный повод подумать, что тебя прокляли? Хотя, Джулс помнит кое-что ещё: запах земли и ледяного северного ветра, нарушающий больничную стерильность, прикосновение, которого на самом деле нет, голос из ниоткуда, говорящий ему что-то про «пойти и удавиться», и долгий силуэт, который никогда не ждёт, сколько не гонись.       Если за ним и вправду охотится злой дух, ему лучше начать делать что-нибудь поинтереснее — испортить еду в холодильнике там, или загубить окончательно его бонсай, или спереть всю одежду из шкафчика, пока он плавает в бассейне.       Начать делать… да хоть что-нибудь…       Сука.       Он… скучает.       Просто надо им написать. Да, просто не выйдет, но всё равно должен это сделать.       В Сиэтле почти полдень, недавно прошёл дождь, из приоткрытого окна всё ещё пахнет озоном. Вокруг всё белое, серое, и голубое, включая его мягкий свитер, только из стирки. И ни капли блядского чёрного. Единственного цвета, который Джулс хотел бы сегодня видеть.       Он падает на диван, устало вытирает ладонью лицо, и выуживает телефон из кармана. Палец ещё долго висел бы над клавиатурой, если бы он не придумал что написать… когда? дня два назад? С тех пор никаких блестящих идей не появилось, так что придётся работать с тем, что есть.       Велика вероятность, что это не лучший подход. С другой стороны, что он вообще знает о лучших подходах?

маменькин сынок

Обедаешь сегодня или мама наказала?

      Даже любопытно, смогут ли они когда-нибудь начать нормально разговаривать. Ну, так, чтобы от слов не надо было отплёвываться, как от рыбьих косточек, и в обоюдных ремарках не сквозило «вот в следующий раз я тебя достану». С другой стороны, пока там есть это «в следующий раз» — его всё устраивает. Пока.       Флинт что-то печатает. Хм, он думал, ответ придёт быстрее. В конце концов, они же всегда в телефоне. Выпендрёжная Рожа не проецируй свои отношения со своей мамой на мои       Меньшего и не стоило ожидать. Они, может, и жестокие, но зато ты никогда в них не разочаруешься. Хорошо, когда у человека острый язык и такой же ум идут в комплекте. А ещё это охренительно горячо.

Встретимся?

это обязательно?       Как будто на приём записать пытается, честное слово. Так-так, а если…

Абсолютно.

      Срабатывает в неоспоримом большинстве случаев. «Нет, но…», «только если…» и любые другие их вариации — уже не так. ну раз доктор говорит       А?       Джулс читает, перечитывает, и перечитывает ещё раз, словно собирается поискать названия секс позиций на каждую букву здесь. Это нечестно.       Если бы через телефон можно было прижать к стенке, скользнуть коленом между ног и вылизать тонкую шею, пока пульс не растворится под тёплым языком как апельсиновая витаминка. Если бы, наверно, он бы тогда пропустил приглашение на обед и сразу перешёл на завтрак.       Эти фантазии — не то чтобы что-то новое. Иногда Джулс спускал их с поводка, чтобы потом они обязательно вернулись укусить его за зад. Но, как выяснилось, не такие уж они дикие.       Он бегло поправляет волосы перед зеркалом, выходит из квартиры, спускается за машиной на парковку. Перед тем как завести двигатель и, будучи ответственным водителем, включить режим «за рулём», зависает на несколько секунд с телефоном в руке. Вспыхнувшая в голове мысль глупая и откровенно мальчишеская, но теперь Джулс изведётся, если не проверит её.       По-быстрому набрасывая нелепую комбинацию, отсылает сообщение в диалог. Не замечает, как в ожидании ответа пакостливо прикусывает губу, как будто снова приклеил скотч ко дну компьютерной мыши на учительском столе.

Подобрал тут одежду для встречи: брюки в цветок, леопардовую рубашку и джинсовую куртку. Думаю, какие сюда туфли подойдут, красные или синие.

Что посоветуешь?

      Представляет: Флинт сейчас или закатывает глаза на грани человеческого возможного, или немного в ужасе. В любом случае, ему уже кажется, что победил. посоветую не приходить

Ты просто боишься, что никто на тебя даже смотреть не будет.

