Горящий светильник

В пятницу вечером после работы Гермиона пребывала в блаженном ничегонеделании в своей комнате, когда произошло чудо. — Эй, курицы! Хватит сидеть по своим насестам! Все сюда! Что это было? Голос Пэнси. Что нужно этой нахалке? Курицы — это не к нам. Продолжаем валяться. — Ну, цыпоньки! Желтенькие! Пушистенькие! Мама клуша зовет всех сюда! Тишина. Но уже лучше. Еще чуть-чуть, и можно откликнуться. — Ну, девчонки! — в голосе Пэнси появилась совершенно новая, не свойственная ей интонация растерянности. — Грымза Берни дала деньги. Я накрываю поляну. Грейнджер тоже сегодня получила у Лоренцо недельное жалование. Она как раз лежала и размышляла, какую часть из этих денег она может отложить, а какую потратит на хозяйственные нужды и проживание. — Грейнджер! Боунс! Ну что же вы! Мне скучно жрать всё это в одного. — Невероятно! Плаксивые интонации, у Пэнси! До истерики не доводим. Выходим. — Ой, Пэнси! А я тут уснула. Ты звала? В этот же момент открылась дверь и у Сьюзен. — Еще как звала. Смотрите-ка сюда. Похоже, Пэнси потратила всю свою недельную выручку на продукты. И какие! Здесь были нарядные пирожные и йоркширские мини-пудинги из кондитерской Фортескью, сэндвичи, шотландские яйца, копченый лосось, картофельный салат и большой пирог со свининой из ресторана Magic meals. У девочек округлились глаза при виде таких яств. Довольная произведенным эффектом, Пэнси вынула из пакета большую бутылку имбирного эля и несколько маленьких бутылочек со сливочным пивом. Просто слюнки текут! Особенно у тех, кто питался довольно скудно всю неделю после Хогвартского полного пансиона и ломящихся от обилия еды столов. Девушек упрашивать не пришлось. Даже пребывающая в подавленном настроении Сьюзен оживилась, накладывая себе на тарелку большой кусок пирога. Гермиона спросила себя, как такая удачная мысль — объединить их всех застольем — не пришла в голову ей самой? Ответ крылся в ее характере, более разумном, более прагматичном, чем у Пэнси. Зачем тратить деньги на одноразовую вечеринку, когда можно на такую же сумму накупить продуктов, готовить из них и питаться всю неделю. Пэнси была более безбашенная, строптивая и эмоционально раскрепощенная, более склонная к «хочу — и делаю». — Грейнджер, а как твое имя? — Ка-ак, ты не знаешь моего имени? — Не-а. Наши вас называли только по фамилиям, а именем я и не интересовалась. Так как? — Гермиона. — Гермио-она! Ого! Так длинно! Слушай, я буду звать тебя… Эми. Или Эмма. — Нет. Мое имя Гермиона. — Ой, всё. Пусть остальные зовут тебя Гер-ми-о-на, а для меня ты Эмма. Такое милое имя! А ты, Боунс? — Что? — испуганно вскинула глаза Сьюзен. — Ты у нас Сьюзен, да? Ну, с тобой всё ясно. Сью. — Не-ет, — надула губки Боунс. — Хотя бы Сьюзи. — Сью. Для меня ты Сью. «Чего это она тут распоряжается?» — Гермиона хотела было запротестовать, отстоять свое редкое прекрасное имя. И вдруг поняла, что это сокращение не вызывает у нее отторжения. Ей никогда не нравилось, чтобы ее имя урезали до Герм или, еще чего хуже, до Мионы. (Миону придумал Рон, и называл ее так, чем вызывал каждый раз приступ гермиониного раздражения). Эмма? Да, Эмма. Звучит! Но только для подруг!