Горящий светильник

Камень со всего разбега подкатился к краю пропасти и рухнул в бездну. Точно так же как этот камень летело в бездну бедное Гермионино сердце. Малфой оторвался от губ Пэнси и оглядел всех присутствующих. — Привет честной компании, — и сел рядом со своей девушкой. — Плесни-ка мне. Монтегю тут же протянул ему стакан с огневиски. Ребята взволнованно загудели и сдвинули бокалы. — С возвращением, Малфой! Тот горько усмехнулся одними лишь уголками губ, и тут взгляд его упал на Гермиону. — Не верю своим глазам! Грейнджер! А ты что здесь делаешь? — Я здесь… жду тебя. Она выпалила это на автомате. Это произнесло ее мертвое тело, потому что душа вместе с сердцем лежала там, на дне пропасти. — Пришла полюбопытствовать, что стало со мной? После того как ваше министерство упекло меня в Азкабан? — и он не по-хорошему усмехнулся. На него тут же накинулась Пэнси, что-то громко выговаривая. Но Гермиона уже ничего не слышала. Она больше не могла вынести этой пытки. Она не помнила, как выбралась из-за стола, как бежала по улицам, как аппарировала домой. Не видеть! Не видеть этой злой усмешки! Не слышать этих горьких слов! Не видеть этого бледного утомленного лица. Но она всё равно его видела. Он изменился. Даже два месяца, проведенные где-то на курортах Франции, не смогли стереть выражение затравленности и отчаяния в его глазах. Теперь для него она не только грязнокровка, недостойная внимания, но ещё и министерская шавка, винтик в механизме той машины, что наехала на его семью и прошлась катком по каждому из них. Где логика? Ну да, кое-кто из представителей Ордена Феникса вошли во властные структуры, но причем же здесь она? Гермиону сковало горькое чувство обиды. Хотелось плакать, рыдать, орать во всё горло от этой несправедливости. Но слез не было, вернее, они скопились где-то с внутренней стороны глаз, щипали и жгли, и не могли пробиться наружу, и всё из-за этой скованности, словно ее внешняя оболочка затвердела, как каменная. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. В ее дверь стучала Пэнси, что-то с жаром говорила, в чем-то убеждала, но Гермиона ее не слушала. Для верности собралась силами и поставила на дверь заглушающее не поднимая рук, не доставая палочки. Ей хотелось быть одной, в оглушительной тишине, быть единственным человеком в целом свете. Так прошла ночь и весь следующий день. Не было сил встать, что-то делать, куда-то идти. Гермиона гнала от себя всякие мысли, просто лежала и вспоминала заученные в детстве стихи, составы многокомпонентных зелий и подробно, словно рассматривала книжку с картинками, воспроизводила в памяти свое немагическое детство. Но сознание всё равно прорывалось сквозь этот кордон и возвращало ее во вчерашний вечер. Интересно, как отреагирует Лоренцо на ее невыход на работу? Вот вообще не интересно, впаяет ей какой-нибудь начет. Она попыталась создать Патронус, чтобы предупредить шефа, но поняла, что это бесполезно. В таком угнетенном состоянии духа об этом нечего было и думать. На второй день Гермиона всё же пересилила себя и пошла на работу. Там равнодушно выслушала предупреждение от Лоренцо о том, что день, пропущенный по болезни, не оплачивается и добавляет месяц к сроку ее пребывания здесь. Возражать и препираться не было сил. Гермиона удалилась к себе и целый день занималась тем что читала найденную в хранилище «Древнюю историю магического сообщества». Держа в руках распухший от времени фолиант с истертой обложкой, она почти забылась, на время отпустила свою обиду и с головой ушла в события прошлого. Рабочий день уже заканчивался, когда Гермиона заметила возле себя какое-то движение. Вздрогнув, подняла глаза от книги — рядом с ней стоял Патронус, белый волк, и смотрел прямо на нее. — Грейнджер, поднимись, пожалуйста, в зал, — почти прошептал он. Чей это Патронус? Чей это голос? Кого-то из парней? Вроде нет. Точно нет. Кто мог ее разыскивать? Она почувствовала как от волнения задрожали ее руки. Она поняла, КТО ждал ее в верхнем зале. Уходя, зашла за ширму и хлебнула прямо из горла глоток коньяка, бутыль с которым с момента ухода Энжи стояла нетронутой. Горло обожгло, Гермиону немного расслабило, но внутренняя дрожь не проходила. Да, у входа в торговый зал ее ждал Малфой. Он стоял, с независимым видом оглядывая помещение, скрестив руки на груди и старательно не глядя на косящихся в его сторону парней-консультантов. На его дорогой