Не считая Катета

События следующего часа напоминают какой-то учебник по оказанию первой помощи, вот ей-богу. Тукаев, триста раз прокляв тот день, когда решил подать документы в медицинский, буквально заставляет себя задвинуть куда подальше всё, что он чувствует как друг, родственник, близкий человек – называйте как хотите, и остаться просто врачом. Врачом, у которого на руках истощённая работой девушка, только что чуть не потерявшая сознание, наверняка уже не первые сутки толком не спавшая, ещё и чудом избежавшая острого приступа мигрени этой ночью. Что он может сделать? Всё то же, что с любой другой пациенткой на Олином месте. Бережно уложить на кушетку, осмотреть и безжалостно констатировать тот факт, что сегодня утром он проявил непростительную, преступную халатность, выпустив её на работу. У человека хроническая мигрень, осложнённая полученной два года назад контузией – а он уступил её упрямству, понадеявшись на благоразумие и надёжное плечо Майского. И вот результат. Ещё немного – и поехала бы на «скорой» в неврологическое отделение. Он совершенно никуда не годится. Ни как друг, ни как медик. -Оль, ты меня слышишь? - обращается к ней, всё-таки надеясь, что самое страшное позади. Кажется, его отчаянные надежды оказываются кем-то свыше услышанными – Дунаева на него реагирует, смотрит вроде как даже сфокусированным взглядом и на контакт идёт: -Слышу. И вижу. Всё в порядке, Тём. Кроме того, что мне предстоит добить Толю и тебя до кучи, потому что ты из-за нас уже скоро крышей поедешь, - бесцветный голос подруги пугает и злит одновременно. Точнее, злил бы, если бы у него хоть сколько-нибудь сил осталось. Вот почему эта вроде как взрослая, умная девушка, вчера, кстати, вполне проявлявшая ответственность и сознательность, сегодня опять думает о ком и чём угодно, кроме собственного здоровья? Нет, как человек и друг он всецело понимает Ольгу. Сам знает, как тяжело кому-то родному и близкому такие вести сообщать. И мамино безнадёжное, усталое принятие помнит – когда она смирилась, в отличие от него, с тем, что отец уже не вернётся. И на службе у него на руках люди гибли. Кому как не ему понимать, как страшно столкнуться с подобным в первый раз? Но как врач он видит то, что ещё шаг, ещё одно неосторожное движение – и она доконает себя вконец. Предлагал же Майский взять на себя эту невыносимо сложную для неё миссию… Вот и зачем было отказываться? Снова геройствовать потянуло, как в первый год службы? -Тём, - Ольга каким-то чудом правильно интерпретирует его многозначительное молчание и слишком говорящий взгляд, - Майский… Ну он же Майский. Он дров наломает. А так – я хоть рядом буду, смогу хоть как-то помочь, поддержать, насколько это, конечно, возможно в такой ситуации. Артём кивает. В этом он всецело был бы с ней согласен, не будь она сейчас в таком состоянии. -Ольга Вадимовна, послушай меня внимательно, - он присаживается рядом и старается вложить в голос максимум убедительности, надеясь, что эта чокнутая будет в состоянии воспринимать информацию по делу, - Сейчас ты пьёшь успокоительное, потом мы с тобой идём в лабораторию и вместе всё рассказываем нашим. С Галиной Николаевной всё равно Майский разговаривает, так что не вздумай переживать о недонесении сведений. Если Толе понадобится помощь, - предупреждает готовое сорваться с губ подруги возражение, - я забираю его сюда и делаю всё, что нужно. А ты, - снова смотрит пристально и очень-очень строго, - чтобы сегодня больше на выезд носа не казала и вообще не садилась за руль. Хочешь – Оксане до конца смены в лаборатории помогай, если уж совсем без работы невмоготу. Но если узнаю, что на выезд напросилась – пеняй на себя. Девушке остаётся только промолчать в знак согласия. Сил спорить не остаётся уже абсолютно никаких. Оксана и Толя при виде подавленных лиц спешащих к ним друзей априори не ожидают ничего хорошего. Наверное, оба подсознательно догадываются, о чём идёт речь – не зря же Серёга Майский будто нарочно весь день их избегал, то и дело мелькая в коридоре, но даже на пороге лаборатории не показываясь. -Толь, Амели, у нас тут… в общем, совершенно никуда не годящиеся новости, - устало выдыхает Ольга, со страхом и отчаянием вглядываясь в лица обоих. На секунду в техотделе повисает молчание, ни в каких комментариях не нуждающееся. Что тут ещё говорить? И так всё яснее некуда. -Витьки больше нет, да? – наконец нарушает затянувшуюся паузу подозрительно спокойный голос Ломова. Странно, но ничто в нём не выдаёт шока или потрясения – он просто чуть сосредоточеннее, чем надо, изучает все находящиеся сейчас вокруг него неодушевлённые предметы, будто ища среди них подходящий источник заземления. Тукаев и Дунаева синхронно кивают. -Мы нашли его у той самой заброшенной постройки, из соты которой он тебе звонил, - немного выдохнув, продолжает оперативница, - и уже распорядились, чтобы его доставили сюда. Толь, нам очень жаль. Мы вообще его не знали, но можем догадываться, что… -Мне работать надо, - прерывает вдруг её на полуслове такой же невозмутимый, как и минутой ранее, голос программиста. Но и Тёме, и Ольге прекрасно известно, что за этим внешним спокойствием кроется. Не укрывается от их зорких встревоженных взглядов и то, как их друг чуть ли не до крови закусывает губу и изо