Возвращение

День похорон был серым и безжизненным. Мелкий дождь моросил с самого утра, превращая землю в липкую грязь. Хуго стоял рядом под чёрным зонтом, его безупречный костюм и собранные волосы делали его похожим на скорбящего аристократа. Вивиан в чёрном платье с вуалью смотрелась хрупким призраком. Я же чувствовал себя пустой оболочкой, механически повторяющей движения. Гроб опускали в землю, а я не мог оторвать глаз от этой ямы во влажной земле. Казалось, вместе с Риной в неё опускают и последние остатки меня самого. После церемонии я отправился к могилам Корин и Эллен. Оставил на камнях небольшые пакетики со сладостями. Это была беспомощная попытка сохранить связь, которая уже оборвалась. Следующие дни слились в одно сплошное полотно боли. Я почти не спал, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, где зелёная бездна поглощала Рину снова и снова. Днём я скрывался в подвале логова Пересмешников, находя забвение в изнурительных тренировках. Подвал стал моим личным адом. Воздух был спёртым, пахло пылью и потом. Я часами бил по тяжелой груше, пока протезы не начинали гудеть от перегрева. Руки покрывались синяками и ссадинами, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Каждый удар был попыткой выбить из памяти её улыбку, её голос, тот последний крик... Иногда я брал клинки, ножы, всё что могло резать и отрабатывал атаки на манекенах, представляя на их месте того эфириала, меровских приспешников, всех, кто был виновен в её смерти. Движения были отточенными, смертоносными, но пустыми. Я стал идеальной машиной для убийства, но душа во мне вымерла. Я начал постоянно ходить на вылазки в каверну. Любые, даже самые опасные. Риск стал новым наркотиком. В кавернах, среди эфириалов и бандитов, я на время забывался. Адреналин заглушал голос разума, шептавший о том, что я должен был умереть вместо неё. Я бросался в бой первым, принимал на себя самые рискованные атаки, будто надеясь, что одна из них наконец положит конец этому внутреннему аду. Хуго и Вивиан молча наблюдали за моим саморазрушением. Иногда я ловил на себе его тяжёлый взгляд, но он не вмешивался. Дни превратились в рутину: подвал, задание, несколько часов беспокойного сна, и снова подвал. Так прошло несколько недель. Однажды ночью я снова оказался в подвале. Руки уже онемели от боли, протезы издавали тревожный гул, но я не останавливался. Пот заливал глаза, дыхание стало прерывистым. Я не заметил, как дверь открылась. — Довольно. Его голос прозвучал тихо, но я услышал его сквозь гул в ушах. Я не обернулся, продолжая бить по груше. — Я сказал, хватит! — его рука легла на моё запястье, останавливая замах. Я попытался вырваться, но его хватка была стальной. — Оставь меня! — прошипел я, оборачиваясь. Хуго стоял рядом. На нём был простой тёмный свитер, на лице — ни тени насмешки, только усталая решимость. — Нет. Посмотри на себя. Ты дрожишь. Твои протезы вот-вот выйдут из строя. Ты хочешь сломаться окончательно? — А что, если я хочу? — выкрикнул я, и голос сорвался. — Может, я заслужил это! — Заслужил? — он резко притянул меня ближе, и его глаза вспыхнули. — Ты думаешь, это то, чего они хотели? Чтобы ты загнал себя до смерти в каком-то подвале? — Они мёртвы! — крикнул я в ответ. — Их больше нет! А я... я должен был... — Должен был что? — он не отпускал мою руку. — Умереть вместе с ними? Это не тот путь по которому стоит идти, Ликаон. Не тот. От этих слов во мне что-то надломилось. Вся ярость, всё отчаяние вырвались наружу. Я попытался вырваться, но он был сильнее. — Они верили в тебя, — его голос стал тише. — Рина верила в тебя. И ты предаёшь их память, уничтожая себя. Он наконец отпустил мою руку. Я пошатнулся и прислонился к груше, пытаясь перевести дыхание. В глазах потемнело от усталости и боли. — Пойдём, — он повернулся к выходу. — Ты будешь пить чай. Слушать. А потом — отдыхать. Возражения не принимаются. На кухне он налил мне крепкого сладкого чая. Я сидел, сжимая чашку дрожащими руками, и не мог поднять глаз. — Я не буду говорить, что ты не виноват, — начал он. — Ты не услышишь. Но я скажу то, что ты забыл. Он отпил из своей чашки. — Ты ищешь наказания. Но настоящее наказание — это жить. Помнить. И делать то, что должны были сделать они. — Что я могу сделать? — я с горькой усмешкой посмотрел на него. — Я уже всё потерял. — Нет, — он покачал головой. — Ты потерял их. Но у тебя осталась причина бороться. Месть. Он положил на стол потрёпанный блокнот. — Мер не просто бросил вас. Он продал вас Ликующим. Он знал, что в той каверне вас ждёт смерть. Я взял блокнот. Страницы были исписаны его аккуратным почерком, повсюду — фотографии, выписки, схемы. — Почему... почему ты всё это собирал? — Потому что люди вроде него — язва этого города, — он пожал плечами. — И потому что я ненавижу, когда несправедливость остаётся безнаказанной. Я перелистывал страницы, и с каждым новым фактом ярость внутри застывала, превращаясь в холодную, твёрдую решимость. — Что мы будем делать? — спросил я, закрывая блокнот. — Мы уничтожим его, — в его голосе не было ни капли сомнения. — Но не просто убьём. Мы отнимем у него всё. Власть. Репутацию. Будущее. Так же, как он сделал с тобой. Он встал и подошёл к окну. — Но сначала тебе нужно восстановиться. Не только тело. Тебе нужно снова научиться думать, как лидер. Планировать. А не просто бросаться в бой. Я кивнул.Впервые за долгие недели в груди появилось не просто чувство вины, а нечто реальное. Цель. Дорога была длинной, и я был готов пройти её до конца.