Горящий светильник

Она беззвучно отворила дверь раздевалки и осмотрела помещение. Игра давно закончилась, и здесь как будто никого не должно было быть. Он стоял спиной к ней, широко опершись руками о край раковины. Напряжение во всей позе, склоненная голова, вздрагивающие плечи. Она несмело бесшумно приблизилась и остановилась позади него. В шаге от него. Прямо за его спиной. Он что-то почувствовал, выпрямился и увидел в зеркальном отражении за своим плечом ее лицо. Резко развернулся и застыл, уставившись на нее, видимо, в шоке от такой ее наглости. Они молча смотрели друг на друга. Молча смотрели друг на друга. Смотрели друг на друга. «Не бойся», вдруг беззвучно прошептала она, и он не столько услышал, сколько прочитал это по ее губам. «Я не боюсь», едва заметно качнув головой, так же беззвучно ответил он, и она тоже уловила его ответ. Подошла ближе. Еще ближе. Почти вплотную. Его лицо совсем близко. Ни с кем и никогда не было настолько близко. Ей вдруг стали необыкновенно важны мелкие детали. Всё приобрело особый смысл. Вот его волосы на висках мокрые после умывания. А вот нервно подрагивают ресницы. Они темные, у блондина-то! Брови хмурятся. На щеках влага от слез. Губы сжаты. И серые глаза смотрят настороженно, но не прогоняют! Принимают! Она разглядывала его, близко, жадно, удивляясь, что это можно, удивляясь собственной дерзости, удивляясь, что не сделала этого раньше!! Из груди его вырвался рваный вздох, как у человека, который только недавно плакал. Он медленно, как во сне, поднял руку и коснулся тонкими пальцами ее скулы, провел по виску, вдоль щеки, нежно и невесомо тронул уголок рта. «Не бойся», беззвучно шепнули его губы. «Я не боюсь», ответили ее. Следом произошло невообразимое. Его лицо приблизилось настолько, что ей в сладком ужасе захотелось отпрянуть или хотя бы закрыть глаза, но она не позволила себе этого. Его губы нежно, но вместе с тем требовательно накрыли ее губы, а ладонь, та самая ладонь, что только что трепетно едва касалась ее щеки, теперь властно удерживала ее голову, не давая возможности отодвинуться. Ее губы были захвачены в плен, и противиться этому сладкому плену не было никакой возможности. А ей и не хотелось противиться, хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность. Она расслабилась, он принял это за разрешение и углубил поцелуй. Его язык проник в ее рот и теперь властвовал там безраздельно. От этого внутри нее зрело чувство необыкновенного, острого наслаждения и вместе с тем неудовлетворенности и желания чего-то большего. Она и не заметила момента, когда их тела приникли друг к другу в тесных объятьях. Его руки удерживали ее голову, а ее руки обвивали его плечи, они оба со взаимной страстью притягивались и притягивали друг друга, и не было на свете силы, способной разделить их. Мир вокруг перестал существовать… Бам-ц! — Гермиона, слышишь меня? Надень экран. Он отрежет остаточное излучение. Приди в себя! Ну-ка, посмотри на меня. Ну же! Но Гермиона никак не могла прийти в себя. И не хотела. Нет! Не трогайте меня! Оставьте! Я не хочу! Погружение было настолько сильным и затронуло такие чувствительные струны души, что не хотелось выныривать, не хотелось никого видеть и слышать в этой реальности. Это был не ее мир. Чужой! Как бы ей хотелось остаться там, в этой пропахшей мужским потом раздевалке, превратиться в соляной столб, в каменную статую, лишь бы только ее руки продолжали обвивать его плечи, а ее губы находились в плену его губ. Его губ. Его… губ… Его… Вывел ее из этого состояния болевой шок. Гермиона вскрикнула и огляделась. Она сидела за столом, перед ней лежало перевернутое зеркало, а Энжи держала ее за руку и надавливала на болевую точку на ладони. Больно, но действенно. — Мальчик? — лаконично спросила Энжи, когда увидела, что в лицо Гермионы вернулись краски и щеки девушки порозовели. — Да, — безучастно ответила Гермиона. Ее эмоции всё еще были там, в глубине зеркала. — А откуда вам известно? — Ну а что еще может ввести девятнадцатилетнюю девчонку в такой ступор? Любовь. Ты не думай, я не иронизирую. — Вообще-то, в моей