Горящий светильник

Парк встретил их тишиной. Это в других парках проходили предрождественские ярмарки, шумела веселая толпа, играла музыка, перемигивались огоньки и выстраивались в ряд палатки со сладостями и сувенирами. А здесь, в тихом благопристойном Ричмонде на окраине Лондона парк пустовал, словно его позабыли пригласить на праздник. Почему он выпал из обоймы ярмарочных мест — непонятно. Парк стоял нахохленный и пустой. Но в этой пустоте было какое-то горькое очарование. Задумчивость. Тишина. И только декабрьский злюка-ветер трепал новогоднюю гирлянду на столбе да, шелестя, гнал по аллеям сухую листву с оголенных платанов. Гермиона задумчиво-печально оглядела центральную площадь парка. Здесь совсем ничего не изменилось, здесь всё осталось как в ее детстве, здесь каждая скамейка, каждая аллея помнила кудрявую девчушку Грейнджер и ее заливистый смех. Неожиданно для себя она остановилась, предаваясь нахлынувшим воспоминаниям. — В этом парке я когда-то гуляла с мамой. Вон пруд, мы с ней кормили там маленьких уточек. Вот скамейка, где она любила сидеть, пока я играла поодаль. Иногда я пугала маму, убегала и пряталась. И она действительно пугалась, а я потом выбегала из своего укрытия, хохоча. Детская жесткость. Ах, мама, я больше не хочу от тебя убегать! Голос дрогнул слезами. Эти слова, нервные, звенящие, словно заклинания, вылетели сами собой, помимо ее воли, как будто Гермиона находилась тут одна. И тут же пожалела об этом. — У тебя какой-то конфликт с матерью? — Д-да, — неопределенно махнула рукой. — Всё непросто. — Расскажи. Не бойся, я никому. — Это длинная и непростая история. И я предстаю в ней в ужасном свете. Лучше не надо. — Но тебя это мучает, я же вижу. Не бойся, расскажи. Мы же друзья. Вот Поттеру ты рассказала бы? — Он знает. Конечно знает. Долгое время, все годы в школе, мы были друг для друга как на ладони. Знали буквально всё. Но сейчас… — А сейчас вы отдалились. Так вышло, что я рядом. Ну ладно, если ты мне не дове… — Летом девяносто седьмого я стерла память своим родителям! — звенящим голосом выпалила Гермиона. — Вернее, стерла себя из их памяти. И она принялась запальчиво рассказывать свою историю. И, честно, с каждым сказанным словом ей становилось легче на душе. В этот час в пустынном декабрьском парке не было ни души поблизости, и Гермиона говорила громко, сбивчиво и горячо. Почти кричала. Ее голос звенел и разносился эхом в холодном воздухе. Она как будто избавлялась от боли, накопившейся внутри. Драко стоял вполоборота к ней, почти отвернувшись, но по ходящим желвакам на его скуле она видела то жадное внимание, с которым он слушал ее рассказ — не вежливое или показное, а именно жадное, живое. Он разделял с ней тяжесть ее тайны. А она с каждой проговоренной фразой освобождалась от груза своей тяжелой ноши. Она рассказала о недавних событиях в Блу-спринг, о встрече с родителями. О том, как вроде бы всё хорошо прошло. Но дальше Гермиона впервые для себя озвучила то, что сама поняла лишь недавно: — Я знаю, что она знает. Мама. Она, возможно, увидела мое отражение в чем-то в момент, когда я произносила заклинание стирания памяти, и сейчас, вспомнив меня, она вспомнила и тот момент. Она сделала вид, что поверила профессору Марголису, что тогда действовал какой-то злоумышленник, но на самом деле моя мама вспомнила всё. Она точно знает теперь, что ее дочь способна решать за других как им жить, и не дрогнувшей рукой претворять это в жизнь. Она боится меня. Подсознательно боится и не знает, чего теперь от меня ожидать. От меня, своей дочери. Вот и вся история. Гермиона тоскливо замолчала. Отзвук ее голоса продолжал звенеть в ушах у обоих. Что он скажет? Зачем она всё это… Драко развернулся к ней, шагнул. И сделал вещь совершенно немыслимую. Он сграбастал ее обеими руками, крепко обнял и прижался щекой к ее затылку. Она