Не считая Катета

-Я тебя внимательно слушаю, - Ольга явственно ощущает, как нелегко сидящему напротив другу подбирать слова, и действительно не вмешивается, не лезет больше с вопросами, даёт время собраться с мыслями. Честно говоря, злится она больше не за то, что в сообщении получила (хотя и это обидно, конечно, но кто из нас ни разу на эмоциях чепухи не нёс?), а за то, что этот гений недоделанный методично плюёт на собственное здоровье, скрывая приступы и из-за этого ещё глубже утопая в комплексе вины. -Вот как бы тебе объяснить, - Толя ещё больше нервничает: ему на ум приходит лишь самая идиотская аналогия, за которую он будет либо нещадно бит, либо окончательно послан, либо просто причинит ей в очередной раз такую боль, что лучше оба предыдущих варианта сразу, - Вот ты – заранее прошу прощения за грубость – что принесла сюда с собой из следкома? -Кофеиновую зависимость, кошмары и кучу триггеров, - на автомате отзывается Дунаева, даже не подумав обижаться: видимо, поняла, что не просто так он такую острую тему затронул. -Значит, ты меня поймёшь. Я примерно то же самое привёз из родного дома. Взгляд девушки становится ещё внимательнее. Теперь многое в её голове пусть и не встало пока окончательно на свои места, но определённо становится более понятным. Человек, привыкший извиняться за каждое слово, действие и буквально за факт своего существования, таящийся при первой же проблеме со здоровьем и не умеющий просить помощи, явно не с пустого места весь этот «багаж» взял. Да и в шестнадцать лет просто так от хорошей жизни в общежитие не заселяются… Ольга привыкла (и совершенно обоснованно) считать себя человеком, которому очень повезло с родными. Она родилась и выросла в такой семье, про какие в народе говорят «дом – полная чаша». Мама с папой, сорок первый год подряд в любви и согласии живущие. Старшие братцы – жуткие язвы и сорвиголовы, давно уже превратившиеся в серьёзных дядек, но так и не переставшие присматривать за шебутной сестрицей на расстоянии через соцсети. Ей, в отличие от некоторых незамужних ровесниц, слова никто не говорит на тему «тебе тридцатник в этом году, а ты всё ещё в девках сидишь» – понимают, какая непростая и ответственная у неё работа и к какой цели она стремится сейчас. Дружно держат кулачки за её аттестацию и ждут в гости на майские уже «товарища капитана». Когда четыре года назад ей, ещё сотруднице следственного комитета, подарили на юбилей машину, всей семьёй скинувшись – она сначала пять минут сидела в шоке, потом полчаса ругала их за «напрасные траты», порывалась авто продать, а деньги вернуть. Унял разошедшуюся сестру только тот самый Гошка, резонно заметивший, что следователю без своих колёс никуда, а с её зарплатой копить придётся лет десять. В общем, вот в таком вот сумасшедшем и безмерно любимом цыганском таборе прошло её детство и юность. Может быть, именно поэтому Ольховскому и компании не удалось сломать её окончательно. Но слепой Дунаева никогда не была. Знала и видела, что у многих бывает иначе. Помнила одноклассниц, от чьих грамот со сплошными пятёрками отмахивались равнодушные или просто измождённые работой матери. Однокурсниц, избегавших звонить родителям, чтобы не выслушивать раз за разом набившее оскомину «не женское это дело – силовиком быть». А уж когда познакомилась с Амели и узнала, что бедной подруге пришлось пережить – чуть не потеряла дар речи от ужаса, но в её словах ни капли не усомнилась. Знала, видела, догадывалась и сочувствовала всей душой. Когда в их маленькую компанию влился Тёма – диву давалась, насколько они похожи и насколько разные одновременно. Тёма рано потерял отца, жил с одной только мамой, они переживали вполне понятные финансовые трудности – но в её безусловной любви он не сомневался никогда. И сейчас, когда не дежурит в ФЭС, то и дело рвётся в больницу помочь ей с каким-нибудь особо сложным пациентом или накопившейся отчётностью. И до сих пор (да-да, Ольга сама собственными ушами слышала!) с тяжёлыми вздохами отвечает на звонки Марии Павловны: «нет, мам, я не забыл поесть и достаточно тепло одет, всё хорошо, не