о не сомневаюсь       Если так подумать, то раздразнить их заранее, ещё перед тем как лицом к лицу и глаза в глаза — звучит как немного опасная затея. Но Джулс ни о чём не жалеет. Хочешь приручить, придётся терпеть когти и зубы на своей коже. Откусят одну руку — подставляй другую.       Заметить чёрную фигуру в чёрном окне сложно, но у него получается. Присматривается, перед тем как подойти: Флинт мягко сминает губами трубочку, воткнутую в прозрачный стакан. Во второй руке у них механический карандаш, скучающе выводящий что-то на белой салфетке. Идиллическая картина. Прямо как горстка зёрен сухого пороха — в таком состоянии безобидны, но хоть одна искра поблизости…       К слову, искра уже здесь.       Джулс тихо подходит со спины, как будто шумная улица не заглушает его шагов, упирается на окно и закрывает спиной свет. Накрытые его тенью, Флинт медленно поворачивает голову, недовольные и заинтригованные. В общем, как обычно. Даже немного обидно, что как обычно.       Пока он ещё держит их тёплый и дружелюбный (такой же тёплый и дружелюбный, какой может быть разве что чёрная дыра) взгляд, Джулс дважды выдыхает на стекло. Указательным рисует две половинки сердечка.       Флинт фыркает, как сердитый волчонок, спешно отворачивая лицо в другую сторону. Пренебрежительный, вроде как, жест в итоге оказывает эффект совершенно противоположный. Что бы там ни появилось на их лице, а они не случайно захотели это скрыть.       Джулс толкает дверь, звеня нахуй-его-сюда-повесили колокольчиком, проходит к месту напротив. Падает на диванчик, акцентно трогая ворот обыкновенного голубого свитера. Глаза Флинт непроницаемо обводят его плечи, брови слегка приподымаются в немом «ну и что это вообще было?»       — Поверили?       — Что ты собираешься сам себя опозорить? — их взгляд сужается довольно. — Конечно.       Джулс не знает что это: неисповедимая черта характера или чёртов особый талант, но в бунтарские подростковые он убил бы за него. И сейчас бы не отказался. Уметь смотреть так самоуверенно, так умопомрачительно нагло, прекрасно понимая, что собеседник не забыл… да ничего он не забыл. Пожертвовал бы из своей памяти парочку разделов из учебника по спланхнологии, но не потерял ни крупицы тех воспоминаний.       Как эти глаза в одночасье вспыхнули звериным гневом, — продолжили гореть уже совсем по другой причине; чёрный огонь трепетал под закрытыми, дрожащими от удовольствия веками. Как спустя пару вечностей эти глаза распахнулись, расширились в неподдельном ужасе. Но в этом ужасе не было ничего от взрослого, более-менее самодостаточного человека, зато всё от примерного подростка, которого застукали с мальчиком в комнате. И… пожалуй, там было что-то ещё, чего Джулс так и не смог себе объяснить.       — Если когда-нибудь захочешь на самом деле меня оттолкнуть, — инструкцию что ли читает? — тебе придётся перестать так со мной разговаривать.       Не то чтобы он думает, что это когда-либо действительно случится, конечно.       Их мягкая улыбка похожа на обещание. Стану пушистыми и покладистыми — знай, меня от тебя тошнит.       — Я знаю.       Джулс всегда понимал, что личное пространство творца — их неприкасаемая святыня, и мама не была исключением. Даже если сейчас мама куда больше бизнесвумен, чем художница. И она действительно многое поменяла с тех пор, как он был в её кабинете последний раз. Ещё и статую какую-то поставила…       А нет, это не статуя. Это Флинт.       Слегка сконфуженные, но в ярости, как семьдесят демонов. Красивые до оторопи. Хлещут волосами по воздуху, носятся из стороны в сторону, по-волчьи скалят ровные белые зубы. Жестикуляция у них всё ещё скупая, руки почти безучастно вытянуты вдоль туловища, зато есть голос. Как сыплющиеся на голову крупные градины, как ледяная океанская вода, что выжгла солью лёгкие, и беспомощно открывать и закрывать рот — единственное, что ты теперь можешь.       Джулс понятия не имеет, что со всем этим делать, но не может заставить себя перестать придурочно улыбаться.       Волчонок-то злится совсем как взрослый волк. Волчонок трогательно топорщит угольную шерсть, коготками цокает по полу, когда мечется по комнате, словно запертый с концами, словно отсюда совершенно нет никакого выхода. Но Джулс практически уверен, что стоит протянуть руку, перетерпеть первичный защитный укус-рефлекс, и награда за твою самоотверженность не заставит себя ждать.       Именно так он и поступает.       Ладонью цепляет тонкий локоть, подтаскивает податливое, пьяное от гнева тело назад к себе, не прилагая особых усилий. Стук каблуков разом прекращается, стылая вода перестаёт заливать лёгкие, Флинт резко и рвано выдыхает, вроде всё это время дышали только за счёт своей безмерной ненависти.       Мгновение назад казалось, что в просторном кабинете им негде развернуться, тесно до спёртого в груди воздуха. Что же в руках у Джулса? Зажатыми теперь в по-настоящему узком полукруге? Плечи — расслаблены, дыхание — завидно сдержанное, и выражение лица человека, полностью владеющего ситуацией. И в данном случае у этой ситуации даже есть имя (и классная стрижка).       Первую секунду Джулс видит своё маленькое тщедушное отражение в чёрной радужке — или это зрачок? — а потом вдруг перестаёт. Как бы ему ни хотелось смело нырнуть туда первым, а это его — накрывают с головой.       — Хотел о чём-то поговорить?       Да-да, конкретика. Дурацкое слово. В основном Джулс, конечно, предпочтёт её импровизации, но вот именно сейчас… именно, сука, сейчас…       Эту партию хотелось разыграть совсем по-другому, но сражаться с Флинт в упрямстве — только крупно подставиться. Непробиваемая стена из десятибалльного шторма, где волны похожи на чудовищ из преданий, чей единственный долг — целиком проглатывать неосторожных чужаков, и соваться туда напролом точно не принесёт никому ничего хорошего.       После нескольких ненавязчивых вопросов об их интересах и даже чересчур уверенного утверждения о нелюбви к попсе (которое они грациозно задоджили коротким «ага, слышали про тот концерт»), Флинт всё-таки сдаётся. По-своему.       Отбрасывая всю эту недосказанность и лирику, в которой явно чувствует себя посвободнее, прибегает к конкретике.       «Что тебе, блядь, вообще от меня нужно?» Да, как-то так она и звучит.       — Как будто нам совсем не о чем говорить.       Джулс ухмыляется, потому что он не забыл. А ещё потому, что у Флинт почти безмятежное лицо, словно их задача — раз в месяц выслушивать бредовые фантазии сошедшего с ума сыночка одной очень богатой женщины, участливо покивать и поехать забирать за это заслуженную премию. Но, как бы равнодушны не казались, а после его слов от карандаша в их руке отламывается грифельный стержень. Флинт морщится, быстрым нажатием кнопки выдвигая следующий кусочек.       — Об этом мы говорить не будем, — чуть-чуть не дожали, и теперь это похоже на просьбу, а не на последнее предупреждение перед чем-то, что обоим не понравится. Лажа, в общем.       Поговорить об этом, да.       Фантазии — не то чтобы что-то новое и что-то принципиально ограниченное. Но вот чего там точно не было: нежных рук, что привыкли созидать тонкое искусство, тянут его за воротник рубашки до характерного треска, так, что Джулс любуется полоской на собственной шее вплоть до вечера. Не было там тяжёлого мокрого дыхания прелестного лесного духа, безрассудно жадных губ, напрягшихся под приталенной водолазкой мышц живота. Не было даже ёбаных стонов и жалобных вздохов сквозь поцелуй, от которых вся проблематичность его одиночества становится очевидной, выпирающей сквозь джинсы.       Как Флинт позволяет взять себя под бёдра и одним рывком усадить на край стола, как раздвигает колени, чтобы впустить глубже, ближе. Как — когда шаги и голос за дверью на долю секунды вырывают одну безумную душу из тела — отстраняется, крупно вздрогнув, смотрит взглядом высвеченного фарами оленя на ночной дороге.       Вспоминания на несколько кадров растворяются в слепой зоне мозга, потом — влажно блестящий обсидиан глаз, раскрасневшиеся щёки, серебрящаяся ниточка слюны, сорвавшаяся с припухших губ на мягкий подбородок. Джулс пробовал склеить все детали на место, воссоздать полную картину, которую можно будет вытаскивать, как (его собственную) историю болезни из длинного ящика, в холодные одинокие вечера. Но это же как пытаться создать молнию в лабораторных условиях, когда всё, что ты о ней знаешь — она быстрая, смертоносная, и увидеть её можно только если она сама захочет.       Вот — любовно вычищенный, отражающий снег и голубое небо стальной капкан, а вот — юркий и гладкий волчонок с горячей кровью, сам туда залез, не по наивности, но из любопытства. Если капкан очень постарается, он ещё сможет задержать его на несколько критически важных секунд. Ему совсем не стыдно, немного смешно, и он сам не понимает зачем и почему это делает. Но волчонку вообще не до того, чтобы разбираться с его приколами.       Флинт крутится в железной хватке, ловко впечатывает локоть Джулсу в живот и спрыгивает со стола. Ровно один неловкий отступающий шаг, один сдавленный кашель, и — дверь открывается.       — Ещё скажи «этого больше не повторится».       Ответным взглядом Флинт можно просверлить дырку во лбу. Наконец-то они перестали делать вид вроде тут не при делах, и вообще чего этот странный тип в голубом свитере вдруг до них доколупался.       Раздражены, в сомнениях, но ни о чём не жалеет.       Их эмоции как Black Phantom — не для слабых, вяжут в груди, и их тоже хочется на себя вылить.       — Настолько в себе уверен?       В себе — нет, совсем нет. Но вот в тебе… в тебе — другое дело.       Джулс жмёт плечами, делая глоток весьма сомнительного эспрессо, чтобы во рту было так же терпко, как и в тянущимся между ними молчании. Наугад выдвигает правую ногу в белом кроссовке, шуршит по полу, тормозит, когда чувствует встретившийся на пути носок туфли.       Дальше — территория строго чужого личного пространства, колючая проволока, внезапные мины, все дела. Именно туда ему и нужно.       Флинт не особо-то и шевелились, но теперь замирает полностью и целиком, словно вплоть до каких-то мимических импульсов и автоматических процессов внутри страшно упрямого тела. Не моргает, не дышит. Только металлические подвески на крупной серьге угрожающе колеблются, как знамение. Джулсу кажется, если они сделают ещё вот так три круга против часовой стрелки — через пару дней он начнёт кашлять кровью.       «Если ты только подумаешь…» — говорят их глаза.       Да. Он уже подумал.       Джулс ведёт ногу дальше, без предупреждения — только с самой душевной улыбкой — прижимается коленом к внутренней стороне бедра в чёрных брюках. Предвкушает, ведь сейчас их ход, но реакция неприлично опаздывает. А всё потому, что «должны» и «хочу», как оно часто бывает, это две параллельные прямые. И обе под высоким напряжением.       Они встречаются глазами. Его — как нежный весенний лёд, их — как в этом самом льду вздыхающая паром прорубь.       Убери.       Не уберу.       В эту игру можно играть только вдвоём, и Джулс понимает, что он больше не согласится ни на что другое.       Флинт передёргивает, будто всё тело пробивает мелким током. Всего на мгновение, но зажимает его колено между своими бёдрами, тут же отодвигается назад, словно этого не было, словно любое прикосновение — случайное или нет — происходило лишь в его воспалённых мозгах, и они здесь не при чём.       Флинт складывает руки перед собой, задумчиво крутит кольцо на среднем пальце, вроде это их единственный контакт с чем-то материальным, который позволяет не заблудиться окончательно в лабиринте размышлений. Джулс бы предложил себя, но уже как есть, так и есть.       Присыпанный солью и горечью голос звучит отрешённо и… далеко. Словно между ними натянут медный провод, и он уже совсем заржавел.       — Всё… не так просто, Джулс.       Джулс ищет их взгляд, чтобы понимающе в него усмехнуться, но на него не смотрят. Не думай, что я не заметил, хочет сказать. Не думай, что я не заметил, что тебя не должно было быть в том кабинете, в то самое время. Не думай, что я не заметил пауз в ответах на простейшие вопросы, отрезвляющий бриз твоей лёгкой паранойи, смелость в выражениях, когда ты знаешь, что их примут за фарс и пафос. Не думай, что я вообще ничего не заметил. Чёрт, да я же искал тебя… дольше, чем люди на подобных вечеринках ищут диссоциацию от реальности на дне стакана…       Всё не так просто, верно. Поэтому Джулс упрощает своё до непринуждённого и безобидного, потому что хоть кто-то из них не должен быть ёбаной головоломкой.       — Да, это я понял ещё когда ты впервые открыли рот.       Это будет проблемой, подумал тогда. Флинт размахивали своим сучьим характером гордо и громко, так что он знал с самого начала. И всё равно радостно полез хвататься за оголённый провод.       Это будет проблемой. Вот она. Наслаждайся теперь.       — Но я совсем не против маленького… секрета.       Флинт уютно хмыкает. Расслабляет нахмуренные брови и неестественно ровные плечи. Оттаивает. Похожи на распустившуюся после грозы чёрную лилию.       — Маленького?       — А он не маленький?       Секрет, стало быть.       Флинт неодобрительно качает головой, но в глазах рассыпаются искры смеха.       — Ты удивительно беспечный и невнимательный для человека своей профессии, — звучит не как упрёк или подкол, а просто стороннее наблюдение.       Джулс уступчиво разводит руками. Переубеждать их не хочется, может, это даже к лучшему. С языка соскальзывает ещё до того, как он успевает это как следует обдумать:       — «Внутри тебя два волка» и всё такое.       Флинт неверяще смаргивает, приподнимая бровь и верхнюю губу в обескураженном. «Мои ожидания уже были невысокими, но это?..»       Смотреть на их перекошенное лицо без смеха невозможно, но Джулс очень старается, выдыхает через нос, забивает искрящиеся позывы обратно в грудь.       — Да смейся уже, — выплёвывает, закатив глаза. — Ты же сейчас лопнешь.       Не то чтобы мне не всё равно, лопнешь ты или нет, читается в их напоказ брезгливом тоне. Просто не хочется потом с заведением объясняться.       — Ха-ха-ха. Прости.       Да-да, сами виноваты, что согласились на эту встречу.       Джулс подтягивает к себе их общий счёт, и Флинт пялится на его руку, как гуманитарий на словосочетание «ДДП-1-ретротранспозона». Напрямую против ничего не говорит, но напоминает колюче что «это не свидание».       Джулс кивает, как болванчик, и оплачивает всё.       Ну конечно, это не свидание. Будь это оно, они бы уже были на полпути к нему домой.       — Раз ты считаешь, что всё для себя решил, — загадочно тянет Флинт, роняя карандаш на дно своего портфеля и уверенно пододвигаясь к выходу, — наверно, тебе не стоит больше терять время.       Терять… время?.. Да, естественно, это логично, они ведь не общались месяцами, но чтобы прям так? В лоб?       Джулс спешно оборачивается, ловит не прикрытое рукавом пиджака запястье, властно разворачивает чтобы удобнее. Пальцы уже почти ритуально складываются поверх лучевой артерии (не хотел, само так получилось), неосознанно прислушиваясь к её слегка учащённому бормотанию под нежной оливковой кожей. Обычно он понимает, о чём говорит ему кровь, но тут — ничего не ясно. Флинт напрягается, смотрит на обхватившие их светлые пальцы, но руку не выдёргивает.       — Ты… — Джулс сглатывает, потому что смотреть на них вот так снизу вверх оказывается неожиданно волнительно; в ответ на смазанную формулировку тоже выворачивается разносортными смыслами наружу, — хочешь, чтобы я поторопился?       Ну-ну, ещё посмотрим кто кого. В эту игру можно играть только вдвоём, иначе концентрация двойных, тройных, четверных смыслов просто сведёт с ума всех присутствующих.       — Не столько я, сколько твои биологические часы, — дёргает плечом Флинт, и их мнимо озабоченный тон подозрительно звучит как «это ради твоего же блага». Сразу поясняет глумливо: — Ты тридцатилетний белый мужчина, Джулс. Ещё годик-другой, и твои волосы со лба начнут стремительно перемещаться на затылок.       Его окатывает волной почти экзистенциального ужаса.       — Замолчи!       Флинт, довольные оказанным эффектом, показывает ему зубы, смеётся совсем беззвучно. Мягко освободив руку, обведя взглядом, от фаланги к фаланге, его разом поникшие пальцы, удаляется к выходу.       Он провожает их взглядом, до скрежета сцепив челюсть, но физически не может оторваться, пока чёрная фигура не исчезает из поля зрения. Ставит собой точку.       Умеет оставить после себя впечатление, сексуальная сволочь.       Джулс уже хочет выйти следом, как на глаза попадается оставленная чуть сбоку неиспользованная (по крайней мере, по назначению) салфетка. На лицевой стороне всего два слова:

переверни меня

      Ага, а на другой стороне написано то же самое?       Джулс делает как сказано.       Среди ничем не примечательных закорючек и каракуль, однако, нарисованных твёрдой и умелой рукой, выведена фраза:

если ты это читаешь ты гей

      Ясно.       К счастью, мама ему не сообщает о своих рабочих делах, но зов крови как будто каждый раз оказывается сильнее.       Вот и сейчас Джулс случайно замечает их издалека на первом этаже. Впрочем, сложно такое не заметить.       Дорогая мамочка и её бессменный мрачный аколит. Забавные они.       Джулс с трудом втискивает свои шесть футов с широким разлётом плеч в забитый лифт и тратит драгоценные полторы минуты свободного времени, чтобы черкануть пару сообщений этому бесценному протеже.

по возможности не отвечать

Можно тебя попросить перестать приходить во всём чёрном в больницу?

Я не хочу откачивать очередную бабку, только потому что она подумала, что за ней Смерть пришла.

      Это даже не блеф. Джулс знает, каким будет ответ, но он всё равно хочет его прочесть. Волчонок нет я не буду облегчать тебе работу       Дело-то вообще не в этом, но ладно. Засчитано.       Немного позже, разобравшись со всем срочным и мерзким, он узнаёт в какой они переговорной, прихватывает из ординаторской большую чашку кофе (жаль, в холодильнике нет чипсов), и пиздует на этаж.       Захотелось посмотреть на красивое, знаете ли.       Джулс готов расцеловать того, кто придумал поставить здесь стеклянные перегородки, вместо обычных стен. Ему даже не надо быть непосредственно в комнате, чтобы насладиться видом. А вид такой что… ух.       Флинт стоит у мамы за спиной и немного в стороне, изящные и строгие. Ладони сцеплены перед собой, в неосознанном движении трёт костяшки подушечкой пальца. Привычно уложенные длинные волосы, прямые плечи, чуть вздёрнутый подбородок, стройные ровные ноги. Ну, кремень — не человек. А Джулс, как обычно, универсальная синяя сталь. Пожаробезопасно что пиздец.       Их взгляд сосредоточенно, но безразлично блуждает по комнате, по людям, и, в конце концов, спотыкается об него.       Джулс может поклясться, что видит, как сбивается их дыхание. Чёрные глаза недобро сверкают, но, по крайней мере, там теперь есть хоть какая-то жизнь. Даже если она сожрёт тебя заживо.       Он демонстративно достаёт телефон из кармана, смотрит на Флинт — и видит в точности то, на что и рассчитывал. Едкую язвительную ухмылочку, в ней — яд и обидная то ли жалость, то ли презрение.       Ты реально думаешь, что я снова наступлю на те же грабли?       Джулс играет бровями, отправляет ответное:       Ты реально думаешь, что это был мой последний трюк в рукаве?       Хотя, это и не трюк вовсе. Просто то, что он давно хотел сделать, и выбрал для этого самый (не)подходящий момент, чтобы возымело лучший эффект.       Что, если…       Да, именно так он и начнёт. «Что, если» — об этом все их отношения.

Что, если я возьму тебя

      здесь должна быть смысловая и логическая точка, но Джулс продолжает.

за руку, уведу оттуда под недоуменные взгляды, и запру нас в подсобке?

Что, если поглажу твою талию, подниму руки за запястья, буду целовать пока ты не начнёшь задыхаться?

      Один раз у него уже это почти получилось…

Что, если отодвину воротник, прижмусь губами к твоей шее?

Что, если буду прикусывать кожу и выцеловывать до красных отметин, чтобы тебе потом ещё несколько дней пришлось закрываться волосами?

Знаешь, в той подсобке время от времени у людей случаются нервные срывы, так что будешь стонать или всхлипывать — никто не обратит внимания.