замерла, боясь спугнуть этот момент, не двигаясь и не дыша. Так они и стояли некоторое время: Гермиона с остановившимся сердцем («Это невозможно. Этого просто не может быть. Я сейчас умру.») и Драко, согревающий ее крепкими, совершенно братскими объятьями. — Я с тобой, — тихо и ласково сказал он куда-то ей в макушку после долгого молчания. Потом просто тихонько отпустил ее и отошел в сторону. Они какое-то время молчали, идя к выходу из парка. Шли немного поодаль, испытывая легкую неловкость. Шагая чуть впереди, он вдруг заговорил, негромко, словно сам с собой, зная, что она идет следом и точно выслушает его: — У меня были очень сложные отношения с отцом. Я то восхищался им, то ненавидел, а чаще и то и другое сразу. Он был достаточно холоден со мной и необычайно требователен. Даже жесток. Всё уравновешивала мама… А сейчас отец и вовсе отрекся бы от меня, узнав, что его сын больше не придерживается идеи чистоты крови. Но… Знаешь… Я всё равно люблю его. Очень хорошо, что в Азкабане мне не потрудились сообщить о его смерти. Я не знал. Это известие стало бы для меня той самой последней каплей… Я никогда не пытался сформулировать это для себя, но ты своим откровением вызвала у меня эти мысли. И потребность сказать вот это. И всё. Неловкость тут же улетучилась. Гермиона поравнялась с Драко, на ощупь нашла его ладонь и сжала ее. Они больше ничего не сказали друг другу, не обменивались понимающими взглядами. Просто молча шли, держась за руки. Гораздо сильнее любой неловкости было чувство освобождения от сковывающей душу тяжести. Они только что рассказали друг другу то, что жгло, мучило, не давало покоя, и знали, что сохранят эти исповеди в тайне. Они просто обменялись своими сокровенными мыслями, и это вывело их на новую степень доверия. Почти весь день сегодня, неожиданно оказавшийся днем испытания для обоих, они прошли, держась за руки, в прямом смысле. Да и в переносном тоже. Домой она вернулась в смятении. Снова и снова переживала тот момент, когда... …он обнял ее. Прошептал: «Я с тобой». Это тот самый человек, который называл «грязнокровкой» и старался уязвить как можно больнее?! Ничего общего. Теперь рядом с ним тепло и надёжно. И тем более сложно оставаться в дружеских рамках! Как же хочется провести рукой по щеке… подойти близко… еще ближе… коснуться губ… прошептать «Не бойся»... Очнись, Гермиона! Ты всё еще в том зеркале, «Око внутри»! И некому надавить на болевую точку, чтобы ты вышла из этого волшебного губительного транса. А выйти надо… ***** — Здравствуй, Хэрумиона. — Привет, Тоширо! Давненько не общались с тобой. Как дела? — Всё хорошо. Я пришел попрощаться. — Да, я знаю, вы едете в Японию в… — Нет, не знаешь. Мы уезжаем навсегда. Я не вернусь в Англию. — Тоширо! — …и поэтому я пришел, чтобы попрощаться с тобой. Я не могу так больше. — Что ты имеешь в виду? — Я не думаю, что тебе надо расшифровывать. Ты всё и так знаешь. — Знаю. Мне очень жаль. Искренне жаль. Но как же Сьюзан? Ты увозишь ее от родных. — Я везу ее к своим родителям. И она сможет приезжать сюда. Иногда. — Ты любишь ее? — Я ее обожаю. Ты была совершенно права. Она нежная и сильная одновременно. С ней не скучно, она веселая и креативная. Она чудесная. Но… люблю я… тебя. — Тоширо!! — Да. Я люблю тебя. И это неизменно. Как восход солнца. Как приход весны. Я всё вижу. Я вижу как ты изменилась. Я вижу как в твоих глазах загорается огонь. Он ещё не полыхает, и ты сама его еще не осознаёшь, но я ясно вижу его зарождение. Это знак предчувствия. Это признак счастья в любви. Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я понимаю тебя как себя. Нет, лучше. Я люблю тебя. Я в последний раз разрешаю себе сказать это. Будь счастлива, Хэрумиона. Прощай! Тоширо резко развернулся и вышел из лаборатории. Потрясенная Гермиона, не в силах двинуться, еще долго всматривалась в пустой коридор.