всех сил сдавливает пальцами ни в чём не повинную беспроводную мышь, - Если я не смог спасти Витьку – так должен хотя бы выяснить, по чьей вине он погиб. -Толя, если сейчас тебе слишком трудно с этим справиться – не бери это на себя, - пытается вмешаться Артём, но и он натыкается всё на то же препятствие в виде демонстративной отстранённости и холодного взгляда кажущихся сейчас ярко-синими глаз: -Тём, сейчас эмоции ни к чему. Я на рабочем месте, я и работаю над расследованием преступления, кто бы ни оказался его жертвой. Тукаеву остаётся только вздохнуть и пытаться справиться с охватившим его ощущением полной безнадёги. Благо, Оля чувствует его состояние, смотрит, будто извиняясь, и переключает его внимание на себя: -Тём, я за ним присмотрю, - шепчет совсем-совсем тихо, - и если что – мы сразу к тебе. Оба. А я и на самом деле останусь тут помогать. -Хорошо. Только берегите себя все, пожалуйста, - так же шёпотом отзывается Артём и тут же вновь переходит на обычный голос, - Что ж, я тогда в морг, мне всё равно работы ждать, - с горечью качает головой, - Но если хоть у кого-то что не так с самочувствием – ради бога, не тянуть, а сразу ко мне. Безмолвным ответом ему служат сразу три одновременных кивка. Старлей и впрямь остаётся в техотделе в качестве дополнительных рабочих рук. Где-то в памяти шевелится что-то смутно знакомое, подсовывая ощущение дежавю. Конечно, это уже было. С полгода назад, когда расследование дела об изнасиловании первокурсницы из благополучной семьи чуть не пошатнуло психику Амели – она тоже напрашивалась в качестве помощника в лабораторию, хотя толку от неё при проведении экспертиз было не особо-то и много. Но оставить в одиночестве травмированную, выбитую из колеи триггерами подругу просто не представляла для себя возможным. Придётся заниматься тем же самым в очередной раз и теперь с Толи глаз не спускать. Она прекрасно понимает его желание не выносить боль наружу, а похоронить внутри, закопавшись с головой в работу. Сама бы, наверное, так поступила, если бы оказалась (триста раз тьфу-тьфу-тьфу!) на месте Ломова. Значит она просто будет рядом, а если что – действительно постучится к Тёме. А вечером, когда они с Толей будут уже у неё дома – может быть, он почувствует себя в безопасности и сможет выговориться, выплеснув самое болезненное. Оксане просто душу в клочья разрывает от необходимости смотреть на весь этот происходящий вокруг мрак. Что с ними творится? Чем они четверо заслужили эти бесконечно повторяющиеся удары судьбы именно по ним – не прямо, так ксовенно? Как это остановить? Оксана, видимо, какой-то частью себя всё ещё осталась маленькой наивной девочкой, которая верит в сказки, одинаково добрый ко всем мир, победу героев над злодеями и вообще во всё хорошее. Вот этой идеалистской детской частью ей очень хочется надеяться, что вся эта череда преступлений, направленных на их знакомых, наконец прекратится. Что они все смогут выдохнуть. Что Тёма в кои-то веки в полной мере позаботится и о себе, а не только о своей непутёвой команде, которых уже невесть сколько на себе тащит. Что Толя решится-таки на психотерапию, чтобы вырвать себя из лап теней прошлого, говорящих голосами его родных. Что Оля благополучно пройдёт аттестацию и долго-долго ещё будет привыкать к обращению «товарищ капитан». А она сама – просто скажет в загсе самое короткое и простое слово и наконец почувствует, каково это – когда любимый человек надевает тебе на палец обручальное кольцо. Вот только от нынешних реалий до всего этого кажущегося таким иллюзорным вроде бы простого счастья – как до Марса на самокате. Неужели это когда-нибудь ещё будет хотя бы теоретически возможно? Толя просто из последних сил уговаривает самого себя не взорваться, не разгромить здесь всё к чёртовой матери и не напугать, боже упаси, совершенно не виноватых в его тупости и никчёмности подруг. Сейчас от полного погружения во всепоглощающую ненависть к себе его удерживает лишь необходимость расследовать дело. Он не сделал ничего, чтобы предотвратить гибель Витьки. Он отчаянно надеется, что хотя бы Машу ещё не постигла та же участь. Так он хотя бы сможет выполнить, получается, последнюю волю старого товарища. Если его медлительность и бестолковость опять к чему-нибудь фатальному не приведёт. Толя совершенно не заморачивается над тем, как он себя сейчас чувствует. Какой там приступ прошлой ночью? Разве это было не в другой жизни? Честно говоря, он даже не может с уверенностью ответить на вопрос, где сейчас находится его ингалятор. Не до того ему совершенно. Тут убийц Витьки разыскать и задержать надо, чтобы они своими бандитскими ручищами хотя бы до его девушки не добрались. Двое экспертов и примкнувшая к ним на добровольных началах старлей полностью погружены в работу. Иногда поглядывают друг на друга с болью и безысходной какой-то тоской – но тут же отводят глаза. Сейчас не время для личного. Ни о чём, помимо улик, баз и контактов фигурантов дела они не говорят. И каждый – включая готовящего секционный стол в морге Артёма – цепляется за собственную тонкую соломинку, чтобы не утонуть в такой привычной для всех них трясине самообвинений. Каждый понимает, что этот бесконечный круговорот вины нужно немедленно разорвать. Вот только как? И кто сделает это первым?