беспокойся, пожалуйста». Ей это как никому знакомо – у самой вон целая орда блюстителей здоровья и порядка в соседнем городе. А вот Толя всегда был для неё загадкой. То, что с его прошлым что-то не так – девушка поняла почти сразу. Ну не реагируют так затравленно на любую критику и не видят насмешки в любой похвале или одобрении люди, жившие в нормальной атмосфере. Поначалу ей казалось, что Ломов, как и она, принёс свою настороженность, комплекс вины и пренебрежительное отношение к себе самому с прошлого места работы – что и неудивительно, учитывая историю с Варей, в которой старлей хоть и не была замешана, но потом узнала во всех подробностях. А теперь выясняется, что вся эта ноша – подарок от родных и близких. Почему она даже не удивлена? -Понимаешь, когда ты слышишь с малых лет, что твоя астма – это позорная проблема, от которой у всех одни неприятности, - наконец продолжает Толя, собравшись с силами, - поневоле начинаешь принимать это на веру и учишься скрывать, чтобы хотя бы где-то на тебя не показывали пальцем, не делали из тебя изгоя или не мешали учиться по любимой специальности. Я с первого курса прятал от всех ингалятор, потому что мечтал о нормальной, настоящей практике – а кто доверит её хлюпику, задыхающемуся от пыли? -То есть, - Ольга привыкла ко многому, она опер, в конце концов, и уже потихоньку набирается опыта – всякое видела. Но то, что рассказывает с виноватым видом друг, даже в её пёструю и многоплановую картину мира не укладывается, - ты хочешь сказать, что дома тебя обвиняли в твоей же болезни? -Скорее в её последствиях, - со вздохом кивает Ломов, - И, честно говоря, я их даже понимаю, наверное. Потому что сначала мать из-за меня из больничных не вылезала, когда я совсем мелким был. Потом отец возмущался по поводу освобождения от физкультуры – не должен, мол, мужик физической нагрузки бояться. Потом кто-то из одноклассников пустил по школе байку, что у меня в ингаляторе – на самом деле не то наркота, не то химическое оружие. Ну а когда я наконец-то поступил в универ и сбежал в общежитие – там совсем другая жизнь началась. Программирование, химия – Оль, ты бы знала, как я обо всём этом мечтал и как был счастлив, соприкоснувшись с этим в реальности… - рассказывает о своей сбывшейся мечте с такими сияющими глазами, что подруга мгновенно представляет, о чём он говорит. Это как… как для неё – звание капитанское получить, вот. -И ты очень боялся всё это потерять, да? – девушка уже догадывается, куда дует ветер. И, честно говоря, не уверена, что в его тогдашнем возрасте и в его ситуации вела бы себя иначе. -В точку, мисс Марпл. Знаешь, вот вроде бы поступил на любимый факультет, хочешь заниматься настоящей работой, а не только над теорией чахнуть – а на подкорке так и сидят все эти слова из детства. Куда, мол, тебе, да кто тебя возьмёт на серьёзную специальность, да тебя отчислят, потому что не справишься, да ты нас опозоришь – и далее по списку. Вот и стал маскироваться. У нас и так техника безопасности в лабораториях на высоте была – а я её даже перевыполнял, чтобы не вдохнуть ненароком что-нибудь и приступ не спровоцировать. А если всё же случалось – тут же находил удобный предлог, сбегал и пережидал. -Дурища ты, как Тёма скажет, - Дунаева только устало головой качает, - Так издеваться над своим здоровьем... Но там ладно, ещё могу понять. А здесь, в ФЭС зачем партизанить-то, когда Галина Николаевна тебя на работу взяла, всё о твоей астме зная? Что, думаешь, она бы уволила тебя за приступ? Или полномочия ограничила? -У неё не было выбора, потому что я на исправительных работах, - упрямо поджимает губы Толя, - А вот как срок закончится – думаешь, оставят меня здесь? -Не думаю, а уверена. Вот честное старлейское. Если, конечно, не будешь ерундой страдать, а научишься заботиться о себе, просить и принимать помощь. Этим ты не слабость свою покажешь, а наоборот, ответственность и добросовестность. Вот смотри, - пытается объяснить прописные истины Ольга, - если сотрудник осознаёт, что с ним периодически случаются приступы, носит с собой лекарства, в случае приступа уходит домой восстанавливаться, а