зимней мантии поблескивали растаявшие снежинки. Гермиона подошла к нему. — Привет. — Привет, Грейнджер… ммм… Гермиона. Пэнси объяснила, как тебя найти. — Зачем? — чтобы не выдать волнения, ей приходилось говорить отрывочными фразами. — Я пришел извиниться за тот вечер. Я повел себя как идиот. Мне не следовало так разговаривать с тобой. — Вот как? — Да, мы потом долго говорили с Пэнси. Она рассказала мне, как ты проявила инициативу и собирала подписи, стараясь вытащить меня из Азкабана. И моя мать подтвердила это. Я был неправ, набросившись на тебя с упреками. Прости меня. Она впервые прямо взглянула на него. Отметила, как заострились его черты и как он бледен даже два месяца спустя после Азкабана. — Тебе нужно мое прощение? — Конечно! Я только сейчас понимаю, что если бы не вы все, я бы загнулся в Азкабане. Всё к тому шло. Я готов благодарить каждого, кто приложил хоть мизинчик к… Слушай, ты можешь уже уйти с работы? Я старался подгадать и прийти к концу рабочего дня. — Зачем? — У меня есть серьезный разговор. Ну пожалуйста, Грейнджер! — Хорошо. Подожди здесь. Она метнулась к себе, собралась в мгновение ока. Для смелости снова приложилась к коньячной бутыли, стремясь избавиться от предательской дрожи. Они шли по людному Лютному, чуть поодаль друг от друга, и всё же рядом. Гермионе казалось, что это происходит во сне. Вот она, вот ее рука, а вот плечо Малфоя, на темную мантию ложатся редкие снежинки, вот его профиль, вот весь он. Только что он разговаривал с ней как с равной, как с давней знакомой. Остановись, мгновенье! Нет, длись вечно! Она привела его в «Сундук колдуна». Ах, Энжи, ты бы порадовалась за меня! Пока они шли через полутемный зал, Гермионе вдруг показалось, что среди людей возле стойки бара мелькнула знакомая спина. — Энжи! Но спина не вздрогнула, голова не повернулась, и тот, кого Гермиона признала за Энжи, скрылся в толпе. Показалось. Эх, показалось! — Я знаю, что надо заказать. Официант! Два вьюжных грога. Итак, я тебя слушаю, Малфой. Коньяк ли подействовал, или же Гермиона справилась с волнением, но постепенно ее отпустило, ей стало тепло и хорошо, просто невообразимо хорошо, как давно не было хорошо, нет, никогда в жизни еще не было так хорошо сидеть вот так, видеть перед собой Малфоя, слушать его и говорить с ним. — Во-первых, я хочу поблагодарить тебя за участие в моем освобождении, — Он был серьезен и чуточку торжествен. — Собирать подписи в защиту кого-то, помогать восстановлению справедливости — это так по-грейнджеровски. И он улыбнулся, хорошей такой улыбкой, без тени иронии. — А во-вторых, я смиренно прошу у тебя прощения за травлю в школьные годы, — Малфой смотрел прямо на нее, и в серых глазах его, как и в голосе, читались тревога и раскаяние. — Сейчас я осознаю, каким кретином был тогда. Ваша троица страшно бесила меня, но если говорить начистоту, я, наверное, жутко завидовал вашей популярности в Хогвартсе. На шестом курсе эту подростковую блажь начала вытеснять суровая действительность. И уже сидя в стылой камере Азкабана, я много думал. Вы трое реально спасли наш мир от бесноватого монстра. А я, увы, сыграл во всей этой истории совершенно незавидную роль. Тюрьма изменила меня. Сейчас мне мучительно вспоминать о том, каким я был. — И насчет того вечера, — продолжал он, всё так же глядя ей в лицо. — Когда я увидел тебя среди слизеринцев, во мне автоматически сработало привычное по школе раздражение. Я был уверен, что отличница Грейнджер после победы Ордена Феникса уж точно находится под крылышком министерства и широко шагает по карьерной лестнице. Пэнси вправила мне мозги. Хочешь, принесу извинения при тех людях, что там были? — Нет. Мне достаточно твоих извинений лично мне в лицо. Гермиона настороженно слушала, но избегала прямого взгляда на Драко. Чтобы это выглядело естественно, она крутила в руках бокал, разглядывая на свет ментоловые снежинки. В маленьком, замкнутом стеклом пространстве кружилась настоящая вьюга, как и в ее голове от нахлынувших эмоций. Напиток казался ледяным, но обжигал, как только попадал в горло. Гермиона не знала, насколько крепок этот грог, но чувствовала, что недопустимо быстро пьянеет. Еще чуть-чуть, и она не сможет сдерживать эмоции и ляпнет что-нибудь непоправимое. Гермионе пришлось призвать всё свое самообладание и постараться собраться. Вместе с тем, сама ситуация доставляла ей острое удовольствие. Она словно плыла в