      Звука уведомлений может и нет, но вибрация-то явно никуда не делась. Джулс старается делать вид, что собственная дерзость совершенно не трогает, улыбается широко, что твой дружелюбный сосед по лестничной площадке, пока внутри шарашит так, вроде с металлическим протезом в аппарат МРТ залез. Подносит к губам чашку, делает большой жадный глоток. Нет, кофе определённо недостаточно крепкий для всей этой хуйни.       Флинт, у которых нехорошо дёргалась рука после каждой короткой вибрации, словно она до кучи ебашила их током, скачет глазами по лицам, ища подходящий момент, чтобы достать смартфон.       Ещё секунда, и не выдерживает.       Джулс видит всё: вот их рука лезет в карман, вот телефон скользит в ладонь привычным движением, вот зажигается тусклый экран.       Слишком беспечно. Может, подумали, что он засрал чат мемами?       Их лицо… господи, это стоило всего.       Флинт уже знакомым образом застывает, как скульптура из чёрного кварца. Пялится в телефон, лишь слегка водя пальцем туда-обратно. Ещё бы, Джулс и его накопленная за месяцы страсть не поместится целиком в каком-то маленьком экранчике.       С чтением у них наверняка всё в порядке, так что он уверен: за эту вечную минуту они обвели взглядом каждую буковку, воображение художника услужливо нарисовало соответствующие образы. Они упорно прогнали непрошеные фантазии, а потом вообразили их снова.       Флинт поднимает глаза, и ото всех оттенков чёрного в них кружится голова. Ни на секунду не затухающие у них внутри раздражение и злость (пока Джулс рядом), колючая мёрзлая печаль, и даже какой-то пугающий, отчаянный фатализм.       Я знаю, этого не произойдёт, ты этого не сделаешь, но я бы… убили, чтобы…       И желание.       Оно настолько большое, что, вглядываясь в детали, его оказывается тяжелее всего заметить.       Желание — единственный тут истинный чёрный. Все другие оттенки пропадают в нём без следа.       Флинт отвлекает голос мамы, которой Джулс заблаговременно помахал ручкой, но наблюдая за их ломкими движениями и растерянным взглядом, он только сильнее убеждается, что головой они сейчас не в переговорной. Головой они на несколько этажей ниже, через пару коридоров-поворотов, за непримечательной дверью без опознавательных знаков.       Когда снова может безопасно добраться до телефона, Флинт наконец отписывает. а ты только обещать умеешь да?       Волчонок…       Но стоит ли их винить? Когда думаешь, что нападение — это единственный гарант остаться на вершине пищевой цепочки, будешь это делать, даже если все клыки вырвали.       Джулс бы мстительно тыкнул их в этот позор по всем фронтам, если бы это не было так чертовски очаровательно.       И да, Флинт тоже это понимает. Заметно по сокрушённо опущенной руке с телефоном, ни за что не цепляющемуся взгляду, и… да ну нахуй.       Джулс не может быть уверен на сто процентов, так как стоит всё-таки далековато, да и свет падает весьма неудачно. Но — конкретно в этой ситуации ему действительно поможет старый-добрый блеф.

А теперь напиши это ещё раз, не краснея.

      Флинт переворачивает экран на себя, и вспыхивает окончательно.       Джулс не ожидал увидеть это так скоро. В его воображении они точно были не в больнице, их не разделяло звуконепроницаемое стекло, да и на Флинт было значительно меньше одежды, чем сейчас. Но он не возражает.       Когда это случится — а это случится — в других условиях, он будет готов. пошел на хер       Это даже не проигрыш. Это полная капитуляция.       Ну, на хер так на хер. Джулс смотрит на наручные часы, салютует на прощание в лицо, больше похожее на направленное в него дуло охотничьего ружья, и сворачивает к лифтам.       Что за чудесный день.       Флинт тебе это припомнит, Джулс.       Именно. Он уже не может дождаться.       Дождаться, дождаться, дождаться. Господи, с тех пор прошло три дня, это не должно быть так сложно. На той степени близости, на которой они поставили томную паузу, Джулс знает, что не выдержит ещё полгода радиомолчания.       Если Флинт не сделает следующий шаг, значит, ему придётся…       Новое сообщение.       Забей.       Джулс заканчивает загружать посуду в посудомойку, быстро вытирает руки и хватает со стола засветившийся смартфон. Розовые Щёчки забери меня есл не занят если занят все рвно забери       Так-так, и что тут у нас?       Он выглядывает в окно: в небе Сиэтла уже зажглись звёзды и неоновые небоскрёбы, и где-то далеко под ними — его сказочный мстительный дух с именем пахнущим солью, костром и еловыми ветками. Разве что сейчас они, кажется, совсем не мстительные. Только уязвимые, пьяненькие (это очевидно), и им до одури хочется внимания. Настолько, что даже решились написать ему с просьбой, что, по их мнению, явно считается близкой к унизительному.

уже слишком поздно

А если я на смене?

а ты на смене

Нет

      Ну и чего ломаешься тогда?

Хорошо. Где ты?