возвращается на следующий день уже с нормальным самочувствием и готовым к труду и обороне – разве такой сотрудник достоин порицания? Наоборот, только уважения за то, что не подвергает себя опасности на рабочем месте и вообще умеет думать головой, а не плюёт на все возможные риски. -А ведь я даже и не смотрел на всё это под таким углом, - задумчиво бормочет программист, - Оль, а ты ведь права. Ты хотела мне помочь, объяснить Галине Николаевне, что я не просто так в морге Артёма отвлекаю, что у меня уважительная причина… А я, идиот, на тебя ещё и наорал в сообщениях. Прости, пожалуйста. Я правда не хотел на тебе срываться и уж тем более не считаю тебя способной на подставу и подлость. -Прощу, - с самым серьёзным видом, но с усмешкой в глубине глаз обещает оперативница, подъехав на своём стуле поближе, - Но при одном условии – если ты прекратишь наплевательски относиться к своему здоровью и перестанешь играть в партизана. Тем более, в ФЭС это бесполезно – тебе лучше меня известно, что тут у каждой стены глаза, уши и камеры. -Обещаю. Честное хакерское. -То-то же. -Но и ты должна пообещать кое-что. И не только мне, а и Тёме с Оксаной, - эксперт хитро прищуривается. -И что я должна такого пообещать, а, гений шантажа? – парирует девушка, принимая вызов. -А то же, что и я. А именно, больше не ходить тут ходячим мертвецом и не носить в себе молча всякую дрянь, привезённую из следственного, - продолжает Толя уже другим, неподдельно взволнованным голосом, - Оль, нам с Тёмой ведь тоже не наплевать было, что из тебя после визита к этим твоим зомби слова не вытащишь. Мы тебе, на минуточку, друзья, а не для мебели. А ты меня в морг сгрузила, как багаж, и сразу прочь. И до этого ничего нам толком не рассказала. А я ведь переживал, между прочим! -И ты меня тоже прости, - сейчас Ольга как никогда остро ощущает свою вину ровно в том же, в чём упрекала Ломова, - Я просто не хотела изливать следкомовскую мерзость на вас. Мы все и так света белого не видим – я вот только от Туси приехала, а она тоже не может опознать нападавшего, Амели с Андреем вообще сами не свои, Тёма, слава богу, сегодня хотя бы отдыхает от дежурства – а тут я вся такая важная со своими особо ценными травмами с прошлой работы. Смешно же, Толь! -Вообще-то ни разу. Тебе было бы смешно оттого, что мне больно? Или Артёму? Или Оксане? Вот, - торжествующе подмечает программист, встретившись с её виноватым взглядом, - А почему тогда ты уверена, что мы бы обесценили твои проблемы и твоё прошлое? -Когда там побываешь, пусть и недолго совсем, всё под другим углом видится, - устало признаётся старлей, - Потом понимаешь, конечно, что это всё просто старая травма, но… -Но вместе переживать всю эту гадость в любом же случае легче, чем поодиночке, правда? Или ты уже забыла? -Забудешь тут, - бурчит себе под нос Ольга и тут же оказывается натуральным образом застигнута врасплох: Толя, как и она сама несколькими минутами ранее, придвигается к ней ближе, не потрудившись встать с места, и тянется обнять. Она, конечно, только за – сама скучала, а то ишь, развёл тут партизанщину в условиях отдельно взятой лаборатории – то в морге прячется, то на неё бочку катит! Ссора самым естественным образом сходит на нет. Но обещание прекратить изображать из себя героев-молчунов, проговаривать и решать проблемы сообща по мере их поступления оба помнят и собираются сдержать. -Кхм, - в сию трогательную сцену, больше напоминающую детский сад, вклинивается деликатный кашель капитана Шустова, вернувшегося на рабочее место и посчитавшего, что скорее всего за это время конфликт уже успел себя исчерпать (в чём Игорь, надо сказать, не ошибся). Эксперт и оперативница, синхронно вздрогнув, разъезжаются каждый на своё место. Дунаева, спохватившись, уступает стул Игорю, который, ничуть, впрочем, не обидевшись, невозмутимо продолжает, - Я прошу прощения, что прервал вашу родственную дипломатию, но в ФЭС пришла Людмила Варенцова. -Варенцова? Живая?! – вырывается у обоих одновременно. Кажется, в деле назревает новый поворот… Остаётся только надеяться, что этот поворот не заведёт ФЭС в тупик.