Возможно, ее согласие подогрел чудесный имбирный эль, выпитый натощак. — Забудь ты свою Сьюзен! — увещевала Пэнси уже слегка заплетающимся языком. — Кто такая Сьюзен? Неудачница! Терпила! И слабачка! — Откуда это тебе известно? Ты ничего обо мне не знаешь! — с обидой высказалась Боунс. — Мы с тобой даже не общались! — Раз ты здесь, значит, у тебя в жизни не заладилось. — А раз ТЫ здесь, значит, и у тебя не заладилось? Паркинсон помрачнела. — Папаша притащил в дом свою шлюху, а меня выгнал из дома. И это в то время как после смерти матери еще постель не остыла! — черная тень пробежала по лицу Пэнси, но она смахнула ее рукой. — Не хочу об этом. Это всё в прошлом. Я теперь новая «я». А ты теперь новая «ты». И я нарекаю тебя именем «Сью». — И да! Я теперь новая «я». Я начинаю новую жизнь! Отныне… ик! — глаза у Сьюзен заблестели, эль и на нее произвел воодушевляющее воздействие. — А теперь и ты, Паркер. О, пардон, Перкинс. Ик! А, нет, Паркинсон. Ой, извини. Тебя мы будем звать…Пэнс! — Э, нет! Я ненавижу это имя. «Пэнси». Это какой-то безвольный изнеженный цветок. Забудь! — А как же нам тебя называть? — К счастью, у меня есть второе имя. Элоиза. Что смеетесь? (Что?! Серьезно? Это какой-то девятнадцатый век, а не имя!). Поэтому вы можете звать меня… Лиза. Или Лиззи. Поняли? — Ну-у... — Отлично! Значит… Значит: Эмма, Сью и Лиза! Живут в этой квартире! И это сильные девчонки! — Пэнси ударила кулаком по столу, затем вскочила и унеслась к себе в комнату, чтобы через секунду вернуться обратно с бутылкой в руке. — Это достойно того, чтобы выпить! Гермиона рассмотрела принесенную бутылку. Это было огневиски в подарочном оформлении. Пэнси явно приберегала эту бутылку, но посчитала, что сегодня хороший повод. Действительно, хороший! Разомлевшие от теплой дружеской обстановки, подогретой напитками, девушки почувствовали необыкновенное единение, как будто действительно давно и хорошо знали друг друга. Это было как вернуться домой и встретить там родную душу. Теперь у них были свои, внутренние имена, доступные только им троим. И внутренняя порука. Ведь весь последний год они были страшно одиноки. Все трое были лишены привычного круга общения, друзей и близких. Каждая из них троих. Каждая! — чувствовала себя словно цветок в пустыне бездушного песка: вот дунет ветер, и тебя сомнут, затопчут, погребут под собой мириады бесчувственных песчинок. И никому до тебя никакого дела. — За нас! За Эмму, Сью и Лизу! Огневиски обожгло сначала горло, потом нутро. Для Гермионы это был первый опыт столь крепкого алкоголя, и похоже, для Сьюзен тоже. Тепло разлилось по всему телу и расслабило уставшие плечи. Тепло заползло и в душу, заполнило ее собой, расслабило и согрело закостеневшее от одиночества сознание. — За Эмму, Сью и Лиззи! Мы сильные! Мы пробьемся! Заставим себя уважать! — А помните, как на пятом курсе… Крепко захмелев от легшего поверх эля и пива огневиски, девушки принялись болтать обо всякой ерунде. Перебивая друг друга, вспоминали Хогвартс. Разные смешные и скандальные случаи. Каждая фраза вызывала взрыв хохота. Дальнейшее Гермиона помнила с трудом. В сознании всё поплыло. Кажется, она обнималась по очереди то с Пэнси, то со Сьюзен. Потом громко распевали какие-то песни, но это было как в тумане. Дальше, кажется, они делали какие-то признания друг другу и потом плакали друг у друга на плече. А может, и не было этого. Дальше — всё. Сознание схлопнулось и наступила темнота. Утро, конечно же, не было добрым. Немилосердно болела голова. Тело затекло, потому что спала она, скрючившись как креветка, поверх одеяла. Гермиона не помнила, как добралась до своей комнаты, на это вчера сил хватило, а чтобы раздеться и нормально лечь — нет. Но даже сквозь