      Через минуту приходит адрес и он забивает его в навигатор.       Ага. Это гей-клуб.       И что может пойти не так?       Джулс бежит одеваться, и не сразу понимает, от чего три раза не может попасть ногой в штанину, а пальцы продолжают упорно соскальзывать с пуговицы.       Ревность? Может быть, немного. Впрочем, даже если они и действительно пытались найти ему там замену, у них это явно не получилось. Скорее тут что-то другое…       Гадкое сосущее чувство, и прикасаться к нему мыслью, искать в нём рациональную причину то же, что и вытирать вонючей тряпкой разлитое молоко. Или кровь.       Думал ли он, что когда-нибудь будет искренне, по-настоящему, серьёзно волноваться за самую вредную задницу на всём Западном побережье? Было бы основание — да, конечно. Он же не каменюка какая бесчувственная. Но сейчас-то с чего?       Неужели только из-за гей-клуба? Как ни крути, а небинарным и цветным там безопаснее, чем в большинстве других ночных заведений, но ведь всякое может быть. А если добавить в это уравнение острый язык, который Флинт никогда не может засунуть куда подальше, и умение выводить на эмоции...       Даже если занят, всё равно забери.       Нихрена это ему не нравится.       С какой силой сжимал руль — Джулс обнаруживает только когда паркуется и наконец отлепляет от него деревянные пальцы. Выходит из машины, хлопая дверью, идёт на музыку и на голоса, рассматривает местность с совершенно беспочвенной настороженностью. Словно на логово дракона, в которое должен войти, чтобы вытащить принцессу. Здание из красного кирпича, и его обёртка — мало отличается от других мест для квиров, в которые его иногда затаскивали в студенчестве. Неоновая вывеска, пара вариаций прайд флагов, больших и поменьше, покачиваются на ветру, несколько отдельных групп молодых людей на входе — смеются, обнимаются, курят.       Джулс проходит мимо них, улыбается невольно. Годы, обычно уходящие у людей на самоидентификацию, он закопал в учёбе, да и в принципе никогда особо не ощущал желания принадлежать к чему-то большему. Но, тем не менее, быть здесь… очень неплохо. Классно.       На подходе к охраннику, конечно, в голове проскакивает неудобная мысль «не слишком ли обычно я выгляжу?», но его пропускают без проблем.       Да-да, чел, выглядишь достаточно по-гейски, можешь заходить.       Искать бесшумную тень в море из света и звуков звучит как то ещё мероприятие. Джулс ощупывает карманы, понимая, что телефон оставил в машине, надеется, найдёт Флинт лежащими лицом на барной стойке или хотя бы где-то на танцполе.       Но их нет. Ни там, ни там.       Блядь, блядь, блядь.       Джулс договаривается со своей растущей паранойей, отбирает у неё ещё пару минут относительного спокойствия души, иначе — он их не заметит, даже если у него перед лицом начнут щёлкать пальцами.       Обходя клуб по периметру, огибая других посетителей, присматривается к людям за столиками. Навязчивая мысль «а вдруг это какой-то прикол…», которая, откровенно говоря, должна была прийти гораздо раньше, уже звенит в голове, как вдруг…       — Флинт?       Без сомнений. Даже отзывается.       И почему они оба выглядят так, будто не ожидали друг друга увидеть?       Ты нашёл тень, поздравляю. Какой приз?       Флинт сидит на кожаном диванчике, разведя ноги и лениво откинувшись на спинку. На них широкие брюки и чёрная блестящая рубашка, в ухе покачивается массивная серьга, в руке оранжево-красный коктейль с трубочкой. Выглядит… охуенно, да, но Джулс имеет в виду иное.       С ними всё в полном порядке, вот что.       Хочется облегчённо подпереть собой стену, выдохнуть, сказать «слава богу», но также хочется добавить: «какого хрена?»       Хотя, быть может, они уже и не очень в порядке. Он торчит перед столиком секунд так пять, по-дебильному подсвеченный снизу, как трофей на подставке, а Флинт всё не перестаёт таращиться на него, будто вендиго увидели.       Худой парень с обесцвеченным каре, накрашенными ногтями и острым серебряным септумом, сидящий по левую сторону от Флинт, заходится кашлем, отпив что-то ядовито жёлтое. Только сейчас Джулс обращает внимание и на него, и на темнокожую девушку с тугими жгутами волос и светящейся россыпью веснушек, с их правой стороны.       Они сидят слишком близко друг к другу. Это не люди, с которыми случайно выпало делить пространство.       Ах, с друзьями захотели познакомить? В этом всё дело?       — Охренеть, — блондин откашливается, выдыхает с восхищением, наполовину ироничным, наполовину вполне искренним. Кажется. — Он реально приехал.       Флинт не смотрит на него. Улыбается самодовольно, то ли комментарию, то ли собственным мыслям, не отрывая взгляда от Джулса.       — Мне уже пора.       Делает последний глоток коктейля, на прощание прижимается к обоим в коротких объятиях, перекидывает через плечо небольшую сумку, и наконец встаёт и равняется с Джулсом.       … у него нет слов. Это пиздец.       И это им ещё не нравится, что он начнёт лысеть через пару лет. Если продолжит выкидывать подобное, это случится гораздо быстрее.       Флинт проходит мимо, игриво задевает его плечом, не оборачивается. Одно слово «идём» натягивается между ними в воздухе, как поводок. И Джулса дёргает, словно привязанного.       Больно.       И чтобы не — это надо решать сейчас же. Немедленно.       За два шага сокращает дистанцию, разворачивает к себе за руку. Чёрные волосы бьют по душному, пропитанному неоном воздуху. Были бы вместо них тысячи мельчайших лезвий, он бы уже остался без лица. Выражение у Флинт такое, словно это их заставили мчаться на ночь глядя через полгорода, красивый рот вывернут улыбкой наоборот, глаза — нефть и пепел.       А слова всё-таки находятся.       — Что за херня, Флинт? Решили меня в качестве такси использовать? Все сервисы в городе вдруг перестали работать?       На мгновение его словно бы прекращает перманентно затягивать в место, где нет ни воздуха, ни света-звука. Это мгновение как-то случайно совпадает с тем, как Флинт убирает прицельный взгляд. Закатывает глаза.       — Я тебя не использую.       Тогда почему я себя таким чувствую?       Слишком жалкое, нет, Джулс такого не скажет. Скажет другое.       — Да блядь, я подумал… подумал что-то…       — Что-то случилось?       Голос изо льда становится чуть мягче, тает. Но недостаточно, чтобы за его мутными слоями можно быть различить что-то похожее на понимание.       — Я же ничего такого не писали, и ты не спросил.       Боже, ну и чем это контрить?       Один вопрос — «что случилось?» и это уже Флинт бы пришлось выворачиваться стыдной правдой наружу. Или врать, но ему кажется, что не рискнули бы. Не там, где так легко проверить.       «Хочу видеть», «хочу чтобы был рядом» и ещё много-много из того, в чём ни за что не признается при обычных обстоятельствах.       Один вопрос. Но его первый рефлекс, выработанный через кровь, пот и слёзы — делать то, что умеет лучше всего. Помогать.       А вопросы… они всегда могли подождать.       — И ты всё равно приехал.       Конечно, приехал, говорит Джулс пожатыми плечами. Как я мог не приехать.       — Идём.       Флинт кивает в сторону выхода, снова разворачивается, намереваясь обойти танцпол. Джулс почти шагает следом, как слух улавливает глубокий женский голос недалеко позади.       — Красавчик-доктор приезжает по первому зову. Счастливчики.       По первому зову. Как она отвратительно права.       Интересно, «красавчик» — её личное наблюдение после встречи или это Флинт дали такое описание?       — Да я до последнего не верил…       Джулс принимает максимально непринуждённую позу, ну так, местным воздухом подышать захотелось, а ещё на стенах такой интересный, э-э, рельеф. Надо будет спросить у Флинт как это называется. А пока — навостряет уши, ухмыляясь тихонько.       — А он реально хорош. Я бы за таким…       — Ты белый, так что не нарывайся. С магией коренных народов ты связываться не захочешь, поверь.       Это же шутка… да?       Чёрт, пора.       Джулс срывается с места. Ищет глазами, испугавшись, что потерял. Только поймал тень голыми руками, и вот, её снова нет. Расстроиться, правда, не успевает.       Несколько человек впереди расступаются, и он видит их. Флинт идёт словно в нарочный рассинхрон с ритмом цветастой клубной музыки, подчиняется лишь своему собственному. Блестящая рубашка плывёт в темноте причудливой глубоководной рыбкой.       Оборачивается, волосы стекают с узкого плеча, тяжёлый взгляд падает ему на грудь гранитной плитой. Ну чего ты там застрял?       Подслушивал, что обо мне говорят твои друзья. Нет, не так. Любовался.       Неон под потолком волнуется и содрогается эпилептически; фиолетовые, розовые, синие яростно выталкивают друг друга, нежно мажут по их лицу, назойливо хотят пробраться под кожу.       Джулсу знакомо это чувство. Он сам — эти цвета.       Догоняет, глушит в себе желание по-свойски положить и задержать ладонь у них на талии, пока идут к машине. И ещё немного после.       Когда они оказываются на улице, разношёрстные компании на входе уже сменились другими. В остальном, запах сигаретного дыма, виноградной электронки и нескольких особо стойких духов никуда не делись.       Флинт притормаживает, вдыхает сухой ночной воздух, обняв свои плечи и высоко задрав голову. Пялится прямо в то неприветливое место, что когда-то выдрало из себя самый чёрный осколок и поселило в их глазах. Прямо в холодный космос. По звёздам что ли гадает?       