жизни случилось много гораздо более важных вещей, — отчего-то разозлилась Гермиона. — Действительно трагичных вещей. А любовь — это блажь. Нет ее — и не надо. — Ну, видишь, внутри себя ты думаешь иначе. Око видит тебя насквозь, оно не лжет. В чем этому зеркалу не откажешь, так это в том, что оно действительно проникает в подсознание и оттуда цепляет за самое важное. Верь ему. Для тебя действительно нет важнее проблемы сейчас, чем добиться любви этого мальчика. — Энжи. А ведь и вам нелегко пришлось. Я видела. Оно и вас сильно встряхнуло. Кто это был? — конечно, было наглостью задавать старшей по чину такой вопрос. Но та не рассердилась. Она попросту не ответила, махнув рукой. Затем Энжи встала и ушла в угол за ширмой, где была ее крохотная кухня. Вернулась с двумя маленькими рюмочками, наполненными коньяком. — Выпей-ка! Восстанавливайся! Рановато тебе было в «Око внутри» соваться. Мой просчет. Хорошо, что всё закончилось. «А закончилось ли?», горько усмехнулась про себя Гермиона. Коньяк теплом разнесся по желудку, позволив ей немного оттаять после сегодняшнего испытания. После работы она захотела пройтись вместо того, чтобы аппарировать сразу домой. И хотя Гермиона чувствовала себя обессиленной, прогулка была ей совершенно необходима. Нужно было разобраться с собственными мыслями и чувствами в свете того, что открыло ей зеркало о ней самой. Сначала она испытывала чувство досады на саму себя. Первый вердикт ее сознания был таков: это недостойно тебя, Гермиона! такие низменные, пошлые мысли, они не могли гнездиться в твоем подсознании. Вторым было негодование. Негодование на саму себя, столь недостойно жаждущую поцелуя вместо действительно важных вещей. Почему?! Почему не мысли о родителях? Не тревога за них и не беспокойство о том, что они могут быть для нее безвозвратно утеряны? Разве не это занимает ее мысли? Или почему не тоска по трагически погибшим друзьям? Война была совсем еще недавно, буквально вчера. Скорбь еще слишком свежа, хотя она не имеет протяженности во времени. Или почему не чаяния Гермионы, связанные с будущим, с Академией Целительства? Надежды, планы, амбиции? Почему не Рон, о разрыве с которым она сожалела? Нет же, зеркало подсунуло ей вымышленную сцену поцелуя с врагом. И эта сцена настолько захватила Гермиону, что она никак не могла прийти в себя, всё возвращалась туда и мысленно прокручивала каждый малюсенький момент их встречи. Этого не было и не могло быть! В действительности он бы просто наорал на нее и недвусмысленно показал, что брезгует ею, ее вниманием. Но подсознание твердило, что она желала, чтобы это было, и чтобы было вот так. И оно достроило реально имеющееся у нее воспоминание именно так. До сих пор, до нынешнего момента, у Гермионы ни с кем не было такого поцелуя. Такого поглощающего все ее эмоции поцелуя, такого сладкого, долгожданного, трепетного, этакого откровения о самой себе, о своем самом главном желании. Она никогда не считала себя развратной или даже просто чувственной. Но подсознание через посредство зеркала сказало ей прямым текстом: ты созрела для любви, ты хочешь любви, ты хочешь любви именно это человека. На шестом курсе у нее было несколько поцелуев с Роном. Ей не понравилось. Это были поспешные поцелуи, не затрагивающие ее до глубины, не возбуждающие, оставляющие после чувство неловкости. Рон словно спешил застолбить свое место возле нее и право на ее губы. Она сама на себя удивлялась: все девочки мечтают о поцелуях, а она тогда осталась безучастной к этой ласке. И вот теперь стало понятно: просто это было не то. Не ее. Оказывается, она грезила о тех губах, что в жизни были вечно презрительно сомкнуты, а в ее мечтах вдруг раскрылись для поцелуя. Поцелуя, который просто не сравнить ни с чем. Для самого желанного поцелуя на свете. Так, пройдя не один километр улицами Лондона, поспорив сама с собой и сама себе вынеся оправдательный приговор, Гермиона направилась к точке аппарации, а оттуда домой. А ментальный эксперимент с «Оком» еще долго не отпускал ее, держал в своих цепких лапах и впускал в душу отраву и сладость самопознания.