все эти ожидаемые неурядицы и неминуемые последствия вчерашней пирушки она чувствовала душевный подъем. Она была не одна. Она была среди подобных себе. Среди своих. Среди девушек, у которых сейчас был непростой период в жизни. Никто ничего для них не уготовил. Поддержку черпать только в себе самой. И капельку — в этих свалившихся на ее голову товарках. Будем вместе «пробиваться», как сказала Пэнси… э-э, Лиза. Так уж получилось, что после насыщенных событиями лет учебы в Хогвартсе, похода за крестражами, участия в Ордене Феникса и борьбы с Темным Лордом Гермиона оказалась как бы в вакууме. Полный штиль. Ничего не происходит. Друзья далеко, и у них своя жизнь. Рядом никого, кто разделил бы ее терзания. Гарри и Рон, с которыми она все эти годы была связана крепчайшей дружбой, после военных событий отказались возвращаться в Хогвартс. Они видели себя борцами с темными силами, аврорами, а не школьниками. Дабы как-нибудь уже завершить образование, парни сдали экзамены за седьмой курс заочно. Им не важна была учеба, и вернуться в Хогвартс для них означало потерять год. Не прошло и нескольких дней после получения диплома об окончании школы, как они уже сдавали экзамены в министерство на службу в аврорате, и, успешно сдав, начали работать. Их троица была неразлучной в Хогвартсе, но дальнейшая, «взрослая» жизнь неминуемо разделила их, отдалила друг от друга. Дорожки Гермионы и ее друзей разошлись. Гарри и Рон писали ей, но редко. Они с головой ушли в свою службу, и их жизнь состояла теперь из выездов на задания, расследований и задержаний. Гермиона же, решив стать целителем, избрала путь постижения наук, вдумчивого труда и постоянного внутреннего самосовершенствования. Конечно, она должна пройти этот путь сама, одна. Но как же хотелось при этом, чтобы было хотя бы ощущение кого-то близкого в твоей жизни, небезразличного, неравнодушного. Поэтому Гермиона так обрадовалась, что рядом с ней есть кто-то такой же как она, пусть даже схожими проблемами. Кто поймет и не осудит, а выслушает и утешит, а, глядишь, и поддержит. Хотелось приходить домой как домой, а не как в осажденную крепость, где высунься — и в тебя летят стрелы. Гермиона встала, немного размяла затекшую спину, нашла в аптечке зелье от головной боли и пошла на кухню убирать брошенные как попало с вечера остатки пиршества. Вскоре на кухне появилась Паркинсон, бледная, как смерть. Гермиона молча протянула ей склянку с зельем и продолжила уборку. — Ты вчера ушла, а эту дурочку, Боунс, рвало полночи, — ворчала Лиза. — Слабенькая она у нас, глаз да глаз нужен. Это «у нас» прозвучало так по-родному, как будто речь шла о семье. — Неудивительно, — отозвалась Эмма. — с огневиски-то! Да после пива. Удивляюсь, как я сама выжила. — Ну во-от! Я теперь себя чувствую совратительницей малолетних и неискушенных. — Да ладно тебе, Пэн… Лиза! Всё было хорошо! Даже огневиски. Только не стоит часто устраивать такую… —...попойку? Часто и не получится. У меня снова пусто в карманах. Ненавижу бедность. — Я всё еще при деньгах. Разделим расходы, — кивок на разоренный вчерашний стол, — напополам? — Обидеть хочешь? Гермиона подошла вплотную к Паркинсон. Сказала, глядя той в лицо: — Спасибо, Лиза. Ты сделала то, на что я бы до-олго не решилась. Ты нас объединила. Ты, оказывается, добрая и искренняя. — Брось, Грейнджер! Ты еще меня не знаешь. Я сама себя еще не знаю. Но уже боюсь. — Я тебя не знаю, да. Но, думается мне, я не ошибаюсь.