Тут же распрямляется, смотрит на Джулса, вопросительно дёргая плечом.       Да-да, уже идём. Но сначала…       Джулс всё же кладёт руку им на талию — исключительно в целях помочь сохранить равновесие, конечно. Наступает, подталкивая плечом. Останавливается лишь когда лопатки Флинт упираются в кирпичную стену. Видит вспыхнувший в глазах мятежный огонь, как хвост кометы, летящей на свою смерть. Почти так же быстро и погаснувший.       Волчонку не нравится быть загнанным в угол, это понятно, и неважно с чем пришёл человек — с винтовкой или протянутой рукой. Но не может себя заставить активно бороться, когда та-ак интересно, чем это кончится.       — Почему мы не едем?       Этот вопрос слишком тупой, а взгляд бездны из-под пышных ресниц слишком томный, позволяющий.       — Э… двигатель надо прогреть.       Ну, какой вопрос такой и ответ.       Джулс рассматривает Флинт совсем близко. Замечает уже потускневшие и редкие блёстки на веках, чуть ссыпавшуюся тушь и залёгшую под глазами красивую усталость. Под жёлтым светом фонаря, на фоне красной кирпичной кладки, исполосованные на глубокие тени, они похожи на ожившую городскую легенду, которой запугивают недостойных и неверных мужей. Сейчас эта одежда окажется ненастоящей, волосы превратятся в липкие щупальца, а тот далёкий блик в тёмных глазах станет рядом острых клыков — и ты поймёшь, что зря не боялся.       Магия… может, и есть в этом что-то.       — Ты же не на бензине, и уже не зима, — Флинт хмурится, как будто отвечает до зубного скрипа серьёзно, заглядывает Джулсу за плечо, прикидывая, что где-то там и стоит машина. Почти правильно. — И ты вообще двигатель не завёл.       — Много болтаешь.       Хотя, не так уж и много для тех, кто пытается оспорить очевидную шутку.       Джулс тянется одним уверенным, крупным движением, забирает в ладони сердитое лицо, почти что успокаивающе кладёт тёплый большой палец под дрогнувшее веко. Флинт удерживает свою гордость, как зазнавшую критический удар крепостную стену, ровно полтора вдоха, — и размыкает губы.       В груди дребезжит, пульс захлёбывается в висках, рот стягивает от довольной, слегка насмешливой улыбки. Длинные тонкие руки вдруг обнимают его, смыкаются вокруг пояса, подтягивают к себе грубым волчьим усилием. Ни дюйма между. Улыбаться больше не хочется.       Да и некогда.       Все звуки города уходят как под толщу воды, пьяные разговоры и смех и долбящие изнутри по стене выкрученные басы. Мир схлопывается до голодных движений розовых губ с кусачим цитрусовым привкусом алкоголя, рук, сжимающих его торс в смертельной хватке, и тёплого мягкого рта. Не верится, что в него когда-то поместилось то громкое и категоричное «ты совсем не в моём вкусе». Чудо, не иначе.       У Джулса плохо получается сейчас думать, но он осознаёт кое-что. Медленно, но верно, пока язык внутри творит вещи куда более грязные, чем всё то, что они ему когда-то наговорили. Флинт целуется так же, как разговаривает. Разговаривает как танцует, танцует как пожимает руку. Всякое взаимодействие с ними пропитано невидимым вызовом, словно ядом, намазанным только на одну сторону ножа. Надменный взгляд, пренебрежительный тон, в конце концов, слова, которые могут выключить свет даже в самой светлой голове. Всё как затянутая на горле удавка, что силой заставляет отряхиваться, отплёвываться от крови, и вставать, и вставать снова. Перечить, язвить, отшучиваться, что угодно, но не сдаваться, не давать безнаказанно наступать себе на горло.       По-людски извращённое понятие о выживании сильнейшего. «Я лучше тебя, и ты можешь попробовать доказать, что это не так». Словно встопорщенная шерсть и оскаленные зубы — для них единственный способ общения с миром. Хотя, подождите…       Не с миром. С ним, конкретно с ним.       Джулс не хочет верить, что Флинт ведёт себя так ещё с кем-то. И дело даже не в том (точнее, не полностью в том), что это банально небезопасно, и что может нарваться на кого-то значительно менее терпеливого.       Это особое ебанутое отношение, эти особые взаимоотношения, он не хочет ни с кем делить, и ни на что менять.       Сбоку что-то коротко присвистывает, восклицает одобрительно и пьяно, и лишь через какое-то время доходит, что эта бурная реакция — адресована только двум актёрам.       Джулс находит в себе силы отстраниться, выдрать себя из лучшей реальности с жилами и мясом, выдохнуть как утопающий, которого всё-таки спасли. Флинт… выглядит в сто раз менее выёбистыми, и в столько же — более пьяными. Нехотя тоже отнимает руки, облизывает кончиком языка нижнюю губу, и под щеками у них цветут розы. И ни освещение, ни расстояние уже не помогут такое скрыть.       Их малость хрипловатый голос, как стакан идеально холодной воды, которой жаждешь в три часа ночи. А на утро просыпаешь с больным горлом.       — Мне казалось, ты не тот, кому нравится целоваться на людях.       Прозвучало как «мне казалось, ты настолько скучный».       «Нравится» — слишком громкое слово. Впрочем, Джулс не думал, что создаёт такое впечатление, учитывая, что на той вечеринке, на долю секунды был готов рискнуть всем. На глазах не только у кучки незнакомцев, а ещё и у собственной матери.       — Просто нужен был правильный человек.       И они совсем не удивлены. Что очень хорошо, если подумать, ведь в попытках пояснить это чувство, Джулс сделал бы всё только хуже.       Свежий землистый запах их одежды прорастает в лёгких, сбивает с толку, но что-то подсказывает ему принюхаться; Джулс распознаёт знакомые нотки сладковатого дыма, исходящего от длинных волос. Удивляется, как не услышал раньше.       — От тебя пахнет травкой.       Флинт усмехается.       — У меня больше нет, извини.       — Да я не… Неважно. Поехали.       Во второй раз действительно получается дойти до машины. Водрузившись на водительское, Джулс насколько возможно нейтрально спрашивает адрес. Флинт секундно мнётся, как диковинное и очень разумное, но не привыкшее к пристальному вниманию существо. Пристёгивается, отвечает только «не хочу домой».       Джулс ждёт продолжения, но его нет.       На языке крутится то ли шутка, то ли подъёбка, что-то на редкость лукавое и пошлое, но стоит окинуть взглядом его принцессу на пассажирском, как в голове становится черно и пусто. Флинт утопает в кресле, пальцем разглаживает стрелку на брюках, в ответ смотрит украдкой. Как человек, который сейчас заговорит мёртвым голосом, скажет, что домой не хочет, потому что тот сгорел, или ещё что похуже.       Но — всё равно молчит.       Джулс решает не давить. Захочет поговорить — у них ещё будет полно времени наедине. Заводит двигатель, выкручивает руль, выезжает на дорогу. Несколько минут проходит в полной тишине, потом — тишина не заканчивается, — но появляется взгляд. Как по-весеннему стылый сквозняк, его не видно, какое-то время даже приятно, а потом шею повернуть не можешь.       Взгляд обводит его профиль, словно механическим карандашом, задевает кадык и натянутую шейную мышцу. Трогает уходящие под рубашку прямые ключиц, которые с места плохо видно, закатывается магнитным шариком в яремную впадину. Пропадает в пустоту, возникает из неё снова — движется от локтя, вдоль предплечья, электрически поднимая волоски. Замедляется, когда достигает запястья, и выпирающих под светлой кожей вен, и сильных и чутких пальцев, обхвативших замшевый руль. Останавливается, смотрит-смотрит, жжёт кипящей смолой.       Джулс, как обычно, выбирает самый неподходящий момент. Заходя в резкий поворот, отводит глаза от дороги и поворачивает голову к Флинт. Успевает увидеть, как их взгляд непрерывно таращится на его руки, словно сверлит дырку в ладонях самым неэтическим из способов.       Пойманные, Флинт злобно рявкает:       — На дорогу смотри!       Джулса пробивает дробным смехом. Он поворачивается к дороге, чуть сбрасывает скорость. Когда снова скашивается глазами в сторону, Флинт уже не смотрит, завешенные волосами и клокочущим раздражением. Привычное дело. С ними такими он хотя бы знает как себя вести, в отличие от… того, что было до этого.       Отпирая дверь и щёлкая выключателем, включая парочку не особо навязчивых светильников, Джулс впервые думает, что его собственная квартира похожа на аквариум. И Флинт в ней — как самый токсичный иглобрюх. Оглядывает придирчивым взглядом дизайнера, останавливаясь в итоге на Джулсе, вроде как на части интерьера, заключает лаконично:       — Неплохо.       — Ты про квартиру?       Нет, блядь, про тебя.       — Про неё тоже.       А. Ну да.       Молчание в синем сумраке осязаемое, давящее, повисшая в плотном воздухе ситуация совсем не помогает. Джулс медленно ступает по гостиной, почему-то заплетаясь ногами, как съехавший с катушек бывший вояка, наставивший в собственном доме смертельных ловушек и благополучно забывший где они. Стопорится на перепутье; боится сделать, боится не сделать. Боится обидеть если начнёт, боится обидеть если нет.       Господи, они же совсем ничего не обсудили, они же…       Но Флинт это как будто не смущает. Проходит, сбрасывает с плеча сумку, по-хозяйски присаживается на диван. Правда, позу принимает какую-то странно некомфортную: сведённые вместе колени, ровная спина и пальцы обеих рук сжаты чуть ли не добела. Словно в любой момент накинется, только ещё не уверены, с поцелуями или с кулаками.       