счастливом сне, в эйфории, и после всех мучений это было как бальзам на сердце. Но игла сомнения продолжала терзать мозг: это не могло быть правдой, ну правда же, сейчас он жестко усмехнется, сменит тон и скажет: «Что, грязнокровка, поверила?» Но этого не происходило. — Я был совсем плох, там, в тюрьме. За мной уже и ангел приходил. Он, кстати, был похож на тебя. Строгий такой, но внутри себя нежный. Он пришел, сел возле меня и просто смотрел, вот так, с немым укором. Но потом отпустил меня, улыбнулся и сказал, что, похоже, я выберусь. Вот, так и вышло, я выбрался. И я очень благодарен всем, кто мне помог выбраться. И прежде всего Блейзу и Пэнси. — Вот как? — Да. Блейз спас мою мать, нашел ей убежище от преследования властей. Она, кстати, выкупила у хозяйки тот домик и иногда проводит время там, в беседах со своей подругой, представляешь? Так вот, видимо, он же, Блейз, придумал что-то, нашел какой-то ритуал, который смог воздействовать на решение судьи. — Почему ты так решил? — Моя мать рассказала, что незадолго до того, как всё завертелось, они вдвоем приезжали к ней, с этаким заговорщицким видом. Пэнси даже срезала прядь ее волос, тайком, но моя мама заметила это. Волосы — обычное дело, когда речь заходит о ритуалах. — Поня-а-тно. Значит, Блейз. — Да. Я перед ним в неоплатном долгу. Я пытался разыскать его, но тщетно. Ясмин, его мать, недвусмысленно мне сказала, что Блейз находится далеко и велел никому не говорить где и никому не давать свой адрес. Такова его воля. Я ничего не понимаю! Может, таково было условие ритуала? Грейнджер, может, ты что-то об этом знаешь? Она знала об этом всё, но скорее дала бы себя убить, чем призналась бы в этом. Поэтому поспешно сказала: — Нет, не знаю. А почему ты не спросишь у Пэнси? — Спрашивал. Не говорит. «Ничего не знаю, никаких ритуалов не делали, прядь волос срезать попросил Блейз, а сейчас Блейз в Италии». Не признаётся. Я узнавал, нету его в Италии. У нас есть общие знакомые, имеющие отношение к бизнесу семьи Забини в Палермо, вот у них я и навел справки, он был там два месяца назад. Гермиона закусила губу, силясь не сказать лишнего. Ей трудно было откровенно лгать, проще промолчать. Но один вопрос так и жег ей гортань. — А что же… Пэнси? — А что Пэнси! Она — моя спасительница. Я уже был по отношению к ней тварью неблагодарной. Тогда, на шестом курсе. Она была единственной, кто пытался поддерживать меня. Я тогда был в жутком раздрае, просто в смятении, меня держал за горло Темный Лорд, и мне ни до кого не было дела. Я плохо с ней обошелся тогда. Вот прям как мразь. Но Пэнси простила меня и снова помогла мне. — Ты с ней… из благодарности? — Я… нет… не знаю. Знаю, что на нее можно положиться, она не предаст. Теперь знаю. Такими верными людьми не разбрасываются. Слушай, а что это я тебе всё это рассказываю? А ты слушаешь… Я и не представлял, Грейнджер, что с тобой так легко. Говорить, размышлять. Я так боялся сегодняшней встречи… А общаясь с тобой, расслабился, как…. — он помолчал, подбирая слова. — …как будто домой вернулся. Слушай, давай будем друзьями, а? — Ладно. Будем друзьями. Погас последний луч надежды. Друзьями? Конечно. Гермионе страшно захотелось нанести самой себе заклятие Силенцио, ведь с языка так и слетало: «Друзьями?! Но для меня этого мало!!» (привет, Тоширо!) — Вот это да! — было видно, как его это воодушевляет. — У меня просто новая жизнь началась! Чем же я так угодил верховным силам, что мне дали второй шанс? Не иначе как тот ангел замолвил за меня словечко. Мне вернули жизнь, доброе имя и замок. А тут еще сама Грейнджер согласна быть моим другом! Вьюжный грог подействовал и на него. Но Малфою, в отличие от Гермионы, не обязательно было держать язык за зубами. — Значит, ты прощаешь меня, за прошлое? Вот так просто?! Я бы на твоем месте еще раз как следует врезал мне по лицу. Ну, как тогда на третьем курсе. Прям от души! — Не зарекайся. Может, еще врежу. — Слушай, а может, тебе нужна сейчас финансовая поддержка? Пэнси говорит, вы живете очень скромно. Я могу помочь? — Нет, Малфой, нет. Спасибо, нет. — Так я не услышал прямого ответа. Мне это очень важно. Гермиона Грейнджер, ты принимаешь мои извинения?! — Да. Я принимаю твои извинения. Пора было уходить. Но у Гермионы не хватало сил прервать их встречу, оборвать тоненькую завязавшуюся между ними нить взаимопонимания. Дружбы, да, будь она неладна! — Официант, чай и пастуший пирог.