Горящий светильник

Шло время. Лиза, не провстречавшись и двух месяцев, бросила своего банкира, сказала, что он говнюк. Гермиона, сильно не вдаваясь в их отношения, была полностью согласна. Она-то уловила кто он есть с первого взгляда и была рада, что Паркинсон это довольно быстро поняла. Скорее всего, прочувствовала на своей шкуре. А в жизни самой Грейнджер установилась некоторая гармония. Ей никто не был нужен. Гермиона находила удовлетворение в работе. Как ни странно, ей нравилось. Она чувствовала себя хозяйкой огромного и таинственного мира артефактов, королевой своего подземелья с несметными сокровищами, вершительницей их судеб: захочу — вдохну жизнь вот в эту чашу, книгу, медальон, а нет — будет пылиться на стеллаже в хранилище. У нее всё получалось, и работа захватывала Гермиону с головой. Ее даже уже не тяготило одиночество. Она вполне комфортно существовала внутри него. Вечерами они с Лизой (после расставания той с банкиром) при свете магловского светильника по очереди читали друг другу вслух рассказы О’Генри, а потом взахлёб спорили о прочитанном. Обеим нравились истории из Нью-Йоркского сборника, где были собраны рассказы про жизнь простых людей в огромном равнодушном городе. Особенно трогали истории про молодых девушек — художниц, продавщиц, офисных служащих, которые сами пробивались в жизни, едва сводя концы с концами, но сохраняя чувство собственного достоинства. Бедных, но гордых и честных. Это было так близко обеим. Для эмоциональной Лизы эти рассказы вообще были откровением. Она сопереживала героиням, смеялась и плакала над их судьбами словно над судьбами живых людей. У Гермионы даже закралась подозрение, что этот сборник О’Генри первое в жизни Паркинсон печатное издание, которое она прочитала и осознала. До этого она просто не читала ничего кроме учебников, ну не довелось. И теперь с этого сборника Лиза открывала для себя мир большой литературы, но открывала по-своему, как умела. Она жалела бедных девушек, но твердо считала, что зря героини этих рассказов так честны и бескомпромиссны в своем бедняцком положении. По Лизиному мнению, любой путь хорош, если это путь к успеху, к безбедной жизни, и нечего, мол, важничать, запивая хлеб водой. Нашей слизеринке была чужда чистая мораль, и вот здесь-то у них с Гермионой были ярые разногласия. Налицо были дефекты воспитания Паркинсон как отпрыска чистокровной аристократической династии. Грейнджер какое-то время пыталась, а потом бросила попытки внушить Лизе понятие о моральных принципах. Жизнь научит. А пока они читали и обсуждали эти рассказы. Магловский светильник придавал их кухне-читальне особую атмосферу интимности и доверительности. Гермиона не зря заморачивалась, чтобы при любой возможности зарядить аккумулятор к нему, ведь в квартире не было электросети. Но это того стоило, его теплый свет словно согревал собой двух волшебниц безо всякой магии. Но долго это не могло длиться. Жизнь монашки точно была не для такого взрывного существа как Паркинсон, да и глубоко фиксироваться на чужих несчастьях было не в ее характере. Ее манила собственная жизнь, собственная ненаписанная история, полная компромиссов с самой собой. Ей надоело чтение по вечерам. Она словно бы сделала передышку и снова ринулась в бой за красивое будущее. Забегала Сью. У нее было всё хорошо. Она почти помирилась с родителями, по крайней мере, мама звала ее вернуться в отчий дом. Поздно. Сью теперь было не остановить. Она по самую макушку погрузилась в отношения, вила собственное гнездышко на съемной квартире Тоширо, благоустраивала быт и чувствовала, что их пара является центром вселенной. Сьюзан Боунс светилась от счастья. Она иногда заходила в Фел-Фел, покупала какие-то особые занавесочки, свечи, посуду — для них двоих, для их дома, для их уюта, для лучшего интима, для их счастья. Гермиона была рада наблюдать это. Ее радость была бы куда полнее, если бы она видела такое же воодушевление у Тоширо. Но нет, тот был внешне бесстрастен, словно робот. Он старательно прятал все эмоции. Тоширо выглядел сейчас несколько комично со своими наполовину отросшими волосами, которые странно топорщились, как колючки у ежа. Комичный серьезный робот-еж. По сути, Гермиона видела в нем отражение себя. Все эмоции убраны, выкручены на ноль — только так и можно было существовать человеку, который потерялся в жизни из-за своей неразделенной любви. Мы вот такие, комично-серьезные роботы. ***** Лиза снова куда-то убегала вечерами. Новый кавалер? Не признавалась. Да они почти и не виделись. Утром в субботу подруги, наконец-то, без спешки встретились на кухне. Обе заваривали ставший привычным растворимый кофе. Бедняцкий, как называла его Лиза. — Ты мне не нравишься, Эм, — мрачно посматривая на Гермиону, изрекла она. — Ты стала худая и унылая. Ты изменилась. Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Да нет, Лиз, тебе показалось. Я всё та же. Просто неделя была загруженной. — Ага, ага. Неделя. Сидишь тут одна, как сыч. Слушай, у нас там платье одно нарисовалось, клиентка отказалась брать, а я взяла, а что? Так вот, оно мне маловато, на тебя вот ровно впору будет. Смотри. И Лиза унеслась в свою комнату и вернулась со свертком. Беспрекословным тоном велела Грейнджер раздеться до белья прямо здесь же, в кухне («ой-й, чего я там не видела»), и силком надела на нее платье. Это было повседневное платье цвета терракоты, простого кроя, но явно из дорогой шерсти. Оно изумительно смотрелось на Гермионе, подчеркивая воздушность ее фигуры и оттеняя лицо. Лиза осталась очень довольна. — Нет, Лиза! Нет! — протестовала Гермиона. — Мне не нужно платье. Я никуда не хожу. Я не планировала тратиться на одежду в этом месяце. — Обидеть хочешь? — наигранно-зловеще надвинулась на нее Паркинсон. — Ты будешь носить это платье, и точка. Я хочу, чтобы ты не грустила, чтобы почувствовала, что ты не одна. Мне оно незадорого досталось, я тебе его просто так отдаю. Гермионе осталось только поблагодарить подругу. Особенно тронул порыв Лизы и слова про «ты не одна». Платье ей и самой очень понравилось. Мягкая ворсистая ткань нежно обволакивала тело теплом. — Слушай, а какого драккла ты никуда не ходишь? Тебе сколько лет, сто? И куда смотрят все твои гриффиндорцы? Они что, не устраивают тусовки в кабаках? — Наверное, кто-то из них устраивает, но меня туда не зовут. Я немного отдалилась от этой компании. — Ммм, всё. Завтра идем вместе, наши собираются в баре «Полуночный дозор». Отказы не принимаются. Платье у тебя уже есть. Завтра в семь, готовься. — Постой, Лиза. Я там никого не знаю. Мне… — Знаешь. Кое-кого знаешь, из наших, со Слизерина. Вот и будет сюрприз для тебя, а ты сюрприз для них. Да, и увидишь моего нового парня. — Вот как! И кто он? — Ну вот пойдем завтра, и узнаешь. Ты совсем засиделась, подруга. Книги это, конечно, здорово, но хорошая компания — это классная встряска для одиноких бирюков. — Это я-то одинокий бирюк?! Ладно, завтра в семь. ***** В «Полуночном дозоре» было шумно и накурено. Лиза сказала, что позже начнется музыкальная программа. «Потанцуем, оторвемся», пообещала она, и Гермиона поежилась. Зачем она вообще сюда пришла? Пугать мрачным настроением окружающих? За столом уже сидела компания из шести человек, четверо из них были Гермионе знакомы. Монтегю, Дафна Гринграсс и Миллисента Булстроуд со Слизерина и Майкл Корнер с Когтеврана. Пришедших девушек встретили радушно. Не задавая никаких вопросов, Гермионе тут же вручили высокий бокал с коктейлем и подвинулись, давая место за столом. Пэнси (здесь она была Пэнси) расцеловалась с Дафной и Милли и тут же включилась в общую болтовню. Гермионе представили двоих незнакомых ей парней, но она в рассеянности не запомнила их имена. Который же из них пассия Лизы? Или ни тот, ни другой? Судя по тому, что оба парня подсели поближе к Гермионе и наперебой принялись угощать ее закусками и пытаться рассмешить, парни были свободны. Монтегю и Миллисента, Дафна и Майкл были явными парами и обнимались, не стесняясь никого. «Что я здесь делаю? Здесь все беззаботны и расслаблены. Всё просто до примитивности. Лиза-Лиза, зачем ты меня сюда притащила? И насчет своего парня соврала.» Началась обещанная музыкальная программа. На сцену в противоположном конце вышли лохматые парни с инструментами и оглушили зал раскатами рока, от которого воздух завибрировал болью в ушных перепонках. В такт с музыкой включилось некоторое подобие стробоскопа, магический аналог. Вспышки света на секунду освещали лица людей, и тут же погружали во тьму. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Миллисента, которой не понравилось, что не видно закуски на столе, зажгла люмос и поставила светящуюся палочку в свой пустой бокал. Люмос вырвал у тьмы круг света и смягчил мельтешение «стробоскопа». И вдруг в этот круг света из темноты вплыло новое лицо. Бледное даже при свете вспышек. Хмурое или сосредоточенное. Парень вошёл в круг и оказался прямо за спиной Пэнси. Он подошёл вплотную и сзади обнял ее за талию. — Ах! Напугал, Драко! Ты где… — встрепенулась девушка, подняв к нему лицо. Тот наклонился к ней и заткнул ей рот поцелуем. Платиновая челка упала ему на глаза. Все заулюлюкали, приветствуя их пару.