Флинт задирает голову, когда Джулс подходит ближе и встаёт напротив. Дерзкая ухмылка приклеивается к их лицу, и уже не сходит. Даже когда её не видно — её всё равно чувствуешь.       Всё это выглядит, как будто они пришли на персональное шоу. И готовы получить его любой ценой.       — Хочу посмотреть на тебя.       Джулс игнорирует охвативший его после этих слов жар, простодушно разводит руки. Да пожалуйста.       — Смотри.       Но стоило догадаться, что речь немного (совсем) о другом.       — Не так, — с предвкушением качает головой, разве что языком не прищёлкивает. — Разденься.       Джулс сглатывает; в груди вспыхивает капризный, почти стыдливый протест. Потом — робость, потом — злость. Ты ещё в моём собственном доме будешь мне…       Ладно.       Непреклонным движением стягивает с плеч рубашку, небрежно сбрасывает её на пол. Отвернуться от Флинт сейчас, спрятать лицо в спасительном полумраке — значит проиграть. Ещё позорнее, чем они тогда со своим кривоногим сообщением, которое, к слову, не удалили.       Поэтому он смотрит. Смотрит, будто хочет сказать (и бессовестно солгать): знай, для меня это так-то не впервой. Не так уж и редко ко мне домой приходят прекрасные тёмные ангелы и заставляют снимать перед ними одежду, пока разглядывают так, словно хотят выскребать душу из тела, как клубничное мороженое со дна баночки.       Джулс подцепляет край футболки, грубо тянет через голову. Те полсекунды, что плотная ткань закрывает обзор, успевает подумать-расстроиться — сейчас пропустит тот самый неповторимый момент, первую искру восхищения-откровения-желания, из-за которой вспыхнет пожар. Слишком быструю, чтобы не быть честной.       Молния, что раскалывает пополам ночное небо. Увидеть её можно только если она сама захочет.       Отправляя футболку вслед за рубашкой, Джулс остаётся перед Флинт с обнажённым торсом. Загоняет оторопь за ширму спокойной улыбки, всё чаще сглатывает обильную слюну, дышит капельку осторожнее. Флинт проявляет невиданное милосердие, когда позволяет увидеть, задерживая яркую вспышку на чёрном полотне своего неба лишнюю секунду. Недостаточно чтобы распробовать, разложить на чёткую палитру чувств, но достаточно, чтобы хотелось ещё и ещё.       Глаза художника. Это умение смотреть сложно с чем-то перепутать. Под этим взглядом ты можешь быть или самым искусным шедевром, или недостойным даже того, чтобы на тебя тратить обломанный кусочек грифеля с их карандаша. Забавно, потому что на него они никогда так не смотрели — даже когда казалось, что он их враг номер один.       Джулс касается пальцами ремня на джинсах, вставляет саркастичный комментарий, организовывая себе этим короткую, но необходимую передышку.       — Может тебе ещё пива с чипсами принести?       Флинт дёргает уголком рта, как бы говоря: я знаю, зачем ты это делаешь. и я не поведусь.       — Меня всё устраивает.       И, наверно, только святой дух знает, что именно тут подразумевается.       Джулс ослабляет тяжёлую пряжку, освобождает конец ремня, наконец, вытягивает его полностью из шлеек. Не то чтобы делать это было обязательно, снять джинсы оно никак бы не помешало, но — ему всё ещё нужна передышка. К тому же…       Флинт реагирует на каждый глухой, металлический, лязгающий звук по-звериному чутко. Точно так же следит за отчётливыми движениями пальцев. Джулс подмечает удовлетворённо, как вздымается их грудь, как сжимаются-разжимаются кулаки по бокам, как мутнеет взгляд, становясь битумно вязким. В прошлый раз, слушая их пульс, так ничего и не разобрал, но — если потянуться к руке, беспрекословно взять за запястье, приложить подушечку к убийственно честной лучевой — услышит ли что-нибудь сейчас?       Перед тем как его снова задушит горячая неловкость, Джулс даже секундно радуется сложившейся ситуации. Физически активная работа, спортзал, бассейн — а хвастаться-то не перед кем… было. Теперь есть кто оценит так, как нужно. Пусть и сквозь недовольные гримасы и одеревеневшее тело, которое едва знает, как демонстрировать интерес, чтобы не было слишком.       Оказывается, стоять без штанов уже… проблемно. Голова Флинт всё ещё запрокинута, и взгляд не опускается ниже пояса, вроде как когда изо всех сил игнорируешь огромную коробку под Рождественской ёлкой, чтобы не портить себе сюрприз. Огромную, серьёзно? Что-нибудь слышал про здоровые комплексы? Но стоит их ресницам вздрогнуть, и из груди выбивает весь воздух.       Невозможность прикрыться руками (не физически, конечно, дело в гордости), заставляет Джулса пытаться прикрыться языком, меля всякую чушь. Жаль, не умеет.       — Что, нравятся стриптизёры в костюмах врачей?       Пока на них вообще есть костюмы, конечно…       Что ты, твою мать, несёшь, что ты       — Нравишься ты.       Что?..       Весело гоняться за волчонком, азартно терпеть молочные зубы, вонзившиеся в голое мясо, добровольно глохнуть от лая и воя, и таять от редких, что лунное затмение, моментов тепла и дурачества. Но, его никто не предупредил, что когда-нибудь может стать так.       Его никто не предупредил, что приручить — это только полбеды.       И Флинт в кои-то веки не раздражены, не смущены, не испуганы. Разве что немного возмущены, да и то только тем, что самый бесполезный сейчас элемент одежды на Джулсе до сих пор не снят.       Его аккуратно берут за руку, тянут к себе на диван, прижимаются к плечу.       Джулс поворачивает голову, мажет носом по скуле, зарывается в холодные волосы и едва различимый в них приторный дым. Кладёт руку на их бедро, уже не вынужденный делать вид, что иначе — потеряет равновесие. Хотя… может быть и да. Клянётся, что этот горный запах, проросший в лёгких, только что начал цвести.       Флинт вытягивает левую руку, снимает с пальца чёрное кольцо с серебряным ободком. Разжимая свободную ладонь Джулса, вкладывает его вовнутрь, и крепко сжимает снова.       — Не потеряй, — хмыкает иронично, чуть отклоняя голову и заглядывая в глаза. Непреклонно чёрные… Джулс видел такой цвет только один раз. В походе на гору Сниктау, далеко от цивилизации, за несколько часов до рассвета.       Ловкие пальцы скользят вниз, задевая напряжённый пресс, словно быстрыми мазками кисточек, а потом — как по накатанной.       И остановить их… невозможно.       Как скатывающаяся сплошной адской рекой пылающая магма, и бежать от неё — уже слишком поздно. Можно только гореть.       Кремень и сталь. Кажется, их искра смогла бы сжечь весь мир.       Ладонь Флинт, обхватившая его отяжелевший член плотным теплом — сжимали руки в кулаки… неужели ради?.. — двигается до бешенства медленно. Водит вдоль бархатной кожи с выпирающими венами, будто это их антистресс игрушка для успокоения после нервного рабочего дня, а то, к чему оно прикреплено — не более чем приятный бонус. Не прислушивается к телу рядом с собой, а если и слышит, то игнорирует, задаёт свой ритм. Как и всегда. И Джулс был бы не против — первых движений на пробу и тщательного изучения, если бы заранее не стал молить собственный организм не кончить ещё до начала… всего. Взгляд Флинт, входящий уколом чистого удовольствия прямо в спинномозговой, тоже этому не способствует. Пропитанный триумфом, словно всё сейчас происходящее — их самая удачная шалость. Опускается к его твёрдому члену и поднимается обратно к лицу, снова и снова, вроде это единственные две ясные точки на прямой размытой реальности.       Я не кончу за одну минуту, я не, я не, я не       Последнее, чего ему сейчас хочется — это вспоминать в деталях про недавнего пациента с чёрным грибком в ушах, или перечислять всех американских президентов в хронологическом порядке.       Чтобы не… так быстро…       Пальцы сдвигают крайнюю плоть, ловят стекающую прозрачную каплю, размазывают по головке. Не могут не чувствовать отдающуюся в них крупную пульсацию. От этой мысли пробивает от шейных позвонков до самого копчика.       Джулс дрожит, жмётся лихорадочно к полностью, блядь, одетым Флинт, целует в уголок приоткрытого рта, выпивает горячечный и слегка удивлённый вздох. Быстрыми неоформленными поцелуями спускается ниже. Когда подкатывает так, что уже невозможно сдержать — выдыхает-стонет в мягкое под челюстью. Неудобно поворачивает шею, чтобы дотянуться губами, втянуть между зубов самую чувствительную кожу. Оставить след, как и хотел. Как обещал, в конце концов.       — Волчонок…       Да, он произносит это вслух, как бы абсурдно сейчас ни звучало. Казалось бы, кто из них сейчас кусается?       Поднять глаза на Флинт в первые две секунды смертельно невозможно, всё равно что подставить грудь под летящий шаровой таран. Но Джулсу не страшно, он даже держит веки широко открытыми — не хочет пропустить, как неудержимая сила раздробит ему кости.       Они его услышали.       Но, как ни странно, куда больше обескуражены, чем разгневаны. Наверняка тем, как легко и привычно это прозвучало. Ещё немного, и догадается, что он уже давно мысленно называет их так.       — Как ты меня… — влажный и светлый голос Флинт царапает, обжигает щёку. Ласкающая его рука мстительно останавливается, прижимаясь пальцем к уздечке. — Я тебе лицо откушу.       Джулс смеётся, от прикосновения позорно разъёбывается, еле сдерживаясь, чтобы не толкнуться в узкую ладонь.       — Конечно, откусишь, ты же волчонок.       Уверен, они бы сейчас зарычали на него, если бы не… да, если бы только не подтвердили этим своё новое прозвище.       Так много всего хочется сделать, и так мало времени. Всё, что успевает — спрятать лицо в укромном сгибе гладкой шеи, вдохнуть запах, так напоминающий ему о времени на Сниктау, лизнуть горячую солоноватую кожу. Кончиком языка прижаться к сонной, окончательно сорваться под тон зашкаливающего пульса.       Прийти в себя, сфокусировать зрение, подумать об обоюдной позе, осознать её...       Пиздец. Как они вообще к этому пришли?       И… надо ещё как-то из этого выбраться, и так, чтобы не охуеть от стыда.       Это почти физически больно. Заставить себя вырваться из чужого тепла, натянуть обратно штаны, бросить Флинт пачку мокрых салфеток.       Подождать, пока не нарушит тишину, потому что всё, что хочется сказать самому — обычно пугает осторожных любовников и любовниц, особенно после первого, эм-м… раза. А этого параноидального волчонка напугает тем более.       Кажется, готов ко всему. И всё равно когда слышит их первую мысль, не знает, смеяться или раздосадовано качать головой.       — Твоя мать меня убьёт.       На губах играет язвительная ухмылка, которая, по правде, никуда и не исчезала, но им словно бы совсем не смешно. Джулс засматривается на их уже чуть менее строгий и собранный вид, наслаждается контрастом чёрного и румяно-розового. Поистине, лучшего сочетания цветов не существует.       — Ага, — отвечает с заминкой. — Мне так не терпится ей обо всём рассказать.       Лезвие взгляда Флинт отскакивает от его непрошибаемого «мне же не нужно объяснять, что это была шутка?» Разве что, считает своим долгом рассказать самостоятельно… Ну и как это будет звучать по-твоему? «Аннет, вот крепкий кофе без сахара, смета на отделочные работы в кабинете главного врача, кстати, теперь я трахаю вашего сына».       Он сцеживает улыбку. От того, что представил — особенно от последней фразы, слетающей с губ вместе с высокомерной насмешкой — внизу живота начинает томно покалывать.       А потом… Неблагодарная ты свинья, Джулс. Так обрадовался окончанию своего недобровольного целибата?       Учащённое дыхание, неестественные ёрзания, ломкие движение подрагивающих пальцев.       Как можно было… почему не подумал об этом сразу?       Уже тянется рукой, хочет снова присесть рядом, сказать, мол, для меня нет никакой разницы, я хочу тебя такими, какие есть… если дело вообще в этом…       Но останавливается, так как в этот раз лезвие их взгляда попадает точно в цель.       — Не надо на меня так участливо смотреть, — Флинт рывком поднимается, поправляя съехавшую с плеча рубашку, ищет глазами мусорное ведро на кухне. — Я… в порядке.       Звучит не очень уверенно, но это точно то, на чём Джулс не станет настаивать. Главное, что его намерения они поняли.       Флинт неловко блуждает взглядом, никуда конкретно не смотрит. Отпускает слова куда-то в синеву ночи, словно говорит сами с собой.       — Если можно воспользоваться твоей ванной…       — Конечно, — Джулс улыбается. — Дать тебе чистую одежду? — На мгновение представляет, как это будет выглядеть. — Будет большая, конечно, но некоторым это даже нравится.       Не то чтобы он на что-то намекает…       — Зачем мне твоя одежда? Я не собираюсь…       — Останься.       Джулс делает два шага навстречу, берёт левую руку Флинт в свою. Разжимает ладонь с кольцом, которое всё это время в ней грел. Надевает его обратно на их средний палец. И ни на секунду — не перестаёт улыбаться.       — Пожалуйста.       Пожалуйста, не исчезай хоть сейчас, не оставляй меня одного. Только не сегодня.       Флинт шокировано моргает, по ощущениям обжигается об собственное дыхание. Смотрит на свою руку, словно её оторвало и отбросило от тела — и они ещё не до конца это осознали.       — Кхм, — неохотно освобождает ладонь, прочищает горло. Их глаза блестят слишком ярко для человека, что соглашается на что-то вынужденно. — Хорошо…       Не особо-то и хотелось спорить, да?       Джулс уходит за стираной одеждой, пока Флинт копается в своей сумке. После забирает стопку с лёгким ароматом лаванды и полотенце, проходит к ванной, упорно избегая прямого взгляда. Кажется, понимает, что встреча глазами с Джулсом сейчас — надломает что-то важное в их кремнёвой гордости.       Что ж, ему это знакомо. И именно поэтому он как никогда собой доволен.       Дождаться Флинт из душа — едва не тяжелее, чем последние три дня без единого сообщения. Джулс достаёт ещё один комплект постельного белья, на случай если волчонок всё-таки упрётся и отправит его спать на диван (но он планирует применить все свои навыки красноречия, чтобы этого не случилось). Падает на кровать, отвлекается на новостную ленту, лишь бы перестать постоянно прислушиваться к шуму воды и невольно представлять стройное тело и распаренную оливковую кожу под горячими каплями…       Блядь, ну зачем ещё и сформулировал это?       Резко распахнутая дверь ванной испускает пар и… очень злых Флинт.       — Ты, наверно, думаешь, что охренеть какой смешной?       Джулс прыскает ещё до того, как поднимает взгляд. Откладывает телефон, смотрит в залитый светом проём и на пышущий жаром силуэт. Замирает, словно услышал выстрел, но ещё не понял почему так больно дышать.       Напряжённые руки Флинт, трогательно тонкие, вытянуты вдоль тела, чёрные волосы заплетены в две длинные тугие косички, спадающие на плечи. Что же до остального…       Ну да, он дал им футболку с волками. Увидел в торговом центре недавно, купил, и, ну… Виноват. Разве можно от такого удержаться?       — Прекрасно выглядишь.       «Пошёл ты» — говорит ответный взгляд.       — Создатель, за что мне это?       За всё хорошее, конечно.       Джулс узнаёт несколько (очень важных) вещей: Флинт не боится темноты, любит тишину, и совсем не против делить пространство. Наверное. По крайней мере, когда он лёг рядом, на свою половину кровати — они ничего не сказали. Только усмехнулись краешком рта.       Быть с кем-то в постели — странно. Быть с кем-то в постели не в сексуальном плане — страннее вдвойне. Когда только сюда переехал, честно, думал, это случится раньше. А теперь… вот, пытается уговорить себя не привыкать. Не привыкать лежать, слушая чужое размеренное дыхание, не искать под одеялом тёплой руки и глаз темнее южных ночей. Но — как же хочется, чёрт.       Флинт лежит на боку, как в одеяло укутанные в синий, из панорамного окна за их спиной сонно горят жёлтым далёкие высотки. Полная луна на футболке, частично перекрытая двумя воющими головами, оказывается, светится в темноте…       Ага, думает Джулс. Я охренеть какой смешной.       Направленный на него взгляд задумчивый, усталый, может, капельку неуверенный, но тем не менее нежный. Как тлеющие угли, у которых можно согреться, если не подносить руку слишком близко. Словно прирученного волчонка накормили, почесали за ушком и чмокнули в мокрый нос, но это не значит, что зубы в хищной пасти от этого стали менее острыми.       Джулс петляет глазами по сплетённым из тьмы косам, лежащим на белой подушке. Искренне любуется малость небрежным, но умелым плетением, думает, каким будет на ощупь, если провести вдоль подушечкой пальца. На мгновение кажется, что не должен был этого видеть. Флинт с косичками, в домашней одежде — это та их версия, которая должна была разблокироваться гораздо, гораздо позже. А он открыл её читом.       — Это какая-то… — как бы это вообще назвать? — традиция?       — Что? — вопрос сходит с губ и лопается в синем воздухе.       — В первую ночь с мужчиной нельзя ложиться с ним в постель с распущенными волосами или что-то вроде этого?       Нет, ему правда интересно, почему они решили заплестись… С распущенными ведь наверняка было бы удобнее.       Выражение лица Флинт почти такое же, как и когда он пошутил про двух волков. Господи, всё так плохо?.. Об их безэмоциональный ровный тон можно (даже нужно) разбить себе лоб.       — Мне рано утром на работу, и у меня нет с собой расчёски. Так что пришлось заплестись, чтобы сильно не растрепались.       — А, — Джулс чувствует, как его заливает краской по самые кончики ушей. — Звучит логично.       Несколько секунд Флинт только напрягающе смотрит, а потом в темноте сверкает ряд белых зубов.       — Джулс, ты идиот.       — Извини.       Переворачивается на спину, прогоняет усмешку с лица, закрывает глаза. Когда Джулс почти уверен, что они всё же уснули, Флинт вдруг вздыхает, разлепляя губы.       — Первая ночь с мужчиной, пф, — их голос тяжёлый и неповоротливый, словно насильно вырвали себя из сна, лишь бы съязвить напоследок. — Если говорить языком традиций, это — не считается.       Джулс улыбается, но понимает, что им этого не видно. Добавляет звук.       — М-мм. Понял.       Соблазнительная нотка в голосе на грани со сном получается откровенно слабенькой, но Флинт её улавливает, поворачивает голову. В их глазах он замечает продолжение собственной мысли.       «Только если мы не сделаем так, чтобы считалось…»       Натягивается до хрустального звона, тут же разлетается вдребезги об обоюдное:       — Спокойной ночи, Джулс.       — Спокойной ночи, Флинт.       Наипрекраснейший сон, изломы-следы хрупкого тела на простыне, тихое дыхание, горячая ладонь в его пальцах. И так-так много чёрного. Везде. Кроме него, кажется, больше нет ничего. Если он и вправду проклят…       Пожалуйста, пусть так и остаётся.